Война бушует уже три недели, и на душе — мрак. Точь-в-точь такой, как сейчас за окном. Снег давно растаял, и в новогоднюю ночь на землю не упало ни снежинки. Последний лёд растаял вчера. По Питеру пронёсся ураган автомобильных аварий. В травмпунктах от напора страждущих едва не треснули стены.

По городу было не проехать и не пройти. Под слоем воды бугрился какой-то дьявольски скользкий лёд. Даже я, бывший каскадёр, не мог устоять. Ноги разъезжались, и я едва не сел на мужской шпагат. Ладно, что не пришлось вчера ехать на задания. Персонал разошёлся по домам, а я устроил себе мыслительный день.

Сегодня, поглядывая на разъезженную, вытаявшую из-под снега землю, на свинцовые волны Финского залива, я прикидываю, что надо сделать в предпраздничный вечер. Но мысли уходят в сторону. Я думаю о чеченской войне, которую так ждали ряженые под казаков бандиты. Кроме того, я понимал, что Ковьяром и Косаревым заниматься далее бессмысленно. По сообщениям агентуры Гая, они с концами исчезли из Владивостока.

Об этом я узнал одиннадцатого декабря. По радио как раз передавали сообщение о том, что в семь часов утра федеральные войска тремя колоннами вошли на территорию Чечни. И подумал: «Всё, началось безумие на многие годы! Скоро в Россию пойдут «цинки»*. Я ведь знаю Падчаха, его людей. Они лапки кверху не поднимут.

Теперь мальчишки-срочники* будут гибнуть во имя державных амбиций тех, кто никогда не понюхает пороха. Им до фени все эти страсти по поводу веры и языка, территорий и имущества, но всё равно придётся погибать. Ни один «патриот» не сунет нос туда, где стреляют, а их кости уйдут под снег, под землю. Будут шуметь сборища в Москве и на Северном Кавказе. А ветер — не по-зимнему тёплый, влажный — заиграет играть знамёнами и хоругвями, засвистит над фуражками и папахами…»

Но он не высушит слёз на лицах солдатских матерей. И не согреет неурочное тепло нашу Оксанку, которая живёт сейчас на объекте ФСК. Когда-то Проша Гай готовил её там к «погружению». Теперь приходится решать совсем другие проблемы. Оксана проходит реабилитацию после перенесённых стрессов и насилия, почти не спускает с рук Октябрину.

До сих пор мать не верит, что дочь рядом, и всё кончилось. Даже, несмотря на возражения врача, спит с ребёнком в одной постели. По счастью, операцию делать не пришлось. Но сможет ли Оксана снова стать матерью, пока неизвестно. Да и не до того сейчас — лишь бы с ума не сошла окончательно.

Я был в гостях у Оксаны десять дней назад. Но не стал ничего говорить об исчезновении Ковьяра и Косарева в ночь на одиннадцатое. Прохор шёпотом рассказал, что с огромным трудом, усилиями лучших специалистов, удалось купировать ситуационный параноид. Только после этого Оксане смогли доверить ребёнка.

В течение пятнадцати дней она колотилась в бреду. Орала со страху, боялась каждой тени. Готова была выброситься из окна, головой разбив стекло — лишь бы больше не попадать в плен к бандитам. Оксанка хватала стулья, швырялась ими во всех, кто пытался войти к ней. Пришлось забрать из комнаты всю мебель, заставить больную спать на полу. За ней всё время наблюдали, чтобы не случилось суицида.

Ужас переполнял всё существо отважной доселе девчонки, сочился из каждой поры. Оксана твердила, что никому не позволит даже приблизиться к себе. Прохора Гая и его сотрудников тоже не узнавала. Ей везде мерещились бандиты — то дальневосточные, то ставропольские. А потом всё внезапно кончилось — морозной зимней ночью. Было очень тихо, и падал лёгкий снежок с сосновых ветвей. Оксана крепко заснула, а потом начисто позабыла о своих галлюцинациях.

Я с удивлением услышал, что она совершенно не помнит, как вопила диким голосом и стучала головой о стены, пыталась вскрыть себе вены и удавиться поясом от халата.

— Доктора сказали, что это — вполне объяснимая реакция, — добросовестно объяснил мне Гай. — Ложные узнавания на высоте психоза вполне характерны для её болезни. Развивается такое состояние именно в результате длительного переутомления, бессонницы, соматического ослабления, необычности внешней обстановки. Всё это в анамнезе присутствовало. Короче, я виновен, мне и отвечать. Будь уверен — я Оксану отсюда не выпущу, пока окончательно не поправится…

— И чем такой бред может закончиться? — с опаской спросил я у Прохора. — Вылечится или хроником станет?

— Прогноз благоприятный. Такие параноиды, обычно, кратковременны. При выведении больного из травмирующей обстановки бредовые идеи пропадают. Оксана обязательно успокоится. А потом или забудет всё, или предпочтёт молчать об этом. Хорошо бы забыла, конечно.

А сейчас на часах восемь вечера. В углу моего кабинета мерцает гирляндой элегантная серебристая ёлочка. Жалюзи я закрыл — не на что смотреть в темноте. Одна только грязь блестит. Сварил себе кофе по-фински, чтобы прояснилось в голове. На моей памяти такого Нового года не было. Хоть на одну ночь, но снег покрывал землю — как праздничный стол скатертью.

А сейчас и природа взбесилась — под стать людям. Может быть, на Фонтанке веселее — там отец, Изольда Кимовна, дети. Но я должен срочно переговорить с Кларой Шамановой — подружкой покойной Дайаны Косаревой. Да, настоящей сестры Эдуарда уже нет на свете. Ничего с её лечением не вышло. Как только Прохор отпустил девчонку с объекта, она тут же кольнулась морфином и превысила дозу. Нашли её через день, в постели — уже окоченевшую, худую, как мумия.

Похоронили Дайану рядом с родителями. И семья воссоединилась. Не знаю, радоваться за них или переживать. Лучше бы, конечно, все были живы. Хорошо одно — Прохор успел разговорить Дайану относительно стекляшки, найденной около трупа Антона Аверина. Девчонка опознала вещицу с первого взгляда. Именно такие стразы украшали джемпер Клары Шамановой. Подруга Дайаны занималась торговлей финской мебелью в Питере.

На вопрос Гая, знакомо ли Дайане имя Антона Аверина, то кивнула. Да, у Клары недавно завёлся дружок, сын профессора. Влюбился в Кларку до потери пульса. Работал банщиком в Сестрорецке, парил «крутых» ребят. При последнем разговоре Клара сказала Дайане, что Антоху замочили. Вроде бы, за долги, но толком она ничего не знает. Тело случайно нашли в Лахтинском Разливе.

Судя по всему, Клара не подозревала, что именно около тела и нашли сорванную с её джемпера стекляшку. Это было засвидетельствовано многими, и попало в протокол. Значит, Аверин был ещё жив, когда оказался напротив нашего офиса. И Клара была рядом с ним. Так что о причинах убийства она знала куда больше, чем изображала.

Скорее всего, Шаманова помогла убийцам выманить бой-френда в укромное местечко. Профессорский сынок не пошёл бы туда без уговоров любимой девушки, расположением которой очень дорожил. А если Клара в момент смерти Аверина находилась рядом с ним, она может рассказать много интересного. По крайней мере, окончательно прояснить обстоятельства, при которых всё произошло.

Дайана давала показания на объекте ФСК, поэтому предупредить кого-то, помешать нам не могла. Действительно, Антон Аверин был наркоманом со стажем. Несколько раз лечился, но потом срывался вновь. О нём Дайана и упоминала осенью, когда говорила, что боится нападения.

Клара сама нюхала кокаин. Бывало, что занимала деньги у Аверина. Он потратился, попал на «счётчик». И, в конце концов, погиб. Дайана дружила с Кларой лет пять. Познакомились они в круизе по Средиземному морю, где обе были с родителями. Потом перезванивались, ездили друг к дружке в гости.

Странно, но, расследуя дело Ковьяра, мы натолкнулись на следы совершенно, казалось бы, постороннего преступления. А вдруг встреча с Шамановой позволит узнать что-то новое о Ковьяре и Косареве? Шансов на это ничтожно мыло — ведь Дайана с братом не общалась. Но попытка — не пытка. Так или иначе, но я поставлю точку в истории жизни и смерти осточертевшего мне Антона Аверина, пусть даже и отказал его отцу в помощи.

Самое интересное, что Дайана совершенно не удивилась такому вопросу Гая. По её мнению, подполковник ФСК мог знать всё. Прохор в лоб спросил об Аверине и получил такой же бесхитростный ответ. Когда Дайана опознала украшение с джемпера Клары Шамановой, нам с Гаем всё стало ясно. Дайана, не ломаясь, назвала адрес и телефон питерской подружки. Та жила на проспекте Наставников — рядом со станцией метро «Ладожская».

Все эти сведения Гай передал мне двадцатого декабря — из рук в руки. Тогда же он предъявил мне очнувшуюся от параноида Оксану и сообщил о кончине Дайаны. Между прочим, Гай хоронил покойницу на свои кровные, потому что делать это больше было некому. Сдавать труп в мединститут, как предлагали в морге, Прохор не пожелал. Всё-таки Дайана была ему не чужая — некоторое время они работали вместе.

Никого из многочисленных приятелей и подружек Дайаны у гроба не было. Тело захоронили поздно вечером — так пожелал Гай. Ему совершенно не хотелось «светиться» у гроба при посторонних. После этого он «пробил» адрес Шамановой в Питере. Дайана сказала правду. Клара проживала в четырёхкомнатной квартире вместе с родителями и бабкой по матери. Телефон был установлен там же.

Пересекались мы с трудом. То Прохор отсутствовал в Москве, то я. После того, что случилось в Братеево, нам с Брагиным пришлось срочно выметаться из Москвы. Убийство семерых человек в квартире «Южного двора», как и предполагалось, повесили на Артемия Синицу. Тот, впрочем, сразу во всём признался. Поскольку милицию вызывал он по мобильному телефону Падчаха, ему оформили явку с повинной и пообещали скостить срок.

Я привёз пострадавшую пару на Сухаревку, сдал в «Склиф». Разумеется, ничего там не рассказал. Мол, подобрал мужчину и женщину на улице, где они «голосовали». Что с ними было, пусть сами расскажут. Как я и ожидал, Падчах вскоре исчез в неизвестном направлении. Оксана ещё некоторое время провела в клинике, откуда Гай забрал её на объект.

Само собой, из больницы не выводилась счастливая Липка, приводила туда братьев. На объект ФСК их, разумеется, не пускали; взяли только Октябрину. Падчах пожелал встретить войну вместе со своим народом, но Оксане дал самое твёрдое обещание вернуться за ней — если выживет. При Липке и братьях, а также при Падчахе Оксана ещё как-то держалась. Но на объекте её заколотили приступы. В тишине и покое на неё нахлынули кошмарные воспоминания и панические мысли.

За то время, что мы ехали из Братеево, Оксана рассказала, каким образом спаслась. По просьбе Филиппа Готтхильфа, его давний друг разыскал проститутку Яху в борделе известного в Стамбуле Сулеймана Аюб-оглу. По фотографии опознал в ней Оксану, после чего сделал вызов. А на следующий день передал хозяину интим-империи нужную сумму и забрал девчонку к себе на виллу.

Оттуда, через Батуми, они опали в Абхазию. Там чеченцев чтили как освободителей — их батальон прославился во время войны с Грузией. В знак признательности Падчаха и Оксану бесплатно провезли до реки Псоу, потом доставили в Сочи. Уже оттуда влюблённые вылетели в Москву. Они поселились на «Южном дворе» исключительно по инициативе Падчаха, который всегда тщательно соблюдал конспирацию.

Но никому и в голову не пришло бы, что в том доме найдётся несколько придурков, которые посмеют поднять руку на такую важную персону. Наверное, виной тому были чужие документы. Беду ждали с одной стороны, а она пришла с другой. Поскольку Падчах не имел конфликтов в левобережье Терека, он без опаски открыл дверь соседям по элитному дому, пригласил их за стол. Не знаю, планировали они нападение, или всё произошло внезапно. Может, просто напились и захотели красивую женщину. А уж предлог найдётся всегда…

Одиннадцать дней назад Оксана выглядела неплохо. Раны почти зажили, синяки сошли. Она много смеялась, прижимая к себе семимесячную Октябрину. Та уже вовсю лопотала отдельные слоги — «ма», «па», «ба» и почему-то «ля».

Я разговаривал с Оксаной в мансарде дома и думал о том, что ей довелось пережить нападение всех трёх типов насильников — злобных, властных и садистов. Вернее, последние двое были в единственном экземпляре. Но и того хватило, чтобы молодая мать пережила жесточайший нервный срыв.

Игорь Диомидовский не зря посещал притон мадам Марины — он был настоящим садистом. Удовольствие получал не от самого процесса, а от издевательства над жертвой, от её унижения. И насиловать Оксану он полез не столько от нормального желания, сколько для того, чтобы вызвать выкидыш. Оксана это почувствовала и включила неведомые её самой резервы организма.

Диомидовский, богатый и влиятельный, был уверен, что за бедную девушку ему ничего не будет. Всё замнут и скажут, что шлюха сама виновата. И Оксане ничего не оставалось, как загрызть подонка — другой возможности спасти ребёнка у неё просто не оставалось.

Вадим Гуляев, бандит из Владивостока, принадлежал к типу властного насильника. Он стремился к завоеванию и подчинению жертвы, но не к тому, чтобы причинить ей боль. Кроме того, он пытался заслужить любовь Оксаны, то есть Дайаны Косаревой. Дарил цветы, ухаживал, сопровождал на прогулках — всё ради достижения цели. Оружие он использовал для того, чтобы напугать «тёлку» до полного онемения. Убивать, разумеется, не хотел.

Такие насильники всегда ведут светские разговоры с жертвой, оказывают навязчивые знаки внимания. Скандала совершенно не хотят, огласки — тоже. Вадим даже с некоторой нежностью относился к мнимой сестре Эдика Косарева. Но всё-таки он был насильником, и Оксана снова пошла ва-банк. Теперь уже её девочке ничего не грозило, но стать вещью, очередным трофеем бандита она не пожелала. И снова произошло убийство — на сей раз, из пистолета.

Возможно, всемогущий Гуляев ощущал своё убожество, переживал какие-то комплексы, пусть даже глубоко запрятанные. Он стремился избавиться от неприятных ощущений и мыслей с помощью любовных побед.

И, наконец, к типу злобных насильников относились бандиты из Братеево. Пользуя всемером одну женщину, они применяли избыточную силу, вели себя неоправданно жестоко. Физические и словесные надругательства, никаких намёков на жалость к уже поверженному противнику — молоденькой девчонке, которая говорила им о своём младенце. «Нагаечники» же продолжали с хохотом глумиться над ней — даже связанной.

Многократные сексуальные акты и непрерывные устные оскорбления произвели на Оксану куда более худшее впечатление, чем вместе взятые Диомидовский и Гуляев. Действовала компания импульсивно, заранее не готовилась. Они пытались в лице двоих пленников отомстить кому-то другому. Все были неудачниками по жизни, ни в чём, даже в бандитизме, не преуспевшими.

У такой публики неимоверно развито чувство стаи — в одиночку каждый из них на такое вряд ли пошёл бы. Выпендривались друг перед другом — кто больнее ударит, сильнее оскорбит. И взвели сами себя до такого градуса, что превратились даже не в зверей, а во что-то совсем ужасное. Вот тут уже — ни на йоту интеллекта, изощрённости и потаённых желаний. Цель одна — растолочь в отбивную…

Я не могу забыть Оксанку — худую, бледную, перепуганную, с косичкой за спиной. Она сидела в кресле на мансарде, прижимая к себе Октябрину. Странно, но ребёнок, оставшийся без матери на два месяца, ни разу не болел. И только вечером первого декабря начал истошно кричать, словно переживания мучения Оксаны — там, в Братеево.

Перед Новым годом мадам Ульянова вылизала весь офис. В помещениях ещё пахло моющими средствами. Надо было, пока никого нет, принять душ и переодеться, чтобы потом не тратить на это время. А уже после беседы с Кларой Шамановой сразу ехать на Фонтанку, к семье. Но что-то меня удерживает. Стоит дождаться Светку Ружецкую. Она согласилась встречать праздник в офисе, на дежурстве. Конечно, дети — Богдан и Марьяна — будут с ней. Нельзя допустить, чтобы клиенты ушли к конкурентам, не дождавшись, пока в нашей фирме снимут трубку.

В половине девятого вечера стало совсем темно. Снега так и не было, фонари горели тускло. Глухой зимней ночью на окраине города я чувствовал себя тревожно. И это несмотря на то, что находился в родных стенах, под надёжной охраной. Володька Маяцкий, давний мой друг и коллега, обещал именно сейчас привезти Клару в офис. Но почему-то их пока нет, и звонка по телефону — тоже.

О встрече я договорился лично с Кларой. Позвонил на проспект Наставников, напустил туману. Попросил приехать, но напрямую ничего не сообщил. Разговор, понятно, не телефонный. Надо побеседовать в надёжном месте, где никто не увидит и не подслушает. Клара Шаманова, как я понял по голосу и тону, сильно струхнула и внезапно охрипла. Она очень часто сглатывала слюну, но встретиться согласилась без колебаний.

Володька Маяцкий — калач тёртый. У нас с ним отработаны правила поведения в нештатных ситуациях. Если Клара Шаманова внезапно отказалась от встречи, Володя должен немедленно известить меня. Если её не оказалось дома — тоже. Я отправил Маяцкого на джипе «Мицубиси-Паджеро», а для себя оставил в гараже любимый «Чероки». Кто знает, может быть, мне придётся выезжать на проспект Наставников. Если Маяцкий не выйдет на связь, значит, он полностью лишён такой возможности. Даже если ему пришлось возвращаться пустым, должен предупредить. И в случае задержки подать сигнал с дороги.

Остаётся десять минут. Если до тех пор всё будет тихо, надо принимать меры. Я зажал в кулаке пулю, извлечённую из собственного сердца — лучший талисман. И про себя попросил Судьбу о милости. Конечно, хочется надеть праздничный костюм с вишнёвым пиджаком, и уже в таком виде приехать домой. Но я пока мешкаю, потому что не знаю, куда подевались Маяцкий с Шамановой. Одно знаю — друг не может подвести меня без вмешательства злых сил…

На всякий случай, я достал из сейфа кобуру с «кольтом» и переобулся в высокие непромокаемые кроссовки. Сглупил, конечно, наметив встречу на вечер тридцать первого декабря. Мог бы домашними делами заняться, или в Москву позвонить, поздравить друзей и подруг. Липка, конечно, ждёт, да Оксана тоже. Правда, мы говорили вчера. Моя новая пассия щебетала в трубку, как они с братьями красят орехи на ёлку золотой краской, и мастерят другие игрушки, даже свечки — так у них принято.

Оксану на праздник Гай тоже привёз домой. И теперь всё семейство занято тем, что готовит сюрприз крохотной Октябрине. Ведь это — первый Новый год в её жизни, и нужно устроить ребёнку какое-то необычное волшебство. Правда, я не знаю, что там можно понять в семь месяцев, но, разумеется, не возражаю. Вроде, Прохор и Виринея Гай предложили объединить усилия, и собраться новогодней ночью двумя семьями. В таком случае, попотеть придётся. Детей за столом будет много, и всех надо как-то развлекать.

Чёрт возьми, до сих пор Маяцкий с Шамановой не приехали! А уже без двадцати девять, и нужно как-то определяться. При Володькиной точности это невозможно, если с ними ничего не случилось. Значит, дело не заладилось, и надо звонить в машину. У них там есть мобильник.

Я включил радио и услышал, что армейские части прорвались к центру Грозного. Почему-то стало тоскливо. Не верилось в такую быструю победу. Даже защемило сердце — в который раз да день. Потом вспомнил Эфендиева, о котором давно ничего не слышал. Вот ведь человек — только что потерял руку, и опять отправился на войну. Только сказал, что стрелять может и левой. Те бандиты в Братеево не знали, что правой рукой Падчах особо не дорожит — повредил её много лет назад, в Казахстане.

Что касается самой казачьей группировки, то она занималась не столько политикой, сколько не совсем чистым бизнесом. И средствами они располагали не маленькими. Меня же интересовало только одно — причастны ли убитые Артемием Синицей к делам Ковьяра. Оказалось, что нет, и я успокоился. Значит, всё действительно было случайно. Конечно, Оксане и Эфендиеву от этого не легче, но всё-таки не нужно теперь пугаться каждого куста.

Гай взял эту группу в разработку и выяснил следующее. Станичники служили прикрытием для весьма серьёзных махинаций. У их хозяев имелись обширные связи в банковских кругах, среди сотрудников силовых структур, промышленников и прочих высокопоставленных лиц. Но предприниматели где-то прокололись, и крайним решили объяснить того самого типа с бородкой, а также его людей.

Избежать судебного преследования они могли, лишь выплатив миллион долларов. Пятьсот тысяч они наскребли на малой родине — с помощью разномастных ультраправых организаций. А вот со второй половиной суммы вышел конфуз. Им пообещал поддержку какой-то коммерсант, якобы генерал КГБ в отставке. В настоящем это был потомок княжеского рода и видный деятель астраханского казачьего движения.

Станичники получили от него «честное генеральское слово» и стали ждать. Но, разумеется, ничего не дождались. «Генерала» замели вместе с охранником, вооружённым скорострельным автоматом А-91. Надежды на щедрую помощь оказались похоронены. А что было дальше, уже известно. Прибыв в Москву, банда стала искать объект для рэкета. Таковым и оказался Падчах, в недобрый час остановившийся на «Южном дворе». Возможно, у группировки был информатор, который сообщил о прибытии чеченца с супругой.

Меньше всего мне хотелось, чтобы люди Падчаха явились в Москву наводить спрос. Потому и придумал я эту нехитрую комбинацию, для которой удачно нашёл исполнителя. Те семеро мертвы, причём убил их восьмой член банды. На эту мысль натолкнул меня собственный опыт. Такое уже случилось в Питере, на Петроградке, когда паренёк по имени Нариман Мусафиров расстрелял собственную же группировку воркутинцев. Теперь же чеченцам не придётся мстить. А Артемию Синице они, напротив, должны быть благодарны. Впрочем, теперь их умы прочно занимает война, перед которой меркнет всё…

Нет, хватит, надо искать Володьку с Кларой! Там явно что-то случилось. А мы ведь собирались здесь посидеть с охранниками, проводить Старый год, поприветствовать Новый. Теперь, конечно, ничего не получится. Я редко хочу выпить, но сейчас прямо под горло подступило такое желание. И — нельзя! Может быть, сейчас придётся прыгать за руль «Чероки».

Но бутылка, в любом случае, меня ждёт. Это — напиток из полутора десятков сортов виски, каждому из которых больше восемнадцати лет. Элитарный продукт, вроде французского коньяка «Луи-Трез». Даже в Шотландии, откуда мне его привезли, подаётся только избранным. А мой отец, тонкий ценитель выпивки, все уши прожужжал — хотел попробовать. Потому и оставил я бутылку в агентстве — чтобы Герман Рудольфович не уничтожил её раньше времени.

Расхаживая по кабинету из угла в угол, я кусал губы, не зная, что предпринять. Если позвонить в машину, можно всё испортить. Лучше, конечно, если Володька обнаружится сам. Хорошо, что Франсуаза не сумела вырваться на эту ночь, а то сейчас скучала бы на Фонтанке. Обещала навестить меня позже, когда закончит свои дела в Париже. Она участвует в съёмках фильма о работе репортёров в «горячих точках». В том числе и у «Белого Дома», откуда Фрэнс ежедневно перегоняла репортажи.

Конечно, хотелось бы хоть сегодня расслабиться. Но, похоже, не выйдет. Ладно, что до Нового года нашли Оксану, даже привели её в себя. Немного странно, что она согласилась стать четвёртой женой Эфендиева. Впрочем, это — её дело. Семье надо как-то жить. И хорошо будет, если это бремя Падчах с меня снимет. Не нужно, было, конечно, вестись на Липкин шантаж. Но теперь поздно жалеть — фарш назад не промелешь. Придётся выдавать девчонку замуж, чтобы прикрыть наш грех…

Я, против воли, ждал, когда в кромешной тишине зашумит мотор джипа, и мощные фары позолотят оконные стёкла. Я и пенять за опоздание не стану — лишь бы нашлись! Придётся вести допрос и одновременно выпивать. Ничего — так даже лучше, больше доверия. Я решил использовать свои телепатические способности. Представил, как по пустынным грязным улицам несётся джип. А в нём — Маяцкий с не знакомой пока девицей. Почему-то я решил, что она одета в кожаное пальто с чернобуркой, хотя ничего об этом не знал. И вдруг зазвонил телефон! Я кинулся к столу, опрокинув кресло.

— Да, слушаю! — Я был уверен, что это именно Маяцкий. И не ошибся.

— Андрей, у нас, похоже, огромная проблема. — Володька не стал тратить время попусту. — Мы сейчас на Наличной улице…

— Что вы там забыли?! — взвился я. — Такой крюк сделали, а я жду, как дурак! Клара с тобой?

— Со мной, конечно. Мы едем к улице Кораблестроителей…

— «Хвост» за вами, что ли? — догадался я.

Если так, то Маяцкий поступил правильно. Тащить «хвост» в офис он не имел права.

— Пришлось в начале Приморского проспекта свернуть на Ушаковский мост. И там, через Петроградку, уйти на Васькин остров, — подтвердил мои мысли Володя. — Но никак не оторваться. Понимаешь? Без помощи нам не обойтись…

Я слышал женский голос — видимо, Клары Шамановой. Она говорила в нос, как многие современные девицы — то ли от слёз, то ли от аденоидов*. Я ведь беседовал с Кларой по телефону. И потому узнал её сейчас.

— За нами джип идёт, — продолжал Маяцкий. — Вроде бы, «Гранд-чероки». Хотят прижать к заливу. Грамотно загоняет, с-сука…

Маяцкий изо всех сил сдерживался. Но я понял — дело совсем худо. Кто-то, вероятно, не желает, чтобы мы встретились с Кларой. Да чего Володька тянет — надо на помощь звать!

— Где вы конкретно? — Я уже соображал, кто бы мог выехать на Васькин остров. Эх, не надо было под Новый год всё затевать, но чего теперь?…

— К Морской набережной иначе не прорваться. Попробуем по берегу. Не знаю, получится ли…

Маяцкий, вроде, отключился. Но потом в трубке снова возник его голос.

— К «Прибалтийской» еду. Может, там кто-помешает этим уродам…

И всё — тишина. Правильно, их загнали, как волков. С Васильевского острова так просто не вырвешься. А сейчас даже на джипе по побережью никак не смыться. Жаль, что льда нет — только волны ходят. Теперь преследователям осталось как-то остановить наш джип. Например, выстрелить по колёсам. Или, нагнав, просто прикончить обоих. В первую очередь, конечно, Клару.

Интересно, где к ним прицепились? В Красногвардейском районе, или позже? Маяцкий сделал рывок через Ушаковский мост. Уводят их от Лахты. Он не отвечает, сколько я ни пытаюсь связаться. Значит, нужно немедленно ехать к «Прибалтийской», поднять там всех на ноги. Ведь это я послал Володьку за Кларой, на ночь глядя! А на Суздальском проспекте его ждут жена и два сына. Сейчас сидел бы с ними под ёлкой, нюхал вкусные запахи из кухни, смотрел телевизор.

А теперь, возможно, вообще не вернётся. Или окажется на Новый год в больнице, что тоже паршиво. Одно хорошо — я не переоделся в праздничное. Осталось только схватить куртку, взять оружие и прыгнуть в джип. Не было ещё случая, чтобы я так проклинал этот любимый всеми праздник. Никого из агентства не вытащишь, особенно срочно. Пока станут раскачиваться и собираться, необходимость в помощи отпадёт.

Надо было, конечно, выделить на это время какие-то резервы. Но кто знал, что в такое время станут преследовать джип? Неужели эти ублюдки даже Новый год не справляют? Но делать нечего — буду исправлять положение. Нельзя допустить, чтобы Надежда Маяцкая стала вдовой, а их дети — сиротами. Из-за какой-то шлюхи аверинской…

Конечно, трудно мобилизоваться и действовать в одиночку. На такие операции мы всегда выезжали группой. Ведь неизвестно, сколько их там, в джипе. «Гранд-чероки» спокойно пять-шесть человек вмещает.

Кто спорит — и действую на грани фола. Надо бы кого-то взять с собой для страховки. Только кого? Ребята разъехались до пятого числа. В том числе и Ромка Брагин — решил навестить семью в Смоленске. Будь всё на сутки позже, пригласил бы кого-то из питерцев. Но сегодня — глухо, как в танке. Срывать охранников с вахты нельзя, да и не натасканы они на оперативную работу.

Надо принимать решение быстро — дорога каждая секунда. Володька Маяцкий — друг мне, даже брат. Мы вместе побывали в жутких передрягах. Я не имею права бросить его. Вовка-то не думал о своих интересах, когда бывал мне нужен. Да и Клара, видать, птица не из последних, если бандиты готовы из-за неё на такие подвиги. Наверное, много знает, не иначе. Если погибнет, всё унесёт с собой.

Я прихватил с собой пистолет и скорострельный автомат А-91. Жаль, даже Севки Грачёва сейчас нет в Питере. Отправился в Сочи, к матери. Там тоже горе. Один племянник Севыча уже сгинул в Абхазии, а другой теперь оказался в Чечне…

Я проверил, не забыл ли чего в кабинете. О, одна радость — явилась Светка Ружецкая! Она как раз протирала стекло на портрете своего покойного мужа и моего друга. Её старший сын Богдан слушал радио, выпустив антенну чуть ли ни до середины приёмной. И я узнал, что, по сообщению агентства «Франс-пресс», на улицах Грозного горит много российской военной техники. Этому агентству можно было верить — одно время там работала моя жена.

Франсуаза и сейчас рвалась в Чечню, на горячее, но её не послали. Нашим детям не исполнилось даже двух лет. А ведь всякое может случиться. Девять дней назад там погибла американка Синтия Эльбаум. Она делала фотографии для продажи их в различные журналы, и попала под бомбёжку российской авиации.

Супруга ответила мне на это, что от судьбы не уйдёшь. Можно уцелеть на войне, а погибнуть в мирном городе. Но ради Юлека и Мани она отказалась от рискованной затеи. Интересно, где сейчас Падчах, как он себя чувствует? Насколько я знаю, чеченцы могут воевать и с одной рукой. Даже без ног, переползая с места на место, они стреляют по врагу. Вот, пожалуйста, горит много техники. А эти крикуны-патриоты на Пресне ни одного танка не сожгли, ни одного бэтээра. Побросали всё оружие и разбежались. А потом наврали, что им ничего не выдали…

Сын Эфендиева Мохаммад политикой не занимался — был классным автогонщиком. Вряд ли он сейчас усидит в Саудовской Аравии. Конечно, вернётся, забыв даже о вражде с Дудаевым. Его младшая сестра Сальма в середине декабря родила сына Султана. Иначе тоже последовала бы за братом. Я помню, как вели себя дети Падчаха, когда он находился в плену, в «подземке», и чуть не погиб там. Так что не одному мне сейчас кисло. И нечего жалеть себя — лучше в очередной раз рискнуть.

Светлана уже нарядилась в гипюровое платье с блёстками. Своей дочке Марьяне она заплела смешные «африканские косички». Увидев меня одетого, да ещё с автоматом, секретарша так и села на вертящееся кресло.

— Ты уезжаешь?! — испуганно спросила она. — А я думала — встретим Новый год вместе…

— Не выйдет, Светик, дело срочное возникло!

Я начал задыхаться ещё до того, как выехал в «Прибалтийскую». Вот сердце проклятое — зажало его некстати. Может, сразу вызвать туда ОМОН или спецназ? Захар-то Горбовский, вроде, в городе, и с ним можно связаться. Да и Петренко, кажется, не уехал на Украину. Так ведь поди пойми, что там происходит, на берегу? А вдруг Володька ошибся?…

— Так что с Новым годом, родные мои! — Я быстро перецеловал всё Мишкино семейство. — До полуночи могу и не вернуться.

— Куда хоть едешь, скажи! — дрожащим голосом спросила Светлана. — Опасно это? Вижу, что опасно!..

Молодец она, а я чуть не забыл! Она обязательно должна знать.

— Слушай и запоминай, — начал я. — Сейчас еду к «Прибалтийской». Что-то с Маяцким случилось. Он сказал, что находится на берегу залива. Если через час не позвоню, сообщи обо всём Геннадию Ивановичу Петренко. Даже Горбовского можешь побеспокоить — он разрешил. Скажи, что надо проверить квадрат около отеля, особенно — побережье. Там может быть вооружённая группа, в джипе «Гранд-чероки». Запомнила? Ближе к заливу!

— Запомнила. — Светка чуть не плакала. — Это так срочно?

— А ты думала? Поехал бы я туда перед самым Новым годом… Пока, ребята, побежал! Пожелайте мне удачи.

— Андрей, осторожнее! — вдруг отчаянно крикнула Светка. — Милый мой, береги себя… Господи, что творится! Даже праздник не справить культурно. Ладно, я всё сделаю, не беспокойся. И не гони очень — мало ли, что случиться может…

Последнее, что я увидел в приёмной, — лицо моего погибшего друга Михаила на портрете. Он смотрел на меня тревожно, но не скорбно. Даже, вроде, весёлая искорка мелькнула в его тёмных глазах. Он-то там, на небесах, знает, чем дело кончится. И сколько за Чертой моих друзей, родных! Неужели не заступятся, не помогут? Впрочем, я же знаю, что проживу до шестидесяти лет. А мне сейчас только тридцать семь.

Включив дальний свет, я промчался по улице Савушкина. Джип прыгал на трамвайных рельсах, как кузнечик. Скорее — на Ушаковский мост, через Петроградку… Эх, жаль, нет переправы прямо из Лахты, а как было бы здорово! А так — близок локоть, да не укусишь. Морская набережная — вот она. Кабы напрямик, пяти минут хватит. А так — ехать и ехать вкруговую. Пока до Тучкова моста доберёшься, да через весь Васильевский, Володьку с Кларой сто раз убьют.

Я верил свою звезду и нёсся, как угорелый. Редкие машины шарахались от меня в разные стороны. Совершая мгновенные обгоны, я думал о своём трагическом одиночестве этой тёмной пропащей ночью. Город был украшен, в окнах мерцали ёлочные огни — и всё выглядело нелепо среди луж. Вот это называется «закон подлости». Сам ведь выгнал ребят на короткие каникулы. У нас ведь не милиция — экстренные вызовы случаются крайне редко.

Жаль, что снега нет. Это — главная беда. Сейчас практически полярная ночь, и без белого фона ничего не видно. Фонари еле тянут, да и горят через один. И на душе такой же мрак. Где-то там, на юге, гибнут люди. И сам я, вполне возможно, не вернусь, что бы там ни предсказала мне цыганка Ливия.

Несколько раз я звонил в машину Маяцкому, но тот не отвечал. Значит, конец им, как это ни прискорбно. Убиты? Ранены? Захвачены? В любом случае, вся вина на мне. И даже хочется погибнуть, чтобы не отвечать перед Надеждой Маяцкой. Она меня и так давно уже тихо ненавидит.

Я пролетел через Петроградскую сторону, и в несколько мгновений миновал Тучков мост. Одно меня радовало — наледь растаяла. Асфальт уже шершавый, и даже как будто посыпан песком. На Васильевском заманчиво светились окна старых домов, помигивали, дразнили. Дескать, куда прёшь, псих? Надо на Фонтанку ехать, где семья тебя ждёт. Да и жене в Париж надо позвонить, поздравить. А ты сейчас им такой подарочек преподнесёшь, что они потом долго в себя не придут. Бандитов много, а ты один, и всех не выловишь. Только детей своих многочисленных сиротами оставишь. Дружок твой давно погиб, и нечего париться. Куда ему, с одним «макаровым», против автоматов?…

Сейчас кончится Малый проспект. За ним будет улица Беринга. По ней проеду до Нахимовской, а оттуда — прямо к отелю. Я слышу, как свистит рассекаемый моим джипом вал ветра. Вижу огни знаменитой гостиницы, чувствую солоноватое дыхание моря. Хорошо, что об опасности думать некогда — время поджимает. Через какую-то клумбу я вломился на берег залива. По линии прибоя, прыгая на сидении и матерясь, погнал от гостиницы к Голодаю. Фары я потушил вообще.

Мрак, протягивая холодные щупальца прямо сквозь стёкла, сжимал мне сердце. И не обычный страх это был, а тоска обречённого на смерть живого существа. Безлюдные кварталы Васильевского острова — с одной стороны, зимний ледяной залив — с другой. Как раз сейчас все сидят дома, готовятся. А на улицы выскочат уже после боя курантов. Будут пить шампанское, и пускать петарды, ничего не зная о нашей горькой участи…

Что впереди? Свинец в лоб? Сталь в живот? Четырёхугольная яма на Южном кладбище, рядом с могилами деда и матери? А позади — вся жизнь, которая почему-то не проносится перед глазами за один миг. Она уплывает за Неву, на Фонтанку, где светятся узкие высокие окна, золотится рябь на воде. А здесь — низкие тучи, серые волны, мусор на побережье.

Я остановил джип как раз вовремя. Ещё немного, и я влетел бы прямо в бок одному из двух мощных джипов. Рядом с ними стояла красная «Мазда». Вот у них фары горели, и в перекрестье лучшей, на песке, лежали два человека. А вокруг стояли шестеро. Я замер, с трудом перевода дыхание, и нечаянно сплюнул себе на кроссовки. Один из джипов был наш — «Мицубиси-Паджеро». Второй — действительно «Гранд-чероки». Все машины были пусты. Значит, я опоздал — расправа свершилась.

И вот теперь картины из прошлого пронеслись передо мной ураганом. Я снова видел, как познакомился с Володькой Маяцким, как привёл его на Литейный, взял в свою группу. Он уволился в знак протеста, когда меня сослали участковым в Красносельский район. А потом мы вместе искали детей, которых воровали для продажи «на органы». Я, Маяцкий и уже покойный Флориан Стенкулеску вызволяли из притона мадам Сильвии малолетних проституток, чтобы вернуть их в Питер. Я должен отомстить за него, обязательно должен — чего бы мне это ни стоило.

Мне лучше вообще отсюда не возвращаться, чтобы не смотреть в глаза Надьке и мальчишкам. А, значит, терять уже нечего. Если я сейчас дам в ту сторону очередь, сделаю больно только бандитам. Вот их бы уничтожать с помощью бомбёжек, как в Чечне! Ведь жить, дышать не дают, сволочи! Эх, много кого хотел я спасти, да не всегда это получалось. Но мстил обязательно — для успокоения собственной совести.

Я не знаю, кто такая Клара. Личность явно тёмная. Занимается сомнительным бизнесом. Но мне была нужна информация, которой она обладала. В частности, почему именно погиб Антон Аверин. Честно говоря, сейчас я жалел только о напрасно потраченном на неё времени. Чёрт с ней, с Кларой. Но вот Вовка Маяцкий… Он ведь погиб из-за неё. Или из-за меня?…

Да, я виновен. Но виновна и Шаманова. Видимо, она предупредила дружков о том, что поедет в агентство. Но не знала, что тоже будет уничтожена — как ненужный свидетель. Ведь я могу найти её ещё раз, а бандиты этого совсем не хотят. Они знали и время поездки, и марку машины. Не может быть, чтобы предновогодним вечером они глаз не спускали с Шамановой, и всё узнали сами. Девица, наверное, думала, что ей помогут избавиться от меня. Что ж, помогли — раз и навсегда.

Но чего они медлят? Почему не уезжают, оставив на берегу залива два трупа? Почему так беспечно курят, даже не потушив фары, не прикрыв огоньки сигарет ладонями? Неужели ждут меня? Допустим, они обшарили салон «Мицубиси», и ничего там не нашли. А потом решили передохнуть после трудов праведных и проверить, примчусь ли я сюда. Храбрые ребята, я ведь мог быть и с опергруппой. Это если Володька нечаянно не проговорился, что людей сегодня у нас совсем нет…

Как тихо вокруг! Только плещутся волны, и свистит ветер. Но странно — шум мотора моего джипа бандиты не услышали. А почему, интересно, они должны меня ждать? Не мог же Володька им перед смертью доложить, что звонил мне. Чего-то я не понимаю пока. Один из них наклонился к лежащим и стал что-то разглядывать или искать. Потом повернулся к другому — здоровенному бугаю в замшевой куртке на меху. Тот большим пальцем указал в землю. Первый бандит поднял автомат. Тоже мне, римские патриции! Но, раз они собираются стрелять, значит, их пленники живы! Или хотя бы один…

Кто же пока дышит — Маяцкий или Шаманова? А, может быть, оба? Во всех случаях, не дам их добить. Конечно, я больше хочу спасти Володьку. Но это уже как получится.

А после уже ни о чём не думал, кроме того, чтобы как можно дольше оставаться неуязвимым. Открыл огонь из автомата, припав на колено за своим «Чероки». Первым свою порцию свинца получил тот, кто собирался стрелять. А потом остальным стало уже не до пленников. Когда тот, с автоматом, рухнул рядом с обречёнными, остальные похватали свои «дуры». Не всем это помогло — ещё двое очень быстро отправились вслед за первой моей жертвой.

Значит, троих я сделал. Остались ещё трое. И среди них — тот, кругломордый, в куртке на меху. Мне пришлось перекатиться в кучу вонючей тины, а потом — в стебли увядшей травы. Уворачиваясь от свистящих пуль, я снял ещё одного и мысленно поздравил себя с победой. Жаль, конечно, что сам не позвонил бывшим начальникам из машины, свалил всё на Светку. Но что теперь каяться — надо заканчивать дело. Этот автомат нигде за мной не числится, и в работе он ещё не был…

Осталось двое. Если я их прикончу, оставлю тут. Авось, найдут к утру. И никто особенно не удивится очередной разборке. А потом нужно проверить, живы ли те, кто ехал ко мне. Если да, то отвезти в больницу. При таком раскладе я к двенадцати домой не попадаю. Ну, и бес с ним, дело важнее. Обойдутся на Фонтанке и без меня.

Вот ведь привыкли люди к беспределу! На побережье пальба идёт, и всем на неё наплевать. А, может, просто боятся. Ждут, когда стихнет. Даже служба безопасности отеля не чешется. А, между прочим, могли бы и поинтересоваться. Наверное, думают, что рвутся петарды.

Яркая вспышка ослепила меня. Тотчас же раздался мощный взрыв. Я оглох, но сознание удержал. Вроде, я и не ранен, хотя кто-то оставшейся парочки швырнул гранату. Вмявшись в песок, я выпустил из рук автомат, на который была вся надежда. Но я не имею права умирать сейчас, когда дело почти сделано. Сколько раз возвращался от самого края могилы! И теперь не сдамся, докончу обоих. А потом буду разбираться со своим здоровьем. После праздника будет много свободного времени.

Опираясь на локоть, я вытащил из кобуры «кольт» и уложил того, кто перебежками направлялся ко мне. Они ведь не знали, сколько человек на них напало. А я ведь одинок в этой жуткой мистической ночи. И нет у меня помощников — на несколько километров в округе. Неизвестность всегда пугает. И я решил применить именно это оружие.

Остался один — тот самый, в замшевой куртке. Но этот стоил всех остальных. Сориентировавшись в пространстве, он выстрелом выбил из моей руки пистолет. Хотя, может, это случайно получилось. Но в итоге я оказался без оружия. К тому же, тёплые струйки ползли по лицу. Я пощупал — кровь. Наверное, взрывом меня контузило. Да и сердце совсем зашлось.

Я лениво подумал, что «замшевый» вполне может сейчас меня снять. Он и хотел поступить именно так, но его пистолет сухо щёлкнул. А перезаряжать было уже некогда. Я не знал, заклинило «пушку», или кончились патроны. Точно так же я не имел возможности искать в темноте своё оружие. А «замшевый», тем временем, обнаружил мой автомат около вросшего в мёрзлый песок камня. И нагнулся, чтобы поднять оружие.

Мне ничего не осталось, кроме того, как прыгнуть на амбала. Это было опрометчиво с моей стороны, так как я не знал уровня подготовки этого увальня. Мы сошлись в смертельной, звериной схватке. Только в следующий момент я сообразил, что парень этот моложе меня, а навыки имеет примерно такие же. Но и сердце его не тронуто пулей киллера.

«Качок» проявил себя как каратист одного со мной дана. А я на самом апогее боя ощутил, что сердечко-то моё отказывает, и дыхание вот-вот окончательно собьётся. Джемпер и джинсы уже облепили тело, промокнув от обильного пота. Работая каскадёром и оперативником, я привык прыгать через барьеры страха, терпеть боль, переносить высокие нагрузки. Всегда готов был прийти на помощь слабому, бороться с несправедливостью. И никогда не жалел, что выбрал для себя именно такое жизненное кредо.

Моя рука и сейчас была чистой, а голова — холодной. Именно поэтому я и понял, что данный бой в моей жизни — последний. Мы с «замшевым» учились убивать, осваивали жестокую науку восточных единоборств. И вот сейчас, на берегу Финского залива, предновогодним вечером, мы держали самый важный в жизни экзамен. Только оценками были не баллы и очки, а жизнь и смерть.

Пластика, сила и скорость движений у моего противника были на высочайшем уровне. И я сильно пожалел, что не сумел удержать оружие в руке до конца. Что не вызвал из машины подмогу, глупо надеявшись на своё уменье стрелять и сражаться врукопашную. И вот, кажется, я заплачу за беспечность самую высокую цену.

Наш основной стиль назывался «карате-до». Частица «до» — означает «путь». И рок мой, виляя, прерываясь, встряхивая меня до зубовного скрежета, а временами скользя совершенно ровно, привёл меня на этот пустынный берег. Он поставил передо мной спокойную, рассудительную и уверенную в себе гориллу, у которой были фамилия, имя и отчество. Да и всё остальное, чем может обладать только человек разумный.

Когда-то карате было запрещено статьёй 219-прим Уголовного кодекса. Сейчас понял, что не зря. Лучше вовсе запретить карате, чем обучать ему таких вот «замшевых». Делать их ходячей смертью. Терминаторами, кинг-конгами. Не такой я представлял свою кончину. Нет, не такой…

Мой противник одинаково хорошо работал и правой, и левой рукой. Дыхание его было, будто во время сна под наркозом — даже несколько замедленное. Он не повторял комбинаций. Кажется, импровизировал на ходу. Кроме того, тут же изобретал разные варианты борьбы.

Я, пока не изучил его повадки до конца, уходил в нижний ярус назад. И думал, что это уже не карате, а кумите. Тот самый бой без правил, до смерти. Четырнадцать лет назад, будучи молодым и здоровым, я отказался участвовать в таких игрищах — даже за огромные по тем временам деньги.

А вот сейчас мне под сорок. Я многократно ранен, один раз — в сердце. Я уже дед. И реакция не та, и внимание, как раньше, не сосредоточить. Кроме того, я весь мокрый. А противник — сухой и довольный. Он всё понял. Знает, что рано или поздно прикончит меня. Сейчас ведь около одиннадцати вечера. И до наступления Нового года вряд ли кто-то выйдет на этот пустынный берег.

Сначала я попробовал, проведя серию ударов руками, дать ему ногой в голову. А после, приземлившись и дождавшись, пока «замшевый» окажется лишь на одной точке опоры, поднимет другую для удара, подсечь эту опору. Противник зол, очень зол. Я ведь убил или, по крайней мере, ранил пятерых его дружков. Терять ему нечего. Нужно мстить, мстить и мстить. А я должен, кроме противника по бою, следить ещё и за его ребятами. Вдруг кто-то из них очнётся, да и треснет меня по башке? Тогда, конечно, на милость надеяться нечего.

Но помощи тех, кто лежал на песке, не потребовалось. «Замшевый» одной ногой, занесённой для удара, треснул меня в висок, а левой изловчился ударить в пах. Я потерял сознание, но только на секунду. Кровь лилась из ушей и из носа, голова гудела. Фигура «замшевого» виднелась расплывчато. Тучи так и неслись над Финским заливом. В чёрном, оголившемся небе, мигали звёзды. И я ещё успевал думать о них. Сейчас унесусь туда, кверху, высоко-высоко. Что ж, всегда мечтал погибнуть в бою.

Всё-таки я упал на спину. Ведь противник, в отличие от меня, перед боем не был контужен взрывом гранаты. И он воспользовался форой на все сто. Ребро его ладони было, как топор. Если ему удастся двинуть меня по горлу, схватку можно считать законченной. Но всё-таки Провидение отпустило мне ещё немного времени и сил. Я отшвырнул «замшевого» одновременно рукой и ногами и ударил. Не в висок, как он меня, а в переносицу.

И вот в этот момент я сильно обманулся. Решил, что повредил противнику мозг, и жить тому осталось от силы минуту. Но и эту минуту он вряд ли использует для того, чтобы не дать мне уйти отсюда живым. Мы сравнялись и в другом. Теперь у молодого соперника по лицу тоже текла кровь. Я увидел это и обрадовался, словно уже прикончил его. Но, оказывается, до победы было ещё очень далеко.

Дыхание у меня совсем сбилось, но и «замшевый» теперь тоже хрипел. И у молодёжи имеется предел, за которым она вырубается. Расслабившись от приятных мыслей, я снова получил по голове. Но это, как ни странно, спасло меня. Зашатавшись, я ушёл не назад, а вперёд, а противник такого не ждал. Отыгрался он в следующий момент, угостив меня сразу и по почкам, и по основанию черепа.

Но, к удивлению, не убил, потому что смазал удар. И тогда решил закрепить успех иначе. Не дожидаясь, пока я развернусь и дам ему уже наверняка, противник заорал. Я ведь тоже в долгу не остался, двинул его в пах и в колено. Хрустнув, нога подломилась. Странно — ведь до этого момента мы дрались молча. Значит, ему действительно сделалось больно. И от этого «замшевый» озверел — настолько, что перестал осознавать реальность. Всё его тело свела страшная судорога.

Я понял — за этим непременно последует чья-то гибель — или его, или моя. Смертельно раненый зверь становится опаснее, чем когда бы то ни было. И противник мой с блеском подтвердил это правило. Он вдруг высоко подскочил, опустился мне на спину, стиснул локти ногами. А руками зажал шею, давя на кадык. Я упал на него, прижав своим телом «замшевого» к песку, к увядшей траве, к куче тины. А в следующий миг мы оба очутились в ледяной воде залива.

Когда-то такой приём помогал мне. Внутренности врагов рвались, кости крошились. Но «замшевому» терять было уже нечего, и он держал мою шею мёртвой хваткой. Да и весовые категории у нас оказались разные. Массы в нём было килограммов на двадцать больше, чем во мне. И я опять подумал о том, что зря не вызвал хотя бы милицию.

Ни молиться, ни просить пощады я не собирался. Да и глупо было это делать. Ни бандит не помилует меня, ни Господь наш. Но всё-таки много подонков я уничтожил и «закрыл»* на своём веку. Значит, мать родила меня не зря. Только Вовку Маяцкого жаль, если погиб. Но ещё страшнее получится, если он умрёт сейчас — от потери крови и переохлаждения. Тогда, получается, выжив в самый ответственный момент, он уйдёт уже после, когда мог спастись.

Я захрипел против воли и почувствовал, что теряю сознание. Теряю уже навсегда. И пожалел от всего сердца, что кончаюсь, что не смогу больше бить бандитов. Да ещё испорчу праздник жене, детям, родственникам, друзьям. Потомство я оставил, но все равно хочется жить. Хочется, а не дано. Видно, всё, отгулял…

И вдруг противник резко обмяк. Его пальцы на моём кадыке если не разжались окончательно, то ослабли настолько, что я мог освободиться. Отплёвываясь кровью, я смог расцепить их и набрать воздух ртом. Так больно дышать мне не было ещё никогда. Но буйная радость помогла не застонать. Неужели я всё-таки раздавил его?! Как же случилось? Ведь я уже вырубался и чувствовал, что причинить противнику вред не могу.

Я ещё не мог приподняться, сесть. Но всё-таки собрался с силами, свалил «замшевого» на мокрый, в раздавленных ракушках, песок. И увидел его полуприкрытые светлые глаза под низкими тёмными бровями. Сомнений нет — враг повержен. Его зрачки расширены. Но всё-таки непонятно, как всё произошло.

Я повернул тело на бок и увидел — затылок разнесён пулей. В этот нет никакого сомнения, хоть выстрела я и не слышал. А в следующий момент я услышал шаги нескольких человек по песку. Всё ещё не мог отдышаться, поверить в своё спасение. Глотал кровь, сплёвывал сгустки на песок. И совершенно не интересовался теми, кто сейчас направлялся ко мне.

Они остановились рядом со мной и трупом «замшевого». Сердце никак не желало успокаиваться, а дыхание — выравниваться. Но я уже знал, что выживу. В уходящем году точно не умру. Сейчас бы узнать, жив ли Маяцкий. Да и бандитов нужно проверить. Лучше, если они все окажутся «холодными».

Я приподнялся, опираясь руками на грязный, твёрдый песок. И увидел четыре пары тщательно вычищенных ботинок. Итак, на заброшенном берегу появились люди, которые, вероятно, и спасли меня. Тот, кто стоял ближе всех, носил обувь небольшого размера, на платформе, да с каблуком. Неужели?! Только сегодня о нём вспоминал…

— Андрей, с наступающим тебя!

Эфендиев говорил совершенно спокойно, будто мы встретились за новогодним столом.

— И вас также! — с чувством ответил я. — Спасибо за всё, Падчах. Теперь и за мою жизнь тоже.

Кто-то из охранников помог мне подняться. Падчах стоял неподвижно — в кожаном пальто, туго перетянутом поясом с бронзовой пряжкой. На голове у него была фетровая шляпа с маленькими полями, на шее — белое кашне. В левой руке Падчах держал пистолет с навинченным глушителем. Значит, его работа. Да, Падчах говорил, что владел обеими руками одинаково хорошо.

— Вы как здесь оказались? Ведь не может быть, что случайно…

Другой охранник подал мне платок, маленькое зеркало, гигиенические салфетки. Я вытер старую кровь с лица, а новой не было — свернулась. Надо бы, конечно, провериться — вдруг есть серьёзные повреждения.

— Вы искали меня?

— Искал.

Эфендиев по-чеченски переговорил со своими, и они стали осматривать трупы. Я попытался мизинцем хоть немного прочистить ухо, и вляпался в сукровицу. Портом потёр голову, в которой будто бы ревели десять самосвалов.

— У меня к тебе дело важное. Но давай сначала разберёмся с этими ребятами. Кто они?

— Вопрос, конечно, интересный, но сложный. Понятия не имею.

— Вот как? — Падчах поднял брови, ещё больше сморщив лоб.

Мне было очень стыдно стоять перед ним в таком замызганном виде. К тому же, контузия не сделала меня умнее.

— Они увязались за машиной моего сотрудника. Вот она стоит, пустая. — Я указал на «Мицубиси». — Он вёз ко мне в офис девушку…

— Эту? — Падчах указал на неподвижную Клару Шаманову.

— Да, её.

— Убита, — сказал один из охранников. — А парень с усиками живой, только плох очень. В больницу его надо отвезти.

Я смотрел, как играют блики на коже дорогого пальто Клары. Потом увидел её запрокинутое курносое лицо, локоны, втоптанные в грязь. Руки с густо-алыми пиками ногтей были сведены смертной судорогой. На трёх пальцах были золотые кольца.

— Три ранения у неё, — продолжал один из охранников. По Оксанкиным описаниям я узнал Махарби из Стамбула. — Одно — в плечо, два — в голову. Похоже, делали контрольный выстрел.

Значит, в тот момент, когда я открыл огонь, они хотели прикончить Володьку. Тогда я пас ему жизнь. Нельзя мешкать и теперь.

— Остальные как? — спросил Падчах. Пистолет он сунул в карман пальто.

А закуривал неловко — видимо, не привык ещё обходиться одной рукой. Я помог ему подержать зажигалку у трубки.

— «Двухсотые»* все. — Охранники, похоже, удивились.

— Это ты их всех обнулил, Андрей? В одиночку?

Эфендиев посмотрел на меня с уважением. Охранники — тоже.

— А кто же ещё? Я один из офиса сорвался. Мне от Владимира сигнал поступил, что их преследуют на джипе «Гранд-чероки». А вот насчёт красной «Мазды» он ничего не сказал. Не успел, видимо. Падчах, это мой друг. Как у вас говорят, кунак. Если он умрёт, то зря вы меня спасали…

Охрана Эфендиева стояла полукругом. На всех были куртки-«пилоты» из дорогих. Шеи обмотаны шарфами в полоску, головы не покрыты. И все, конечно, с оружием. А ведь сейчас их может задержать любой мент, если не побоится, конечно. Лица-то кавказской национальности — не шутка. Ещё немного — и аусвайсы* требовать начнут. А ведь именно они пришли мне на помощь. И Володьку, наверное, тоже они спасут.

Я содрогнулся, вспоминая, как мои глаза вылезали из орбит. Вон та куча в замше, что была моим противником, сдавливала шею стальной хваткой. И несчастному сердцу не хватало кислорода. Так и стучало оно — бедное, раненое. «Вот и всё… Вот и всё…» Вспыхнувшая стрельба не привлекла внимания публики. Все готовились пить и жрать, танцевать и крутить мимолётные романы. И, конечно, они провожали Старый год. Не оставаться же трезвыми до полуночи…

Но, действительно, кто это такие? Вероятно, они как-то причастны к смерти Антона Аверина. Вот ведь незадача — ещё раз меня едва не прикончили из-за этого придурка! Слишком уж честь для него большая, надо сказать. Почему-то именно в тех случаях, когда так или иначе имею с ним дело, веду себя глупо, прокалываюсь на мелочах. И в живых остаюсь лишь по счастливой случайности.

Скорее всего, бандиты не стали бы уничтожать Клару Шаманову и пытаться сделать это же с Маяцким, будь Аверин зарезан за долги. Жаль, что у Клары уже ничего не спросишь. Но Володька-то мог поговорить с ней в дороге. Он часто так поступал, чтобы не терять времени даром.

Я встал на колени рядом с Маяцким, заглянул в его лицо, забрызганное кровью и грязью. Пощупал сонные артерии, определил шок — частый слабый пульс, кожа белая, как бумага, очень холодная. Сознание полностью отсутствует. В темноте не видно, какая у Володьки кровопотеря. Но видно, что огромная. Четыре огнестрельные раны — две с дальнего расстояния, две — почти в упор. И очередь из автомата, которой я помешал, должна была стать контрольной.

А в новогоднюю ночь и хирурга не дождёшься! Нужно, так или иначе, подключать Горбовского с Петренко. Кстати, сюда скоро должна прибыть группа с Литейного. Я не перезвонил Светлане через час, и она, конечно, обратилась к бывшим моим начальникам. Только совсем не хочется, чтобы опера встретились тут с чеченцами.

Хотя бы капельницу Володьке нужно поставить, кровь перелить, или заменяющую её жидкость. Что же делать? Вызывать «скорую» прямо сюда? Огнестрельные ранения, пострадавший в травматическом шоке. Врачи так и так позвонят в милицию. Как бы передать им раненого, а самому не попасться? За такую стрельбу я вполне могу угодить под суд. Даже если выскочу, агентство придётся закрывать, а это мне не улыбается. Да и в камере не хочется Новый год встречать…

А ведь нужно обязательно найти Володькин диктофон. Он или в машине, или в кармане у кого-то из бандитов. Я расстегнул куртку Маяцкого из шелушащейся кожи — последний «писк» сезона. Такой материал ещё называли «крэком». Нащупал липкий от крови свитер, закусил губу. Потом обыскал карманы, но диктофона там не обнаружил. Теперь Маяцкого можно было везти в больницу, а самим продолжить поиски здесь.

Но кто повезёт Володьку? Кроме меня, это могут сделать охранники Падчаха. Конечно, им такая перспектива не улыбается. Федеральные войска штурмуют Грозный, там горят российские танки. И потому появление любого чеченца может повредить и ему самому, и Маяцкому. Я уже хотел робко попросить Эфендиева о помощи, но он заговорил первым.

— Андрей, давай так поступим. Время не терпит. Кстати, который час? Приподними мой рукав…

— Десять минут двенадцатого, — ответил я. — Вам теперь на правом запястье нужно часы носить…

— Ты прав. — Падчах улыбнулся совсем по-отечески. — Не знаешь, где здесь Новый год спокойно можно встретить? Не на улице же всю ночь болтаться. А два моих человека, тем временем, отвезут раненого в больницу. И сделают всё для того, чтобы он был срочно прооперирован.

Я понимал, что имеет в виду Падчах. Если нужно будет заплатить хирургу, принять ещё какие-то меры, его джигиты всё обеспечат.

— Хорошо, так и сделаем, — согласился я. — Вы, конечно, помните Сашу Николаева? Он недалеко отсюда живёт, тоже на Васильевском. Можно к нему успеть, а в Лахту долго ехать. Впрочем, решать вам.

— Сашу я помню. Но удобно ли будет вот так, без приглашения?

— Ничего, мы особенно не церемонимся. Лишь бы только у него там поменьше народу было. Но он женился недавно, так что вряд ли пригласит целый табор…

— Женился? Молодец! — одобрил Падчах. — Красивый парень. Жаль только, что глаз ему выбили. Но, как видно, это не помешало ему наладить жизнь. А сделаем мы вот что, Андрей. Махарби находится в Питере с чужими документами. Всё это между нами, конечно. Сейчас он имеет ксиву лояльного к властям дагестанца. Махарби знает аварский язык. Впрочем, вряд ли его станут проверять. Все кавказцы для русских одинаковы, и потому они вряд ли сразу опознают чеченца. Сейчас в ваш джип укладываем раненого, и Махарби везёт его в больницу. Только вот в какую? В Институт скорой помощи? Или в Военно-медицинскую академию?

— Лучше в Академию, конечно. Знаете, где она находится? — спросил я у охранника.

Тот, улыбнувшись, кивнул. Позже я узнал, что два года назад Махарби спасли там после почти безнадёжного ранения в голову. Сейчас я у него никаких отклонений от нормы не замечал.

— Так и поступим, — решил Падчах. — Если в машине есть аптечка, ребята твоего кунака перевяжут…

Пока мы ехали от «Прибалтийской» до 16-ой линии, я успел позвонить Сашке и предупредить о нашем визите. Да и с Надькой Маяцкой пусть тоже он поговорит, а то меня она обложит матом. Странно, но никто так и не приехал на место трагедии у залива. То ли Светка не дозвонилась до моих бывших начальников, то ли они не смогли срочно выслать группу. Но теперь я этого скорее боялся, и потому спешил. Володьку увезли, но и мы не должны были «засветиться» у кучи тел.

Я обыскал всех жмуриков, включая Клару Шаманову, но диктофон «Сони» не добыл. Трое оставшихся охранников добросовестно мне помогали. Один из них, Хамат, вытащил диктофон из кармана детины, навеки затихшего под невысоким откосом.

— Андрей, твоя игрушка? — спросил Падчах.

— Моя! Ещё раз спасибо! — Я готов обнять и расцеловать Хамата.

Но, сдержавшись, я просто взял у него находку. Парень в ответ сверкнул золотыми коронками. Сколько ему нет? Никак не больше двадцати, а прекрасные свои зубы уже испортил.

Лишь бы не стёрли запись! Но нет, скорее всего, её сначала хотели прослушать. Вряд ли успели — скорее всего, отложили на потом. Это если дорогая полезная вещица не стала просто трофеем этого бандюгана с бритой головой.

Падчах направился к телу «замшевого». А я вспомнил, что должен срочно позвонить Светлане, успокоить её. Заодно спрошу, вызывала ли она ментов. Они там тут теперь совершенно ни к чему.

— Андрей, ты?! Живой?… Господи, я чуть не рехнулась! — Моя секретарша зарыдала в голос.

— А почему, интересно, я должен быть мёртвым?

— Я так поняла, что это очень опасная поездка, — призналась, всхлипывая. Светка.

— Не реви — детей испугаешь! — сказал я. — Ты звонила, куда я просил?

— Представляешь, никак на них не выйти! У Горбовских занято всё время. Новый год же — все друг друга поздравляют, болтают о жизни. А у Петренко никто не подходит. Они же не ждали звонка, особенно сейчас. Слушай, Андрей, я тут согрешила…

— Чего-о? — не понял я. — С кем? А я при чём? Имеешь право.

— Перестань прикалываться! — рассердилась молодая вдова. — Ты откуда звонишь, кстати?

— Оттуда, с берега. Так в чём дело?

Я ёрзал, как на иголках. Но уже и то хорошо, что никто сюда не приедет.

— Минут через двадцать после твоего отъезда позвонил мужчина, спросил тебя. Сказал, что есть срочное дело, а он только одну ночь в городе. И я сказала… Понимаешь, случайно вырвалось… Сказала, что ты на задании, на пляже у «Прибалтийской». Сама не знаю, как вырвалось. Потом-то я чуть голову о стену не разбила. Так испугалась, что это — убийца. Значит, всё в порядке?

— Даже более в порядке, чем ты думаешь. Всё получилось к лучшему. Я потом расскажу — не по телефону.

Я понял, что Светке звонил Падчах. И её откровенность спасла мне жизнь.

— Ты приедешь в офис? — шмыгнула носом Светлана.

— Нет, не получится. Мы уже не успеваем. А утром я заскочу, выпьем на радостях. С Новым годом всех, с новым счастьем! Пируйте спокойно.

— Кстати, Надя Маяцкая телефон обрывает, — вспомнила секретарша. — Где Володя, ты не знаешь? К ним гости приехали с Урала, ждут его.

— Я позвоню ей сам, Светка. Пока, целую всех.

Не успел я отключить связь, как Падчах взял меня под локоть.

— Пойдём, глянем на твоего врага, — предложил он. — Интересная личность, между прочим.

Проходя мимо тела Клары, я удивился. Никогда не видел её кожаного пальто, боа из лисиц, крашеное в сиреневый цвет. А почему-то такой она мне и представилась, когда я пытался представить себе Володьку и его пассажирку, уходящих от погони. Наверное, всё-таки, ясновидение существует.

Похоже, Клара любила обильные украшения. На её шее блестело несколько золотых цепочек — от «паутинки» до толстой, плоской. На мочках ушей сверкали алмазные звёздочки. В углах рта, в ушах, в ноздрях скопилась кровь; от неё же слиплись и кудри. Лучше всего просматривались полные ножки в лайкровых колготки, обутые в бордовые нубуковые ботинки с пряжками. Ни шляпки, ни платка Клара не надела. Она ведь не собиралась вылезать до самого Лахтинского Разлива.

Как же их всё-таки настигли? Наверное, просто прижали к воде. Тем более что в погоню включилась и «Мазда». Шины джипа не прострелены. Они, к тому же, защищены «Лог вэй». Скорее всего, они сразу прикончили девушку. А потом стали искать диктофон. Володьке на время сохранили жизнь — чтобы при случае узнать насчёт диктофона. А когда тот нашёлся, собрались Маяцкого загасить.

Больше всего на свете мне хочется узнать, записал ли Володька хоть что-нибудь. О чём она могла сказать? Не о деньгах же, которые занял Антон Аверин и просадил на наркотики! Значит, у «братвы» были основания для риска. Только вот какие конкретно?

— Андрей, иди сюда скорее! — позвал Падчах. — Глянь ему в лицо. Не узнаёшь?

Охранник включил яркий фонарь, направил луч на покойника. И я понял, что где-то видел это круглое лицо с низкими бровями. А потом заметил на его руке те самые золотые часы, о которых говорила Оксана. Ничего себе, находка! Это же Эдуард Косарев, пропавший из Владивостока вместе с боссом! Ковьяру можно посочувствовать — он лишился самого лучшего охранника. И Гаю обязательно нужно сказать.

— Узнаю, — сказал я, тяжело вздыхая.

Интересно, что Эдик делал в Питере? И не здесь ли сам Ковьяр? К тому же, получается, все они между собой связаны — приморская «братва», Клара Шаманова, Антон Аверин?…

— Этого заберём! — Падчах указал своим людям на труп Косарева.

Я вопросительно взглянул на него. Одно дело — опознать Косарева, доложить Гаю о его гибели. И другое — тащить тело с собой. Это вообще-то не очень легко, к тому же, можно здорово нарваться. Попадётся патрульная машина. И менты захотят проверить документы. Их что, тоже всех в капусту? И. самое главное, с какой целью?

По ничего этого я Падчаху не сказал. Человек только что спас меня от смерти, от этого самого Эдика. Он сам всё расскажет, если захочет. А если нет, то будет возиться с телом сам. И тогда мне до этого не должно быть дела. В том, что Падчах в своём уме, я ничуть не сомневался.

Охранники подняли труп и легко закинули его на заднее сидение моего джипа. Мне Эфендиев указал на «Мицубиси», и я всё понял без слов. Мы поедем к Сашку Николаеву, и там я много чего узнаю.

Все остальные жмуры остались лежать на своих местах. А мы с Эфендиевым и тремя его охранниками, увозя с собой остывающее мощное тело Косарева, двинулись на двух джипах по берегу залива. Моим «Чероки» управлял Хамат. Он нарочно проехал по воде, и я сделал то же самое. Вымоем шины, а заодно собьём со следа возможную погоню. Если тут замешаны такие персоны, как Косарев и Ковьяр, осторожность не помешает.

В салоне «Мицубиси» витал запах сладких, приторных духов Клары Шамановой. Теперь тон казался похожим на трупный. Я еле сдержался, чтобы не сплюнуть. Где была та машина, на которой сюда приехал Падчах со своими людьми, я тоже не интересовался. Куда больше меня интересовало, что за записано на кассетах диктофона «Сони».

Я достал диктофон, включил его на воспроизведение. Эфендиев вроде бы и не заметил этого — он думал о своём. Но хотел, чтобы он тоже услышал, о чём говорили Володя Маяцкий с Кларой Шамановой. Если, конечно, такая беседа имела место.

Сначала плёнка просто шуршала, и я облился холодным потом. Неужели уничтожили запись? Но тут послышался голос Володьки, и я облегчённо вздохнул.

— Значит, не Аверин должен был, а ему должны, как я понял?

Клара посвистела носом, потом ответила:

— Да, он в бане работал. У него там приятели были. Один — из элитного отделения — бандитов мыл…

— Клара, говори всё, как есть. Это в твоих интересах, понимаешь? Около трупа Аверина стекляшку твою нашли. У тебя на джемпере как раз её и не хватает. Или ты говоришь откровенно, как всё было, или на основании этой улики привлекаем тебя. Третьего не дано. Я тебе честно это говорю.

— А чего меня привлекать, в натуре? — заныла Клара. — Чего меня-то?… Да, я привела его для разговора. Но не знала, что мочить будут. Они же мне не докладывали. Думала, просто выяснят отношения, дадут два раза по шее и отпустят…

— Ты можешь связно ответить, кто убил Аверина? Можно пока без фамилий, если боишься.

— Это — два банщика. Одного Серёга звали, другого — Славик. Фамилий они не называли, а я не спрашивала. Антон — малявка по сравнению с ними. Им уже под тридцатник прёт. Они оба работали тогда в элитной бане, в Сестрорецке. К ним из Владивостока какие-то «авторитеты» приезжали, с охраной. И все там парились…

— Когда приезжали?

— В конце лета. Одного из них Эдиком звали.

— А причём тут Аверин? Он до обслуживания элитной бани не дорос.

— Да, не дорос, но со Славкой и Серёгой пил вместе. И те наболтали много про группировку из Владика. Володь, ну не знаю я ничего! Они бабам про такое не рассказывают. Только вот Антон, понимаешь ли… Короче, тот трёп записал на диктофон. А банщики такие имена называли!.. Короче, он приятелям сказал, что отправит кассету в ментовку или тем «крутякам». А уж они с банщиков-то шкуру снимут, если узнают. Хороши болтать, чего не надо, при посторонних! А если ментам отправить, тоже мало не покажется. Эта «братва» многим плешь проела.

И опять тишина, шорохи, шум мотора. Я испугался, что больше ничего не услышу. Наверное, Аверин решил взять с банщиков мзду за молчание, а те его прикончили. Надо было думать…

— Аверин шантажировал приятелей и требовал с них деньги? — подтвердил Маяцкий мою догадку. — Много?

— Он говорил, триста тысяч долларов, — невозмутимо ответила Клара.

— Ого! Так они согласились платить или отказались?

— Сначала «тачку» Антону подарили — как задаток. Очень просили не капать в ментовку. Боялись Эдика в курс не ставить. У него просто. Раз — и голова с плеч!

— Так Антон куда-нибудь отправлял компромат? — допытывался Володька.

— Нет, не успел. Как раз собирался. Потому что выплаты прекратились. А ему на «дурь» много требовалось. Славка просил подождать, пока он баксы достанет. Антон им только неделю дал…

— Вот, значит, в чём дело! Банщики сами и убивали его?

— Ну! Он меня за джемпер схватил, когда падал. Наверное, тогда страз и оторвался. Я там была, но сама не била. Ты что, Володь, я не могу ножом… Я просто приехала к Антону на свидание. Мы подождали банщиков в «Сотке». Потом на залив пошли, чтобы поговорить. Серёга мне приказал быть всё время рядом, чтобы Антоха ничего не заподозрил. Мы долго шли по песку. Они сначала нормально говорили, потом разругались. И те на Антошку напали. Я потом в траве валялась, землю грызла. Так страшно стало! Не до страза уже. Только думала, чтобы не испачкаться в крови. Я была в голубом, в светлом…

— И как они тебя-то живой отпустили? — удивился Маяцкий.

— Сказали, почикают, если сболтну кому. Володь, я боюсь! Мне кажется, что они-то рядом. И сейчас тоже. Эдик этот на что хочешь пойдёт. У него проблемы с органами. А здесь тебя ещё принесло! Володь, ну откуда ты взялся на мою погибель?

— Клара, да не бойся ты! Если хочешь, вывезем тебя в укромное место, спрячем, пока их не возьмут.

— А работать кто будет? Пушкин? Финны меня враз вытурят с тёплого места. Нет, мне магазин бросать нельзя. Кроме того, от Эдика не спрячешься. Он из-под земли кого хочешь достанет. Его сводная сестра подружкой моей была, я знаю. Она недавно перекинулась от наркоты. Осенью куда-то пропала, с концами. Сказала, что к брату едет, во Владик. Дайана Косарева её звали. Но я только недавно об этом узнала, честно.

— А какие неприятности-то? — с интересом спросил Володя.

— А такие! Оказалось, что Дайка никуда и не ездила. Вместо неё заслали совсем другую девчонку, агентшу, разведчицу. Понял? Босс чуть Эдика самого не замочил. Не верит, что тот сестру свою так плохо знал. А они очень долго не встречались, понимаешь? Дайка тоже плохо брата знала. И вполне могла бы его с кем-то спутать. Мать её против была. Не хотела, чтобы старший сын к её мужу часто ездил.

— Интересно! И что было дальше?

— А дальше босс Эдика отправил разбираться с этим делом. Они ведь агентшу упустили. Она убила у них одного очень важного человека, без которого всё вкривь и вкось пошло. Только они тогда думали, что это Дайана! Господи, чтобы она да шлёпнула кого-то! Ведь и мышей, и кошек боялась. А «дуру»* в руки взять, да ещё выстрелить…

— И что с ней сделали за это? С агентшей-то? — с жадным интересом спросил Володька.

— В Турцию отправили, в бордель. Вот туда Дайана поехала бы. Даже не ради денег, а из интереса. Так вот, когда узнали, что та герла* — шпионка, кинулись в Стамбул. А её и след простыл. Какой-то клиент выкупил и увёз с собой. Теперь ищи ветра в поле! А потом настоящая Дайана морфием кольнулась насмерть. Теперь Эдик должен ту самую шпионку искать. Говорят, она то ли в Москве живёт, то в Питере…

— Так ты думаешь, что Эдик сейчас здесь?

— Не думаю, а точно знаю. Славка предупредил, что и мне достаться может. Я же с Антоном говорила, и от него много узнала. Володь, ты не представляешь, кто это такие! Они и с китайской, и с японской мафией имеют дело. И уж точно не захотят, чтобы я с твоим начальником встретилась…

Больше записей не было. Я выключил диктофон и искоса взглянул на Падчаха. Тот как будто дремал, не демонстрируя своих эмоций, хоть речь и шла об Оксане. Но теперь этот ужасный Эдик ехал «холодным» во второй машине. А сама Клара лежала на песке, у залива — как её бой-френд Антон Аверин. Кроме того, там осталось и пять тел бандитов, прибывших в Питер вместе с Косаревым.

Мы всё-таки опоздали — минут на десять. Кругом рвались петарды, взлетали ракеты, ярко светились люди. Как я и предполагал, народ высыпал на улицы праздновать наступление Нового года. «Васькин остров» гулял, забыв о войне и страхе. То тут, то там шатались пьяные компании и лезли ко всем целоваться. Тут же открывали шампанское, и пена мягко шлёпалась на асфальт. Водили хороводы вокруг ёлок, пели, орали, хохотали.

Мы припарковались на 16-ой линии. Хамат и ещё один охранник, Тауз, изобразили, что ведут пьяного. Хункарпаша открывал им двери. Перекинув руки Косарева через свои плечи, ребята втащили его на лестницу. Мы с Падчахом шли сзади. Всё это выглядело весьма обыденно, и никого не заинтересовало. Только пришлось надеть на Косарева кепку Тауза — чтобы не видна была рана в затылке.

В полумраке, три тусклой лампочке, мы добрались до лифта. Отправили ребят с телом на четвёртый этаж, а сами поднялись пешком. Из-за каждой двери слышалась музыка, доносились оживлённые разговоры. Кое-где уже начинали драться. Наш Эдик был похож на жертву такой же пьяной потасовки, и даже кровь на его лице выглядела весьма уместно. Сашкин дом выглядел, как обычно. Разве что на ботинках и ступеньках сегодня не таял снег.

Сашок сказал мне по телефону, что они празднуют вдвоём с Инессой. Супруга не желает обслуживать целую ораву гостей, даже если ей поможет Сашкина сестра Софья. Но про тело Косарева мы, разумеется, по телефону не говорили. Свинство это — являться к друзьям с таким «подарочком», но что делать? Падчаху я перечить не мог, особенно после вчерашнего чудесного спасения.

Софья осталась дома ещё и потому, что у неё наконец-то появился живой внук, тоже Александр. Лишь с четвёртой попытки невестка Нелли подарила сыну Юрию здорового наследника, над которым теперь тряслась вся семья. Дело дошло до того, что вернулся даже сбежавший муж Софьи — Владимир Иванович Даль. Очень кстати оказалось, что молодая любовница нагло приписала почтенному отцу семейства совершенно чужого ребёнка. А он-то гордился тем, что уже пожилым родил дочку!

Молодые супруги, тоже ожидавшие пополнения, встретили нас в прихожей. Они явно опять поцапались. Теперь Инесса называла Сашку Циклопом»*, а он её — Коброй. Новая хозяйка квартиры любила эту марку парфюмерии и косметики больше всех остальных. Мы внесли свежую струю в их скучное, размеренное существование. Неудовольствие демонстрировал лишь чёрный персидский котёнок — он сразу учуял труп.

Я сразу заметил, что Сашок посетил модный парикмахерский салон. Он сделал «влажную» стрижку с короткими прядями на лбу. Из-за наступающего года Голубой Свиньи Сашок изменил своим пристрастием и оделся в синее. Его костюм был похож на прокурорский мундир, который Сашок носил когда-то. Рубашка была голубая, галстук — цвета знойного неба.

Инесса особенно не изощрялась, благо гостей не было. Она начесала пышную чёлку, а длинные волосы закрутила сзади в узел. Изменившуюся уже фигуру замаскировала джемпером-кольчугой и длинным жилетом с деревянными украшениями. В ушах болтались длинные серьги с «лунным камнем». Красота Инессы показалась мне зловещей. И Сашку, честно говоря, я не позавидовал. Он привык к многолюдным сборищам, а супруга, конечно, всех разогнала.

Я решил умилостивить Инессу интересными рассказами, а также возможностью познакомиться с Падчахом. Где ещё они могли встретиться? Кроме того, следовало выяснить, для чего потребовалось забирать с собой тело Эдуарда Дмитриевича Косарева.

После того, как мы с Сашком разругались в Москве из-за полковника Ронина, прошло три с половиной месяца. Ни он, ни я более не затрагивали эту щекотливую тему. До следующей годовщины октябрьских событий оставалось много времени, а сейчас нас мучили совсем другие заботы. Сашка с Инессой жили неважно.

Предстоящее рождение ребёнка теперь не радовало моего друга, а. скорее, пугало. Кроме того, будущая мать теперь каждую ночь запиралась от Сашка на задвижку. По этой причине он часто ночевал у своей любовницы Георгины, на что Инесса совершенно не обращала внимания. «Нелюбимых мужей не ревнуют», — с печальной улыбкой говорил мне Сашок Николаев.

Мы устроили мертвяка под вешалкой, на полиэтиленовой плёнке; накрыли его половиком и отправились в комнату. Правда, шампанское пришлось пить нам с Сашком. Инесса, разумеется, пить не могла. Наши гости тоже не брали в рот спиртного — по случаю объявленного газавата*.

Мы сидели за столом, разговаривали, даже вспоминали минувшие дни. И я мысленно благодарил Инессу за то, что она не завизжала, не упала в обморок, а приняла самое деятельное участие в наших начинаниях. А вот персидский котёнок, очень оригинально названный Саддамом Хусейном, всю ночь скрёб половик лапой, шуршал полиэтиленом и возмущённо фырчал.

Сашок, меланхолично понаблюдав за котом, предупредил не в меру активное животное:

— Не трудитесь, раис Саддам, всё равно не закопаете!

— Первый раз слышу, чтобы кота звали на «вы»! — удивился Падчах.

— Он у нас такой важный, откликается только на почтительное обращение, — заметила Инесса.

— Да, «раис» — это господин по-арабски, — подтвердил Эфендиев.

Хлопнув себя по лбу, Инесса опрометью бросилась в комнату. Я последовал за ней и увидел, что она взяла со стола свечку в виде Голубой Свиньи и спрятала подальше. Только после этого гостей пригласили за стол, где они смогли сполна насладиться блюдами, заказанными в ресторане, Инесса, как и моя Франсуаза, очень не любила готовить.

— Андрей, а тебе не мешало бы помыться, — сказал Сашок, задержав меня у порога. — Не знаю, что у вас там произошло, но в таком виде садиться за стол не принято.

Надо сказать, что на отсутствие аппетита гости не жаловались, хотя пили только воду. А вот меня, по понятной причине, сильно тошнило. Я весь вечер ел только фрукты и вяло жевал брецель — маленькую немецкую булочку. Вспоминал Филиппа Готтхильфа, который помог нам найти Оксану. Он всегда поил меня пивом «Аппирсбахер», которого тут, к сожалению, не было. Оно было приготовлено на воде из альпийских минеральных источников, кативших свои струи из легендарного Чёрного леса.

В ушах у меня звенело. Смазанные йодом ссадины щипало. Я радовался за моих спасителей, которые явно не испытывали никаких комплексов. Падчах посмеивался над собой, потому что никак не мог освоиться с импортным протезом. Он уверял, что эта модель может даже шевелить пальцами, но пока ничего не получалось.

В глубине комнаты светилась голубая ель, с которой будто бы лились шелестящие струи. Инесса во все глаза смотрела на Эфендиева, а Сашок зеленел от ревности. Люстру не зажигали, зато включили телевизор. Там опять говорили о Чечне. И я вспомнил, что Падчах с ребятами уже утром собирается уехать из Петербурга. Его родной город разносят в щебёнку, там гудят пожары, рвутся бомбы и снаряды. И потому грех сидеть в безопасности, за праздничным столом.

Сашок внял моим мольбам и связался с Надей Маяцкой. Оказалось, что она уже всё знает. Ей позвонили из Военно-медицинской академии и сказали, что её муж уже пришёл в сознание. Правда, потом его забрали на операцию, исход которой будет известен под утро.

— Надя там уже таблеток наглоталась. Говорит с трудом, всё время запинается, — сообщил мне Сашок. — Не понимает, что за молодой человек кавказской национальности человек привёз Володю в приёмный покой на джипе. Может, навестить её, объяснить, в чём дело?

— Обязательно съездим, только утром, — поспешно сказал я. — А пока надо решить другие вопросы. Надеюсь, что всё кончится хорошо. В ВМА Володьку вытащат — ручаюсь за это.

Теперь Падчах знал главное. Оксану надо увозить отсюда, потому что Ковьяр не привык откладывать дела в долгий ящик. Он внимательно прослушал запись ещё раз, перемотав плёнку. Конечно, Падчах понятия не имеет, кто такой Антон Аверин, за что его порезали. Но остаётся одна цель — чёткая, ясная. Надо сделать так, чтобы Никиты Зосимовича не стало. Для чего-то мы снова встретились — и отнюдь не только для моего спасения. И вся история с похищением тела Косарева напрямую связана с этим его желанием.

Но ведь Падчах распорядился взять с собой труп, когда ещё не слышал показаний Клары Шамановой. Получается, он узнал о сложившейся ситуации раньше меня, и потому решил встретиться. Именно это обстоятельство и спасло мне жизнь — уже в прошлом году.

— Мне страшно подумать о том, что сопливые мальчишки попали в ад! — с неожиданной страстью сказал вдруг Эфендиев. — Не их вина, что министр обороны решил штурмом Грозного отметить свой день рождения. А теперь они гибнут целыми подразделениями. Их пожирает геена огненная. И не верьте сладким сказкам официальной прессы. Это будет долгая и страшная война. Конечно, Россия в итоге возьмёт верх — как же иначе? Она намного больше и сильнее Чечни. Только вот какой ценой, с какими последствиями? Всё равно придётся договариваться с кем-то из наших. Русского генерал-губернатора чеченцы никогда не примут. А вот на каких условиях будет заключён этот договор, нам сейчас знать не дано…

Мы слушали, как заворожённые. Таким я Падчаха ещё никогда не видел. Он был одновременно воином и пророком. Глаза его светились в полутьме, и каждое слово прочно ложилось на сердце.

— Но пока земля горит под ногами у вчерашних школьников. Небо над ними брызжет расплавленным свинцом. Эта ночь войдёт в историю страны как величайшее преступление всех времён и народов. Если я доживу до мирного времени, поставлю на родине памятник чёрного цвета. Из люка сгоревшего танка вырывается раненый солдат, а рядом лежит убитая чеченская женщина. Да, конечно, мне очень хотелось бы пожить в покое. Но Аллаху угодно другое, и я выполню Его волю.

— Наверное, мне неуместно просить у вас прощения, — тихо сказала Инесса. — Но всё-таки я делаю это. Ни я, ни муж, ни Андрей никогда не голосовали за нынешнего Президента.

— Почему неуместно? — удивился Падчах. — Я рад, что даже в Петербурге люди переживают за нас. И это притом, что их детей в Чечне сейчас нет.

Охранники Эфендиева явно чувствовали себя напряжённо за одним столом с женщиной. Но они помнили, что находятся не дома, и старались уважать чужие обычаи. К тому же, Инесса, несмотря на восточную внешность, никак не походила на скромную горянку. Она явно требовала другого обращения.

— А теперь хочу попросить вас вот о чём, — продолжал Эфендиев, моментально успокоившись и приняв свой обычный, холодновато-насмешливый вид. — Помнят ли Андрей и Александр моего сына Мохаммада?

— Естественно, — ответил за нас обоих Сашок. — Он сейчас… там?

— Нет, он уже в Питере, — огорошил нас всех Падчах. — Сын очень тяжело ранен. Судя по всему, это была автоматная очередь. В него попало восемь пуль. Но Мохаммад остался жив милостью Аллаха.

— Он воевал? — уточнил Сашок.

— Нет. Мохаммад только успел приехать в Чечню. Он ведь подолгу жил за границей — то в Турции, то в Саудовской Аравии. Я, сами понимаете, сейчас встретиться с сыном не могу. А до этого он был без сознания. Знаю одного — сына нашли на обочине дороги. Он долго пролежал в снегу, потерял много крови. Его приняли за мёртвого. Судя по всему, сына пытались расстрелять. На шальные пули не похоже. И даже не походя, с брони, его полоснули. Люди говорят, что весь снег вокруг него был вытоптан солдатскими сапогами. Тут же валялись гильзы, окурки, комки жевательной резинки.

— Если он не воевал, за что же был расстрелян? — удивился я.

— Такая сейчас жизнь в Чечне, — пожал плечами Падчах. — Сын не был одет, как боец. На его плече вряд ли нашли синяк от приклада. И всё-таки решили застрелить. Возможно, Мохаммад был вооружён. Он всегда носил с собой пистолет. А по законам военного времени этого вполне достаточно для расстрела. И ещё есть одна причина… Мохаммад носил много золотых украшений, которые никогда не снимал. В том числе — перстень с арабской вязью. Это — цитата из суры Корана. Сын привёз его из хаджа. Так вот, на расстрелянном никаких украшений не нашли. В числе прочего исчез и перстень.

— Да ради одного этого могли пристрелить, — догадался я. — Наши солдаты — не киллеры. Они живут по другим законам.

— Возможно, — согласился Падчах. — С него ведь и верхнюю одежду сняли. Осталось одно бельё, правда, шерстяное. Все залито кровью…

— Когда это произошло? — глухо спросил Сашок.

— Двадцать пятого декабря, на северной окраине Грозного. Вернее, в тот день его нашли. А когда всё случилось, знает только сын. И его палачи, конечно. Я распространил слухи, что сын погиб. Исключительно для того, чтобы его не искали, не тревожили, не пытались добить. Я ведь прибыл сюда на одни сутки с целью устроить его под чужим именем. Наш человек работает в Институте скорой помощи. Там Мохаммаду будет безопаснее, чем в зарубежных клиниках. Ведь его появления в Питере никто не ждёт…

— Он под своим именем там находится? — осторожно поинтересовался Сашок.

— Конечно, нет. Сейчас его зовут Гаджимурад Магомедов. Этот паспорт чистый. Документы на имя его брата получил Махарби. Видите, друзья мои, как много я вам поведал…

Мне даже стало не по себе. Ни на секунду я не забывал о том, что милейший человек, сидящий с нами за праздничным столом, — главарь мафии. И много знать о нём весьма опасно. Впрочем, ничего, кроме добра, я от него не видел.

— Да не волнуйтесь вы! — Падчах, как всегда, угадал наши мысли. — Раз я сам вам всё сказал, то и спрос с меня. Я доверяю вам больше, чем даже некоторым родственникам в Турции и Пакистане. Не говоря уже о тех, кто осел в Европе. Так вот, мы сейчас уедем из города, а сын тут останется. Вы уж навещайте Мохаммада, пожалуйста. Он не должен чувствовать себя одиноким. Вам это совершенно ничем не грозит. Только не называйте его настоящее имя. Уверяю, что мой сын не был бойцом сопротивления. Он приехал на родину, чтобы быть со своими близкими в трудный час. Возможно, он и взял бы в руки оружие, но просто не успел. А, может, и нет. Заранее людей нельзя расстреливать. Конечно, теперь у него не будет другой дороги, если выживет. Жаль, что мстить придётся совершенно посторонним людям.

— Это понятно, — всё так же почтительно, тихо сказала Инесса. — А что же ему ещё остаётся делать?

— Я знаю, что Мохаммад не склонен играть в войнушку, попусту лезть на рожон. Он, несмотря на молодость, очень благоразумен, выдержан. Другое дело, что он был одет, как респектабельный господин. Передвигался только на машине — шестисотом «мерсе». Конечно, и его на месте преступления не оказалось…

— «Мерседес», конечно, не солдатам достался, — прикинул я. — Скорее всего, офицеру, чином не ниже подполковника.

— Это точно, — согласился Падчах. — Так вы навестите сына?

— Обязательно. — Сашок как раз складывал из салфетки лягушку. — Мы могли знать его именно как Гаджимурада Магомедова. Да и я сам, как видите, не блондин, — усмехнулся Сашок.

— Разумеется, Падчах, мы всё сделаем для вашего сына!

Я очень страдал из-за своей замедленной реакции. Драка на побережье даром всё-таки не прошла.

— Мохаммад ни в чём не будет нуждаться. Ему будут носить передачи, навещать в приёмные часы. А своих ребят сюда не посылайте — это опасно.

— Разумеется, — согласился Падчах. — Очень рад, что вы согласились помочь.

— Ещё бы я после всего не согласился! — Мне даже стало обидно.

— А мы что, не люди? — рассердилась Инесса. — Мне так стыдно за всё это безобразие, что слов нет выразить. Второй раз уже стреляют по своим, на своей земле.

— Это потому, что по чужим стрелять боятся, — мягко сказал Падчах.

— Скажите, как вы нашли сына! — Инесса влажными глазами смотрела на Эфендиева.

Мы с Сашком переглянулись. Перед нами внезапно возникла совершенно другая женщина — нежная, домашняя, трепетная.

— Я находился в Грозном с самого начала войны. Видел своими глазами обстрелы и бомбёжки. Со дня на день ждал сына. Мы говорили с ним тринадцатого числа, по спутниковой связи. Когда Мохаммад не появился двадцатого, я вновь связался со Стамбулом. Там сын должен был сделать остановку. Дочь Сальма подтвердила, что брат только что вылетел в Баку. Оттуда он хотел пробираться в Грозный. А раньше не смог — задержали семейные дела. Заболела его супруга Думия. Да так, что чуть не скончалась. Как только ей полегчало, сын выехал в Чечню.

Мы слушали молча, под грохот петард за окном. И я подумал, что эти звуки очень похожи на взрывы и выстрелы. Но трудно было вообразить, что именно сейчас творится в Грозном. Я там никогда не был, Сашок с Инессой — тоже. Но всё равно сжималось сердце — и от тоски, и от злости.

— Я даже не сумел наладить поиск, — продолжал Падчах. Охранники всё это время почтительно молчали. — Это было очень трудно из-за непрекращающихся боёв. Но меня разыскал старик из пригорода. И сообщил, что в его доме лежит молодой красивый парень, явно из зажиточных. Он тяжело ранен, но иногда приходит в себя. Назвался Мохаммадом Эфендиевым, и очень просил найти в Грозном его отца. Особого труда это не составило. Надо было только прорваться в город. Старика пропустили — он уже не годился в бойцы. Мы разговаривали в бомбоубежище, вернее, в подвале. Но я был счастлив — ведь сын нашёлся живым!

— Как вы только вытащили его оттуда? — удивился я.

— Аллах милостив, — уклончиво ответил Эфендиев. — Восемь ран, обморожение — не шутки. Сына первый раз прооперировали в Ростове. Без этого он умер бы, причём уже второй раз…

— А был и первый? — вздрогнул Сашок.

— Да, конечно.

— Можете рассказать? — спросил я.

— Почему нет? Я уже говорил, что сына приняли за убитого. Его обмыли, завернули в саван, в одеяло и в ковёр, как полагается. У того старика, а ему восемьдесят, ещё жив отец…

— И сколько ему? — удивился я.

— Сто девять лет. Так вот, он ощупывал тело и просил подождать с погребением. Мёртвый, мол, плохо остывает. Не схоронить бы живого! А врачей там никаких не было. Всё делалось на глазок. Но обычай наш требует предать усопшего земле в день смерти, до захода солнца. Поэтому вырыли могилу неподалёку от дома, взяли носилки с сыном и отправились. Процессия собралась солидная. Очень жалели парня, плакали. Понравился он им, даже, как считалось, убитый. Такой, говорят, молодой, красивый, спортивный — и нате! Старики читали молитвы, муллу позвали. Обряды соблюдались неукоснительно. Потом врачи сказали, что надо было на шее пульс щупать, а не на руке. Но кто знал это? Люди необразованные, деревенские.

Падчах вдруг улыбнулся, и все мы вздрогнули. Признаться, я не сообразил, что здесь смешного.

— Всё шло чинно, — продолжал Эфендиев. — Но когда стали опускать тело в могилу, появились штурмовики. «Сушки» внезапно вынырнули из-за туч. Мирные жители, конечно, испугались, бросились прятаться. А там ведь, в основном, пожилые люди были. Да ещё ослабли — от постоянного стресса, от похоронных хлопот. Короче, выпустили носилки. И Мохаммад, сильно ударившись о землю, пришёл в себя…

— Ничего себе! — Мне явно не хватало воздуха. — Кошмар какой… Ведь чуть действительно заживо не зарыли!

— Как говорится, нет худа без добра. Самолёты, к счастью, пронеслись мимо, к городу. Зато из ковра послышались стоны. Перепуганные люди развернули «покойника». Мой сын, в одеяле и саване, пытался приподняться. Из ран опять пошла кровь, проступила сквозь белую ткань. Конечно, Мохаммада сразу же утащили обратно в дом. Мало найдётся людей, которых носили с погоста! — гордо подчеркнул Руслан Элдарович. — Тогда-то сын и назвал себя, попросил сообщить мне. Но, когда я вбежал в дом, сын опять впал в беспамятство. За большие деньги удалось сесть с ним в «вертушку»*, попасть в Моздок. Оттуда — в Ростов-на-Дону — транспортным самолётом. Оформили его как жертву криминальной разборки, запросили Петербург о помощи. В Москву соваться не решились. Вот и всё, собственно. Легенда надёжная, поверьте. Сейчас сын приходит в себя после второй операции, сделанной уже здесь.

— Падчах, а вы не боитесь, что сын в беспамятстве заговорить по-чеченски? А вдруг назовёт своё настоящее имя?

Я очень боялся разоблачения. Не из-за себя, конечно, а исключительно потому, что симпатизировал Мохаммаду.

— Это если бы не знали имени, а так уже карточку завели. И потом, вряд ли в Питере отличат чеченский язык от аварского, — усмехнулся Падчах. — Да и зачем им это? Платят за пациента, и пусть себе лежит. Если ситуация осложнится, наш человек предупредит Мохаммада. И вас постараемся не подставить. Вам я тоже заплачу…

— Падчах, это вы зря! — У меня даже руки затряслись. — После того, что было там, на заливе…

— Не деньгами, Андрей, не деньгами! — загадочно сказал Эфендиев. — Пойдём-ка, покурим. Ребята мои не дымят, молодцы. А вот не могу бросить. Слаб человек…

Мы все улыбнулись. Лично я ещё не видел более сильного духом человека, а уж Сашок с Инессой — тем более. Охранники, присмотревшись к манипуляциям хозяина, тоже начали делать лягушек из салфеток. И я только сейчас увидел, какие это ещё молодые ребята.

Мы отправились на кухню в сопровождении Инессы. Кот так и сидел около неподвижного тела, выразительно смотрел на нас. Что-то в этом животном было мистическое — и не только чёрный цвет. Инесса, между прочим, заметила, что зверь обладает способностью моментально снимать боль и даже лечить.

Жадно затянувшись, мы с Падчахом некоторое время просто наслаждались процессом курения. Потом он опять усмехнулся, дёрнув шрамом, и взял меня за локоть.

— Андрей, хочешь, выгоню на тебя Ковьяра? Как волка на стрелка? Дело, начатое Оксаной, надо закончить.

Я посмотрел на Падчаха внимательнее и подумал, что мы, по сути, свояки. Мало того, что спасли друг другу жизнь, так ещё и спим с родными сёстрами.

— Голова Никиты Зосимовича стоит дорого, — согласился я. — Но я не хотел бы связывать это с помощью Мохаммаду.

— Да нет, Андрей, что ты! Это не плата в прямом смысле, а просто желание помочь в трудную минуту.

Падчах ещё раз сильно затянулся. На сей раз, в табаке не было примеси анаши.

— Да и я не хочу, чтобы Оксана шарахалась от каждой тени. Если увидишь её, передай, что помню и люблю. Как только смогу, заберу её — вместе с девочкой. Обещаешь?

— Безусловно. Я рад за вас. Только постарайтесь вернуться.

— Моя судьба в руках Всевышнего. Но стараюсь понапрасну не обострять отношения. Кстати, сестре и братьям своей жены я тоже помогу. Они ведь стали моими родственниками, членами семьи. Невинные дети не должны страдать из-за своего сиротства. Они имеют право на беззаботное детство. Разумеется, всё это произойдёт не без ведома украинской родни. Младшие дети пока не могут решать за себя.

— Спасибо, что разделили со мной ответственность. Эта несчастная семья заслуживает лучшей участи. А я, получается, добавил им проблем, отправив Оксану на задание. Впрочем, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь она встретила вас.

— Ещё неизвестно, счастье ли это, — признался Падчах. — Но детей нельзя бросать одних. Я бы мог принять их в семью. Кто их опекает?

— В том-то и дело, что Оксана так и не успела оформить опекунство, — признался я. — Это — слишком долгая и громоздкая процедура. Кроме того, ей ведь приходилось скрываться в Питере. Хотели всё сделать потом, когда время пройдёт, шум уляжется. Да, боюсь, такой молодой девчонке не доверили бы ребят. Оксана боялась, что их заберут в детский дом.

— Ну, теперь будет проще. Всех прокормлю, — утешил меня Падчах. — Только вот забрать мелкоту в Турцию вряд ли сумею — разрешение на выезд подписать некому. Но ничего, придумаем что-нибудь. Ты не смотри, что у меня другие жёны есть. Оксана будет содержаться точно так же, как остальные. Ведь многожёнство — это возможность принять как можно женщин в свой дом, защитить их, обеспечить. Гораздо лучше, чем иметь столько же любовниц, ни за одну из них не отвечать.

— Вообще-то правильно, — согласился я, вспомнив разом Фрэнс, Арину и Липку. — По крайней мере, я не против, раз Оксана сама этого хочет. Кому такое дело, в натуре? Надо детей вырастить.

— Так вот, я навёл кое-какие справки о Ковьяре, — вернулся к главной теме Падчах. — Меньше всего ему нужно, чтобы в руки органов или конкурирующих группировок попался такой осведомлённый человек, как Эдуард Косарев…

— К сожалению, он мёртвым попался, Падчах.

Значит, Оксана ему всё рассказала. А уж потом добыть данные — не проблема. Эфендиев знает, конечно, и о Прохоре Гае, и о нашем теперешнем проблематичном положении. Интересно, какие у Падчаха мысли на сей счёт? Такой помощник, разумеется, никогда не помешает.

— А откуда это известно? — с наивным видом поинтересовался Эфендиев. — В курсе мы с тобой, мои ребята, хозяева этой квартиры. Думаю, что никто из нас сор из дома не вынесет. Косарев ведь мог быть только ранен. Поставь себя на место Ковьяра. Ты знаешь, что вместо сестры начальнику твоей охраны подсунули агентшу ФСК. А ты ещё раньше, ещё считая её Дайаной Косаревой, сильно разозлился из-за убийства Вадима Гуляева. Наркоманка, психопатка, не отвечающая за свои поступки должна была исчезнуть с глаз долой. Эдуард сообщает тебе, что продал сестру в турецкий бордель. Удовлетворившись этим, ты занимаешься своими делами. Всё время вспоминаешь о Вадиме Гуляеве, которого убила эта мерзкая девчонка. Без него твой бизнес не клеится…

— Очень ярко представляю себе это! И что дальше? — Я усёк главное, но этого было недостаточно.

— И вдруг выясняется, что Дайана, проданная в Турцию, вовсе не сестра Косарева, а человек Прохора Гая. Не знаю пока, откуда Ковьяр взял эту информацию. Но примем её как факт. Тогда выходит, что Гуляева она уничтожила не в аффекте, не в наркотическом опьянении, а вполне сознательно. А потом улизнула! Причём не сама по себе, а именно по твоей собственной инициативе…

— Да, Оксана говорила, что специально надела художнику икорницу на голову. Боялась, что её запрут в доме этого самого Веденяпина. Решила хоть так, да вырваться из Владивостока. Кстати, оказалась права.

— Так вот, ты начинаешь подозревать теперь и Эдика, — продолжал Падчах. — Кто знает, упущение это было с его стороны, или злой умысел? А вдруг он тоже работает на «контору»*? Ведь об их вражде с Гуляевым знала там каждая собака. Не может же брат настолько плохо знать свою сестру! Но уличить Эдуарда пока не удаётся. Ты в тихой панике. Если Косарев — «валет краплёный», то всё пропало. И за границей не скроешься — он много знает. А ведь ты, то есть Ковьяр, связан и с японской, и с китайской мафией. А ну как Эдик и об этом расскажет? А уж «якудза»* и «триада»* тебя в этом случае не помилуют. Видишь картину?

— Прекрасно вижу, — подтвердил я. — Но, просите, делать-то что? Мне по голове Эдик дал несколько раз, так что плохо соображаю.

— Надо ещё учесть, что Косарев попросил Гуляева сопровождать его лже-сестру из Москвы, сославшись на неотложные дела. Этим он обеспечил их знакомство. Девочка надавала Гуляеву авансов, а потом пристрелила его — якобы за домогательства. И какова во всём этом роль Эдуарда?

— Ужасная ситуация, — согласился я. — Ковьяр загнан в угол. От Косарева у него не было тайн. Продолжаю ставить себя на место хозяина. Остаются два варианта. Надо или пустить себе пулю в висок, или ждать ареста, а то и жестокой расправы. В Стамбуле Оксаны, то есть Дайаны, не оказалось. То, что её нашли и выкупили, лишь утверждает Ковьяра в жутких догадках. Почему Эдик отправил девчонку именно в Стамбул? Ведь это — собственная инициатива. Тогда Ковьяру было наплевать. Теперь — нет. Не обеспечил ли начальник охраны, таким образом, эвакуацию агента? В такой обстановке ничего не остаётся делать, как взять Эдика в оборот. Конечно, Ковьяр на Косарева утюги ставить не будет. Легче проверить его «под химией». Мы с вами не знаем, было ли это в реальности. Допустим, Косарев доказал свою невиновность. Тогда хозяин поставил ему условие — найти агентшу и убить её. Если получится, похитить. Вполне возможно, что Ковьяр уже знает имя Оксаны.

— Безусловно. Произошла крупная утечка информации, — подхватил Падчах. — Но от такого никто не застрахован, даже Прохор Гай. Я не знаю тонкостей, поэтому не стану обсуждать эту тему. Ясно одно — хозяин и его верный страж исчезают из Владивостока для того, чтобы обезопасить себя и прояснить ситуацию. Но Эдик-то знает, что он, так или иначе, прокололся. Например, слишком много болтал в бане. Хозяину об этом говорить нельзя — сразу язык отрежет. Остаётся загасить Аверина и положиться на волю Божью.

— И вдруг на берегу Финского залива находят несколько трупов, — перенял я эстафету. — Это — люди Косарева, плюс Клара Шаманова. Но самого Эдика, который хотел заткнуть рот девице, там нет. Никто не подумает, что его увезли мёртвым. Значит, взяли в плен. Кто? Неизвестно. В этом и есть фишка, Падчах?

— Да, именно в этом, — согласился тот. — Тела, как правило, никто не трогает. От них нет никакой пользы. Но это только на первый взгляд. Андрей, попроси у хозяев ненужный полиэтилен, простыню, желательно — ковёр. Нужно вывезти труп в укромное место, где бы он подольше сохранился. Новогодняя ночь для этого — самое лучшее время. Мы поможем упаковать тело, но больше ничего сделать не успеем. Если бы всё случилось годом раньше! А сейчас мы кругом стеснены. Придётся тебе искать других компаньонов. Но ты ведь имеешь обширные знакомства, так что справишься. Агентура-то и сейчас работает? — доверительно спросил Падчах.

Щёки его уже заросли синеватой щетиной, и рубец выделался особенно ярко. Устал человек, не выздоровел ещё. Да и за сына тревожится. А тут опять на войну ехать…

— А как же! — бодро ответил я. — Конечно, работает. Тем более что я оплачиваю её не по девятой статье бюджета милиции, как прежде. Есть и постоянные сотрудники, и разовые. Думаю, что мы сумеем сохранить тело достаточно долго. Возможно, забальзамируем, превратим в мумию. Только ради чего? Чтобы нервировать Ковьяра, достаточно просто забрать труп и похоронить его в лесу. Муки от неизвестности хозяину обеспечены.

— Но лучше сфотографировать Косарева в окружении нужных людей, — осторожно направил меня Падчах. — Тебе потребуется человек, влиятельный в Москве, и формально чистый перед законом. Повторяю — я бы сыграл эту роль, но сейчас не время. Нужна славянская группа. Только в лидере ты должен быть нацело уверен, чтобы он не подвёл в ответственный момент. Короче, надо вынудить Ковьяра назначить «стрелку», и там уничтожить. Живым не брать — выкрутится. Можно ждать, пока его прикончат собственные партнёры, чтобы самим не увязнуть. Но лучше решить проблему раз и навсегда. Тело же Косарева должно выглядеть прилично. Ведь недавно умершие очень похожи на живых. Эдуарда даже можно усадить за стол, дать в руки газету, вышедшую в тот день.

— Падчах, вы не преувеличиваете? Неужели у Ковьяра столь радостные перспективы? Его ищет ФСК, а он выкрутится? Кроме того, ещё и Интерпол…

— Как знаешь, Андрей. Моё дело — предупредить, — невозмутимо ответил Падчах. — Помни: «Закон что столб. Перепрыгнуть нельзя, а обойти можно». Но Ковьяр сейчас труслив, как никогда. Он не станет «мочить» — скорее, решит договориться. Не в его интересах терпеть ситуацию, когда Эдуард Косарев не с ним, а у кого-то в заложниках. Та расправа, что имела место на побережье, больше напоминает почерк гангстеров, чем милиции. А уж тем более — частного агентства. Никто тебя там, кроме нас, не видел. Постарайся и дальше не мелькать в связи с этим делом. И Гай пусть затихнет. Вы ничего не знаете. Людей, что были с Косаревым, загасили другие — такие же. Они забрали Эдика. Что касается Маяцкого и Шамановой, ты не знаешь, кто их перехватил по дороге. И секретаршу предупреди, чтобы молчала. Теперь ясно?

Эфендиев потушил сигарету и поднялся. Я с изумлением смотрел на этого человека. Если бы не видел сам, не поверил, что ему месяц назад отрубили руку без наркоза. И даже стакана водки перед этим не дали.

— Ясно, Падчах. На досуге помозгую, кому это поручить. А за идею — спасибо. Я сегодня прямо-таки засыпан вашими милостями.

— Давай тогда тело завернём. И отвезём, куда скажешь.

Я, конечно, старался выглядеть уверенно. Но всё-таки пока не представлял, кому можно поручить столь щекотливое дело. А то ведь будешь каждую ночь думать, не сдаст ли тебя «крестник», не переметнётся ли к Ковьяру? Самое главное — выманить его из норы. А для этого частности и не нужны. Чем более расплывчато звучат угрозы, тем они эффективнее. На мелочах всегда можно крупно попасться.

Ковьяр нынче так боится встречи с органами, что непременно пойдёт на переговоры. А исчезнувший Эдуард своими откровениями вполне может погубить империю Ковьяра. Можно пригрозить сдать Эдика в ФСК, если Ковьяр не явится на «стрелку». Тут уж он должен вылететь из норы, как ошпаренный крот, чтобы помешать такому развитию событий.

Конечно, он может потребовать доказательства того, что Косарев действительно содержится у нас. Вот тут и можно сделать фотосессию с трупом. Захочет поговорить по телефону — отказать. Слишком уж дело важное, чтобы болтать направо и налево. Ковьяру всё равно деваться некуда. Или — переговоры, или — показания Косарева в ФСК. Надо, конечно, и с Гаем посоветоваться.

Требуется найти такого человека на роль главаря банды, у которого провинциал Ковьяр даже не посмеет потребовать лишние доказательства. Тогда операцию Гая можно считать завершённой. Но кому довериться? Надо, чтобы картина выглядела правдоподобно. Когда будет выбрана кандидатура, можно вместе с Прохором сочинить легенду. Конечно, работы будет много, но Гай всё-таки знает контакты Ковьяра. И ведь мы ограничены самыми примитивными законами биологии. Долго Эдика не продержишь, даже в холодильнике. А в морозилке он сразу товарный вид потеряет. Да и зима, жаль, тёплая…

— Андрей, могу идею подбросить. Вижу, что ты поскучнел, — заметил Падчах. — Ты ведь знаком с Чёрной Вдовой? В миру — Дарья Ходза.

Я вздрогнул, потому что встречался с Чёрной Вдовой приватно, и Падчаху об этом не говорил. Видимо, он имел на меня неплохое досье. Что ж, теперь я и пикнуть не смогу — ведь человек столько добра мне сделал!

— Припоминаешь такую? В знак траура по мужу и сыну она даже спит на чёрном белье. Сам я, конечно, не видел, но люди говорят, — опять засмеялся Эфендиев. — Даже все украшения у Дарьи с чёрными камнями. Выглядит это потрясающе.

— Конечно, припоминаю. Но с какого боку здесь Дарья? — Я опять попытался прочистить ухо.

Жаль, что Эдик, мать его за ногу, мёртвый лежит. Я бы ему сейчас от всей души врезал!

— У них с Ковьяром счёты, — объяснил Падчах. — Ты ведь знаешь, что Никита — очень удачливый хакер. Так вот, он недавно осуществил взлом компьютерных сетей одной зарубежной фирмы. На счета подставных лиц были переведены громадные суммы. Потом выяснилось, что один из совладельцев фирмы с российской стороны был Андрей Ходза, покойный муж Дарьи. Дама она крутая, и просто так дело не оставит. Ведь позор какой! Производили новейшие компьютеры, а свои файлы не уберегли. Ходза как раз на днях узнала о хищении. Кроме того, у неё имеется своя служба безопасности. Можешь договориться с ней о дальнейших действиях…

Я стоял, как громом поражённый. Был готов то ли подпрыгнуть до потолка, то ли упасть перед Эфендиевым на колени.

— Не нужно благодарности! — угадал благодетель мои мысли. — И вообще, при других ничего не говори. Я знаю, что Чёрная Вдова празднует Новый год вместе с дочерью Эрикой, в ресторане «Садко-Аркада». Это в Москве. Лишь бы вам с ней удалось столковаться!

— Попробуем.

Я лихорадочно припоминал, где у меня хранится визитная карточка Чёрной Вдовы. Вот это находка! Теперь мы Ковьяра сделаем. Он заглотит наживку в виде якобы похищенного Эдуарда Косарева. Может, подключить к делу Божка? Даша ведь помнит, что именно он воздал убийцам мужа по заслугам. Я точно помню, что она обещала мальчишке выполнить любую его просьбу. Тот, разумеется, ни о чём Дарью с тех пор не просил. Думаю, что теперь Божок согласится…

— Ну, вот и славно! — подвёл итог Падчах. — А нам пора. Только успеем тело вывезти из этой квартиры. Пол, надеюсь, хозяева помоют.

— Помоем! — подтвердил Сашок, заходя на кухню.

— А есть у вас ковёр? — осведомился Падчах. — Я всё вам возмещу. Ещё нужны две простыни. Мы не можем тащить труп в таком виде обратно.

— Ковёр есть — от матери мне достался, — сказала Инесса. — Но уж какой-то слишком аляповатый. В те времена выбора не было. Два на три, пойдёт?

— Более чем! — обрадовался я. — А полиэтилен сыщется? Или клеёнка?

— Я плёнку купил, для Сони — на парники. Но, пока зима, она здесь лежит, — сказал Сашок. — И ещё две простыни, говорите?

— Да, в одну такой амбал не влезет, — просто сказал Эфендиев.

— Сейчас всё устроим, — пообещал Сашок. — Я пока ни о чём не спрашиваю. Андрей, если захочет, сам всё объяснит.

Охранники одевались перед зеркалом, прихорашивались, прилаживали под куртки кобуры с оружием. Я обратил внимание их очень чистые руки — как будто их не только мыли, но и протирали спиртом. А ведь им пришлось ворочать трупы на берегу залива, тащить тело, делать другую грязную работу. Мне же пришлось долго скрести ладони пемзой.

Сейчас они упакуют страшную ношу в плёнку, полотно и ковёр, запихают в мой джип. Вот ведь тяжкая моя доля! Все будут спать после праздника, а мне придётся думать, как сохранить тело. Ладно, есть знакомый патанатом. Лишь бы на праздники никуда не уехал. Он говорил, что много раз вскрывал и бальзамировал трупы на дому. Конечно, и заплатить ему придётся, но дело того стоит.

— Проверь, Сашок, нет ли на простынях номер прачечной. А ковре — знаков, по которым можно вычислить владельца. Плёнка, думаю, чистая.

— Конечно, — согласился мой друг и ученик. — Я Соне новую плёнку куплю. Сейчас-то, зимой, она просто так валяется. Слушай, а Прохор об этом знает? — Сашок указал на тело.

— Конечно, нет. Но, думаю, ему понравится. Очень прошу вас с Инессой никому и ничего не говорить о нашем визите…

Я поймал предостерегающий взгляд Падчаха и замолк.

— Что мы, по уши деревянные? — обиделась хозяйка.

— Вот и славно, — заулыбался Падчах. Он наблюдал за тем, как ребята заворачивают тело. — Не думал, наверное, Эдуард, что обрядят его после смерти в саван и ковёр. Чего только под Новый год не бывает! Как, готово?

Парни ответили на своём языке. Падчах нахлобучил шляпу.

— Давайте прощаться, дорогие хозяева! Спасибо за то, что приняли, угостили. Рад бы пригласить вас к себе, да пока некуда. Здесь у меня дома больше нет, в Грозном, наверное, тоже. Под таким плотным огнём вряд ли что сохранится. Но даже когда мы покинем свою столицу, в душе не сдадимся. Никогда. Видит Бог, Чечня не хотела этой войны. Но помыкать собой мы тоже не позволим. А на месте ваших властей я бы завтра флаги приспустил. Хотя, конечно, они так не поступят.

— И всё-таки, прошу вас, не держите зла! — попросил Сашок.

— Об этом и речи нет. Я потерял в ссылке половину семьи, включая отца. Но были и такие женщины, что отдавали мне козье молоко, предназначенное для собственных детей. Андрей, увидишь Филиппа, передай привет от меня. И Дарье — тоже. Я вернусь, когда кончится война. До тех пор я родину не покину…

Инесса, прижимая к себе кота, смотрела на Падчаха полными слёз глазами. У меня тоже запершило в горле — ведь человек уезжал на войну. Чтобы не раскваситься, я решил подумать о более приятном. Если Дарья Ходза согласиться помочь, хозяин покойного Эдуарда у меня в руках. Вернее, у нас с Прохором Гаем.

Теперь понятно — Ковьяра мы обязательно уничтожим. И тогда шестерни запущенного им механизма остановятся сами собой. Наверное, именно для этого сегодняшней ночью Смерть прошла мимо. Я сделаю это, потому что теперь у меня есть силы для борьбы.