Вчера ночью вернулся с Украины, где мочил какого-то бандюка высокого ранга. Мне назвали его кличку, а я не запомнил — к чему? У них летом завалили пахана, и группировка распалась на пятнадцать бригад. Каждый главарь торопился ухватить кусок пожирнее. И пошла в городе война по полной форме. За полгода они перестреляли друг друга начисто. Пули летали, как пчёлы в сезон медосбора. Иномарки рвались, будто хлопушки под ёлкой.

В итоге, каждую из выживших банд возглавил «отморозок». Самому старшему из них было двадцать пять, младшему — девятнадцать. Авторитеты из пожилых ничего не могли с ними поделать. Барсы-рецидивисты вспотели с молодняком. Тем их татуировки, заслуги в зоне — по фигу. Они хотели захапать всё и сейчас. Тем, кто откидывался* из колонии, место не уступали.

За месяц, или чуть больше, авторитеты постарше оказались кто в больнице, кто на кладбище. Одного добивали в кемпинге ножами — заклинило «ТТ». Другого расстреляли из «калаша» — да так, что от башки остался огрызок. Меня «пожилые» пригласили, когда зависли полностью. Двух своих корешей нашли на берегу речки, в кустах. У каждого в затылке по дыре.

Менты никого не взяли, от частных охранников проку ещё меньше. «Зрелые» всё же сумели вычислить, кому подчиняются эти отморозки. Решили замочить главного зверюгу — чтобы не портил молодняк. Мне обещали сто тысяч баксов, если завалю без шума, наверняка. У ресторана показали мне «объект» — втёмную, из машины. Он как раз заходил в двери. Обернулся зачем-то к своему охраннику, а ещё одна «тачка» его «вывеску» и осветила фарами.

Я запомнил его в деталях. И после уже не думал, кто передо мной. Сам «объект» трусил классно. Меня предупредили: ни «шинковкой»*, ни из «волыны»* его не взять. Взрывчатку под «тачку» не подложить — всё проверяют. Остался один способ — снять его из СВД*, с чердака. И место подходящее место есть — у дома его любовницы. Он туда ездит по вторникам.

Паханы мне за шкирку плакали. Мол, хотели посадить двух его приятелей. Всё сделали для того, чтобы их взяли. Но, по ходатайствам адвокатов, «пацанов» выпустили через два дня. Хозяин публично пообещал разобраться с остатками прежней «малины». И те поняли — им не жить, если не обнулят противника.

«Объект» на «Линкольне» подъехал к дому своей марухи* — как обычно, в семь вечера. Вокруг него — пять человек охранников. И неподалёку ещё столько же. Связь у них отличная — по радиотелефонам. Мне сказали, что лестничную клетку всегда проверяют, чтобы киллер там хозяина не дождался. Забыли только про чердак дома напротив.

Мне пришлось там торчать четыре часа — ждать, пока парочка натрахается. Когда «объект» шёл к парадному, его голову трудно было поймать в прицел. Темно, да и охранник мешал. Я мог бы завалить его первым выстрелом, а «объект» — вторым. Но не решился, потому что знал — у пахана реакция очень хорошая. При первом же выстреле он грохнется на асфальт, а «быки» кучей — сверху. А потом уже такого шанса не будет.

Надо обязательно — с первого раза. Контрольный в таких условиях не сделаешь. Вели его тщательно, применяли компьютеры и приборы ночного видения. Прослушивали все помещения, где объект мог появиться. Я перед выполнением заказа неделю тренировался на стрельбище из винтовки Драгунова. Не очень-то освоился с ней, потому что раньше пользовался пистолетами и автоматами. Правда, недавно пришлось стрелять из «мухи» — одноразового гранатомёта. А уж какой из меня снайпер, никогда не мог точно сказать.

Ладно, блин, решил попробовать. Паханы сказали, что обращались уже и одиночкам, и к специалисту из бывшего КГБ. Шли к нему по цепочке посредников из двадцати человек. А он в последний момент возьми да смойся — что-то его спугнуло. Почтовые ящики, рации, кодированные сигналы, шифротексты — больше антуража, чем реального дела.

Другой суперкиллер чуть не обосрался, поняв, что может крупно влипнуть. И смылся без объяснения причин. Они решили взять ликвидатора из среднего звена. Перебрали банк данных и остановили выбор на мне. Я там шёл под номером. Банк засекреченный, но для посвящённых понятный.

По мнению многих, средняя ступень — то, что нужно для дела. Берут немного, а ниже девяноста процентов не спускаются. Все стараются дотянуться до ста, но это очень трудно. Где-нибудь, да сорвёшься, даже не по своей вине. Это бывает тогда, когда нельзя сделать контрольный выстрел — вот как сейчас.

«Звёздная болезнь» поражает и киллеров. Супер-одиночки дерут громадные башли и фасонят, что вовсе не исключает брака. «Низшая ступень», «легионеры» — зелень сопливая. Больше мышцами играют перед шлюхами, чем дело делают. На них надежды нет — психованных много. Это по молодости, по глупости. А если он уже «горячую точку» прошёл — может и «травку» курить, и припадочным оказаться. Они — мусор. Нанимаются для ликвидации мелкой рыбёшки. И самих пускают в расход, в банк данных даже не заносят. Мы с шефом «одноразовыми шприцами» их зовём. С ними запросто можно завалиться.

Например, один такой «легионер» попался — не смог бросить рядом с телом оружие. Кажется, это был ПП-90, за пять тысяч баксов. Пожалел, решил оставить себе — и взяли его. Другой, такой же, «тачку» не сумел зажечь — жадность глотку зажала. Да ещё «пальцев» своих там кучу оставил — тоже замели парнишку. Потом раскололи, и он на заказчика вывел. Третий, по которого знаю, пьяный поехал мочить. «Тачка» его по шоссе загуляла. Он вывернул руль, да и свалился в кювет. Гаишники нашли его и обнаружили «ТТ» с обоймой. Снова был квас. И так — сколько хочешь.

Недавно вот в Москве у «пацана» не вышло. Решил «пыхнуть»* перед спецакцией*, плохо выбрал место для стрельбы. От «шмали» в зенках у него зарябило, да ещё осечку дал «макаров». И вторая пуля мимо головы «объекта» пошла, в дерево. Значит, не судьба ему помереть, а всё же обидно.

Я лежу у Соньки Муратовой на квартире, вспоминаю свои и чужие дела. Сонька — баба моя московская. Живёт на проспекте Будённого, в отдельной квартире. Потолок надо мной белый, как снег за окном — недавно был ремонт. Сонька числится в столичном филиале нашего агентства. Она содержит хазу — для тех, кому надо встретиться в приватной обстановке.

Мы, конечно, сошлись — куда денешься? Мне — тридцать, ей — тридцать пять. Сколько можно в разных углах одной комнаты ютиться? Теперь живём вместе. Купили спальню, две получки сложили. Сонька жениться на ней не просит. Знает, что есть у меня супруга и два мальчугана. В марте третий ребёнок ожидается.

— Не стану уводить от троих детишек, грех это. Бог накажет, — заявила Сонька с постной физиономией.

Я ей сказала, что Бога нет, так до потолка вскинулась. И ведь не тёмная дура из деревни — технический ВУЗ окончила. Теперь вот с работы выгнали. Она — вдова. Муж погиб в автокатастрофе. Детей завести не успели. Теперь перебивается случайными заработками. Уборщицей в несколько мест устроилась, бегает целыми днями с ведром и шваброй. Да ещё в агентстве имеет доход. Хочет опять замуж выйти. Может, и получится у неё, но пока я за главу семьи. Чиню-паяю, всю мужицкую работу переделал. Иногда промо-таки душа просит — не всё же стрелять. Новую люстру повесил — хрустальную. В ванне поменял трубы и сантехнику, кафель.

Аська, моя жена, звонит из Смоленска по Сонькиному номеру. Шеф сказал ей, что это — явка. По субботам около семи вечера надо дежурить у телефона. Курю, смотрю, чтобы Сонька трубку не сняла. Анастасия, если женский голос услышит, может психануть. Скинет ещё, в натуре! Пока два моих сына и племянница ветрянкой заболели, все в зелёнке бегают. Но ничего — оклемаются.

Скука тут у Соньки смертная, хоть квартира и расцветает. Два ковра купили. Один — на пол, другой — на стену. Вчера, когда с Украины приехал, легли спать. Сонька просит: «Сделай ребёночка! Слова потом не скажу, ничего просить не буду. Мне страшно тут одной. Говорят, если до сорока лет матерью не станешь, комната наполнится кошмарами…»

Жалко мне Соньку, но пока отшутился. Да у неё месяца только что прошли — всё равно ничего не получится. Отказываться не стал. Может, и сделаю. Не могу наплевать на бабу — плачет и плачет. Сейчас вот в магазин поехала. Она понятия не имеет, кем я работаю. Шеф говорит, что в командировки меня посылает. А после нужно отдыхать, только негде. Вот и приходится её беспокоить.

А Сонька и рада. «Давай, отметим твоё возвращение! Чего купить выпить?» Она массандровские вина обожает, а я «Босфорд» заказал. Сейчас вот пью на отдыхе, а потом будет нельзя. Сонька такая гладкая, круглая, рыжая — выкрасилась импортным шампунем. Глаза у неё карие, а щёки бледные. Приходится румяна накладывать. И всегда она с начёсом, на высоких каблуках.

Я-то — бугай здоровый, а она — метр шестьдесят всего. Чтобы уж совсем смешно не выглядеть, мучается со своими шпильками. И на руль садится в этих сапогах. Сколько ни говорил, что нельзя, продолжает. Водит она неплохо. Её отец научил — ещё на «Победе». Потом он купил «Жигули». Вот на них Сонька и ездит по магазинам. Бывает, и я сажусь — стариной тряхнуть. Она старается историю с мужем не вспоминать. Тем более, он был тогда бухой. Друзья соблазнили покататься…

Сегодня Сонька дублёнку новую надела — по случаю начала зимы. Купили в Турции, на Аксарае в Стамбуле. Ездили туда по чужим документам. Надо было любой ценой узнать хоть что-то об Оксанке Бабенко. Там у Прохора Гая, подполковника ФСК, есть свой человек. Правда, до сих пор он не сумел ничего выяснить.

Оксанка пропала полтора месяца назад. Её продал в Стамбул, тамошнему сутенёру Эдик Косарев. Вернее, отдал — в погашение долга. Ксанка была с заданием во Владике — от Гая. И почему-то намочила там — застрелила одного из охранников главаря группировки Ковьяра. Вот за это её, видимо, и отдали в рабство.

Конечно, мой шеф Озирский и сам подполковник Гай пришли в ужас, когда узнали об этом. Тут же принялись за поиски. У Прохора в Стамбуле, я уже говорил, человек имеется — из турков-месхетинцев. Он открыл несколько лавок для «челноков» и прочих «руссо-туристо». Обещал помочь — по мере сил, конечно. Врач с виллы Ковьяра сообщил, что Оксану под именем Дайаны Косаревой отправили в Турцию, в публичный дом. Скорее всего, она будет содержаться в Стамбуле. По правилам, её можно выкупить у хозяина.

Конечно, Озирский был согласен на всё — лишь бы найти Оксанку живой. У неё ведь грудной ребёнок в Москве остался, да ещё сестра с братьями. Пока вся эта орава на няньке, а потом что делать? Кроме того, пока Оксана находится в Турции, её ещё могут раскрыть дальневосточные «брателлы» И уж тогда — гаси свет. Так что нужно скорее поворачиваться — чтобы потом всю жизнь себя не казнить.

Для меня тогда заданий по специальности не было. Андрей, чтобы не терять время, вручил нам с Сонькой документы на имя супругов Печатниковых — Валентина и Галины. И мы поехали в тур — в Измир, на курорты Бодрум и Кушадасы. Вот тогда несколько кожаных курток купили задёшево. Сонька двумя дублёнками разжилась — чёрной и красной. Обе — почти до пола. Одна из них — с капюшоном. Вот в ней, в чёрной, Сонька и поехала по магазинам. Я тогда ещё не проснулся.

Сейчас еле открыл глаза. На душе мутно, пакостно. Стараюсь об Оксанке не думать, но не выходит. Ведь тот мужик, Хюшди Зобу, и сутенёра нашёл. Сулейман Аюб-оглу его звать. Имеет десять борделей — по всему Стамбулу и окрестностям. Хюшди раскопал, что Оксанка раньше там жила — до середины ноября. Называли её в борделе Яха. Далее она была выкуплена клиентом и увезена в неизвестном направлении.

Как звали клиента, Хюшди не сумел узнать. Об этом Сулейман не распространялся. А уж о сумме выкупа и вовсе молчал, как убитый. Хюшди долго нам кланялся, прижимая руки к груди. Уверял, что больше ничего узнать было нельзя. Андрей, мой шеф, похудел и почернел за те два месяца, что Оксанки не было в Москве. Даже пошатывать его стало, а перегаром не пахнет. Он ведь «торчал» когда-то. Как бы за старое не принялся…

И забывается всё время. Спросишь его — молчит. Отвечает через пять минут, заикается. И я вижу — думает только о том, как вытащить Оксанку. Обещал задействовать ещё один канал, но нам ничего не объяснил. Поехал в Финляндию — на два дня. Какая связь между Финляндией и Турцией, не знаю, но шефу виднее. Но, поскольку никакого результата пока не было, а ждать стало невмоготу, отправил нас с Сонькой к Хюшди Зобу. Ничего утешительного мы шефу не рассказали.

И где теперь искать девку, если ниточка оборвётся? Мы с Сонькой вернулись, гружёные, как «челноки». Но, на беду, с плохими новостями. Ведь выкупить и увезти Оксанку мог кто угодно. И куда — теперь уже совершенно не понять…

Ну, ладно, надо пивка выпить. Страшно вспомнить, как взглянул на нас Андрей, когда узнал, что след совсем потерялся. Я натянул треники, пошёл в ванную, ополоснулся. Из кухонного окна поглядел на белый двор. На снежинки, что плясали у самого стекла. На синицу, которая ковырялась в щелях кормушки.

Сонька с детства привыкла кормить птиц, и меня приучила. Надо им старого пшена сыпануть. Говорят, что убийцы, вроде меня, обожают птиц и животных, жалеют их. Все бездомные собаки и кошки сбегаются к Соньке, когда она выходит во двор. Она в пластиковом мешке выносит объедки, которые тут же с урчанием съедаются. И я не отстаю. Вчера, например, мазал йодом хвост коту — собака откусила.

А перед отъездом на Украину Липка, сестра Оксанки, мне шепнула по секрету: «Андрей теперь только «Беломор» курит». Понятно — в него удобно косяки забивать. Чего я боялся, то и случилось. Не может шеф жить, как в мешке, ничего не зная. Если Оксанка погибла, то только на нём вина за это. Прохор Гай ведь не знал её раньше, а шеф должен был думать, что делает. Вчера Отке, Оксанкиной дочери, полгода исполнилось. Снизу два зуба выросли. Но тоскует ребёнок, хоть и ухаживают за ним несколько нянек. Чувствует, что матери рядом нет. И совсем улыбаться перестала…

Я взял бутылку пива, отрезал кусок запеканки из картошки с мясом. Сижу, жую, смотрю в окно. А снег всё идёт и идёт. Небо серое, тусклое, как моя душа. Кроме того, что потеряли Оксанку, упустили ещё и Ковьяра. В Сиднее он ничего особенного не делал. А космические снимки, о которых успела сообщить Оксанка, легально продавались за рубеж. Одно удалось узнать — за право реализации таких фоток Ковьяр замочил легального продавца. Но тут уж ничего не докажешь. Сам знаю, если киллер работал — стопроцентный «глухарь». Особенно когда всё было год назад, как в этом случае.

Когда мы из Турции вернулись, шеф приехал сюда среди ночи. Хотел поскорее узнать, как там и что. Дышал тяжело, губы потрескались. С сердцем, наверное, опять плохо. Даже пальто кожаного не снял, не разулся — сразу потребовал доклада.

Я вкратце объяснил ситуацию, и шеф сник. Ну, а Сонька Оксану не знала, так что особенно не печалилась. Начала расписывать, как круто мы в Измире отдыхали. Вернее, отдыхала она, а я всё время торчал с агентом, в Стамбуле. Мы весь Аксарай облазали, отель «Марина». Были в трактире, где «челноки» на семь баксов кушают тухлые бараньи мозги и глушат «Мастику». Я много чело пил, но такую парашу в рот не взял бы.

Мы фотографию Оксаны показывали «челнокам», толкались до посинения среди их тюков и коробок. Хюшди с тем же самым к туркам приставал. Но никто ничего не вспомнил. Гостиница «Beer» — натуральная рыгаловка, развалюха — как раз для русских бизнесменов. Она провоняла дерьмовой кожей, как и весь Аксарай.

Дома тут грязные, стёкла пыльные. Вывески на таком языке, что я одну только прочитал с грехом пополам. На другой окосел, выразился и пошёл дальше. Нашёл ещё одну «челночиху» с грудями десятого размера. Кажется, это украинка. Она акриловыми рейтузами и колготками с лайкрой затарилась. Сказала, что видела такую девчонку. Она в магазине, где золото продают, побрякушки выбирала.

Я дёрнулся в тот магазин, вместе с Хюшди. Тот перевёл мой вопрос и пообещал бакшиш. Хозяин ответил, что девчонка эта — тоже из «челноков», хоть и похожа на Оксанку. Она грузила золото в саквояж, и с ней два амбала были. Но то золото и стеречь жалко. Я с одного взгляда просёк — самоварное, по десять баксов за грамм.

Хюшди проворчал, что пса своего на такую цепь не посадил бы. Но для русских всё сойдёт — им бы только сверкало поярче. Они падки на дешёвую роскошь, а вкуса у них — меньше всех в мире. Потом спросил, не обижаюсь ли я за своих. Я ответил, что мне всё равно. На правду обижаться нельзя. К тому же, я — белорус, а это не одно и то же.

Я рассказывал Андрею всё в подробностях, чтобы не корил меня потом. А то подумает, что мы зря деньги мотали на рынках, да и Оксанку не привезли. Надо же было что-то покупать, хоть для отвода глаз, а то ещё заподозрят нас, в чём не надо, и порежут. Там ведь от каждого подвоха ждут, и не нужно сдуру наживать неприятности.

После неудачи в Стамбуле мы отправились в Смирну. Там тоже кожи навалом, и «челноков» — тьма. Сонька, конечно, по экскурсиям бегала. Потом показывала мне старинную крепость, которая вырастает прямо из Эгейского моря. Шеф запретил нам фотографироваться, но Сонька уговорила. Она надела шляпу, закрыла лицо очками. И я щёлкнул её на фоне бухты — раз уж так приспичило.

Искупался в кристальной воде, немного отошёл. А Соньку знобило — она отказалась лезть в море. В тех краях художников много. Они там тусуются, специально на встречи ездят. Сонька, пока я носился с Хюшди по Стамбулу и поминал по матери Эдика Косарева, ходила в картинные галереи. Но, говорит, ничего не запомнила. Волновалась, как там дела у нас с Хюшди.

Соньку мы держали на тот случай, если придётся входить в женскую половину дома. Ведь меня туда не пустят, да и Хюшди тоже — пусть он и свой. Но, ежу понятно, у нас ничего не вышло. В последний день мы с Сонькой торчали на берегу, смотрели на лодки и яхты. Паруса у них разноцветные, как радуга. В кафе питались три раза на дню. Никогда такого убойного кофе не пил. И всё было бы клёво, если бы мы действительно на отдых приехали.

Но мы не смогли выполнить задание, и потому ходили, понурясь. Сонька развлекала меня, как могла. Потащила на специальный двор для чаепития. А вот в бухточку для траха я не пошёл — не то настроение. Я в те дни совсем импотентом стал от горя. Не привык возвращаться пустым. Захотелось замочить кого-то. Про себя молился, чтобы пришёл заказ на ликвидацию.

Рестораны и дискотеки мы тоже пустили побоку. Я не хотел, чтобы нас здесь видело много народу. Напоследок мы посетили Кушадасы. В переводе это — «остров птиц». Там мы лазили по скалам, фотографировали древние памятники.

— Нечего валяться в постели с сигаретой в зубах — этим горю не поможешь! — заявила Сонька. — Посмотрел бы, какие тут живописные развалины! Ведь когда ещё сюда попадёшь? Человек должен радоваться тому, что есть.

— Вот и радуйся! Не с тебя же шеф голову снимет. А мне ничего на ум не идёт, понимаешь или нет?

Я заправлялся «шведским столом», брал банку пива и шёл курить на лоджию. И так хотелось мне куда-нибудь на чердак, в кусты, в подъезд. И чтобы «ствол» в руках. Каждый нерв пищит от напора адреналина. Вот это — моё дело. А с «челноками» толкаться на базарах — увольте.

И как только «челноки» это всё выносят? Их развалюхи-автобусы в Стамбуле едва не по швам трещат. Самолёты садятся с лязгом, а взлетают с кряком. Мне всё казалось — сейчас лопнет. И посыплются оттуда «челноки» со своими мешками и баулами. В Кушадасы мы и купили ковры. Таких больше нет во всей Турции. Надо будет, когда Аська родит, в подарок ей один такой отвезти.

Привезли мы ещё две вазы на память о туре. Сонька серебра себе прикупила. А я приобрёл для Аськи золотое кольцо с бриллиантом — на зубок младенцу. А старшим сыновьям взял по кинжалу в ножнах. Кажется мне, что и третий у Аськи будет парень. Но она, дура, в церковь ходит и просит дочку послать. Как будто пол переменится от её молитв, когда уже срок шесть месяцев!

Посетив ещё и заповедник с национальным парком, мы улетели в Москву. А там я совсем скис, увидев своего шефа. Получается, что к Оксанкиной семьёй надо что-то делать. Липку, кажется, он приспособил — себе в любовницы. Совместные страдания сближают людей, как ничто другое. Только бы вот не выплыло всё это на публику! Липке четырнадцать, хотя с виду можно и шестнадцать дать. «Тёлка» вымахала гладкая — даром, что круглая сирота. Но если шеф пойдёт под суд за совращение малолетней, сам и будет виноват. Я бы в такую авантюру не полез.

Липка сама Озирскому условие поставила. Ты, мол, сестры меня лишил, так изволь утешить, иначе наложу на себя руки. Выкрутиться шефу не удалось, да он не особенно и хотел. Его жена Франсуаза в Париже, постоянная подружка Арина — в Питере. А в Москве тоже нужно иметь бабу. Одна загвоздка — Липка целкой была. Теперь, если что, большой скандал может поднять.

Везёт Озирскому на них. Не то, что мне. Я одними шлюхами и вдовушками пробавляюсь. Даже скромницу Аську до меня один латыш обманул. Мы в купе познакомились, когда из Риги ехали в Ленинград. Русским в Латвии тогда совсем кисло было. А когда двумя людям одинаково тошно, они быстро сходятся. Только вернулись, я из общаги прямо к Анастасии и переехал. А потом пришлось из Риги бежать — после того, как Латвия отделилась.

Про то, что Союз распался совсем, я узнал уже в Рижским централе. И совсем загрустил. Думал, уж точно на Луну пустят*. Теперь правды уже нет, и не будет. Меня ведь обвиняли в убийстве, которого я не совершал. Обошлось чудом — попался настоящий убийца. Аське снова реветь пришлось. Первого сына из роддома я не смог получить. Да второго тоже — был в Абхазии.

Про что это я? Да, насчёт шлюх. Этого добра у меня было выше головы. И когда в Рижском ОМОНе служил, а к Аське было не выбраться. И в Приднестровье тоже — там они назывались ЖЭБЭ, то есть «женский батальон». В Абхазии они же шли как маркитантки.

Конечно, после этого всегда заезжал в диспансер — там анонимные кабинеты есть. Не хотел заразу домой тащить. Пусть я гад-наёмник, «дикий гусь», но гадить в своё гнездо никакой гусь не станет. Лечился всегда прилежно. Доктора были довольны. А вот в Лахте заразился трихомониазом. Хотел с этой ларёчницей разобраться, да не успел. Другой партнёр её за то же самое порезал Светка Вьюсова — как сейчас помню.

В анонимных кабинетах я уже как родной стал. По имени меня там знают, радуются. «Ромочка, что-то тебя давно не видать! Как жизнь, в чём проблемы?» Проблемы бывали разные, но теперь Андрей навёл порядок. Каждому полагается индивидуальная подруга. И чтобы только с ней, Кроме жены — у кого она есть. Только сам шеф таковой не имел, и вакансию заняла Олимпиада Бабенко.

Теперь она на Озирском висит даже при чужих людях. Бедовая — вся в сестрёнку. Ничего ей не стыдно. Зато Андрей станет чистеньким. Не потащит к девчонке в постель никакую инфекцию. Вообще-то молодец Липка! До четырнадцати с лишним могла уже истаскаться с «папиками», по кабакам. Таких примеров — тьма. А она сберегла себя для Озирского, и никого другого не хотела.

Когда я отчитался по командировке в Турцию, Сонька пошла спать. А мы с шефом отправились в Краснопресненские бани — оттянуться, стресс снять. Захватили с собой и Прохора Гая. Он как раз вернулся с Дальнего Востока, где выполнял второстепенное задание. Заодно, конечно, пытался напасть на след Оксанки.

Мне даже полегчало, когда узнал, что и у Гая ничего не вышло. Он же — подполковник ФСК, завис на этой проблеме. А я, как-никак, впервые такими вещами занимался. И результат получился одинаковый.

Андрей считает, что баня лечит, и я с ним согласен. Важно только веник подобрать правильно. Это не такая ерунда, как кажется. Новый директор бани приветствует вновь прибывших: «Здорово, славяне!» А в нашей компании — только по внешности славянин. Андрей — лупоглазый шатен. А Прохор — вообще вылитый японец. Того и гляди, шовинист не пустит в баню. Когда форсить нечем, начинают — пятым пунктом. Ты — чёрный, я — белый. Я — хозяин, ты — дерьмо.

Приехали мы к восьми утра, в первый жар. На улице — мороз. Истопник постарался — градусов шестьсот в печке было. Выбрали мы веники, пошли в раздевалку. Фейс-контроль прошли все. Возможно, потому, что Озирский бывал тут и раньше. Он взял можжевеловый веник, я — дубовый, а Прохор — с ветками эвкалипта. И, до кучи, каждый прихватил ещё и по берёзовому.

Мы с Андреем только утренний, самый вкусный парок ценим. Вот за Гая боялись — у него ведь пуля сидит в голове, не вынутая. А он: «Это как судьба. Раньше смерти не умру!» Надели мы тапочки, взяли простынки и пошли париться. Андрей это называет — раскомплексоваться. Кстати, эти бани Отари Квантаришвили жаловал, очень известный «авторитет». И замочили его здесь, кстати. Теперь лежит неподалёку — на Ваганьковском кладбище.

Когда подъезжали, я решил угадать, где же сидел киллер. Ведь стреляли в Отари издалека, не в упор. Показал Андрею «точку» и угадал. Действительно, огонь вёлся оттуда. Глаз у меня намётан. Эх, завалить бы сейчас кого, чтобы агрессию снять!

— Отари Витальевич перед смертью помыться успел, — сообщил шеф, заворачиваясь в простынку. — Кто знает, что нас за порогом ждёт? Надо и покушать, и попариться, и массаж сделать…

Тогда я ещё не знал, что вскоре придётся выезжать на Украину. Расслабон получился классный. В бане мы просидели полдня. Сбегали нам за пивом, за шашлыками по-карски в «Казбек». Наварили креветок. Через полчаса после того, как мы приехали, вывалилась компания — из двух шестисотых «мерсов». Напарившись, они пошли в буфет. Подняли такой гам, что сразу испортили нам всю обедню. Жаль, что в сугробе не поваляться, как мы делали в Велиже, когда батька ещё не совсем спился.

К нам подсел поварёнок и рассказал, что эти же «нувориши», что в буфете орут, позавчера здесь были. Оказывается, тоже захотели в снегу поваляться. Бросили пивные кружки, сардельки и креветки, выскочили на улицу — в набедренных повязках. Убежали шесть человек, а вернулось пятеро. Шестой умер от сердечного приступа — прямо во дворе. И ничего уже нельзя было сделать.

Поварёнок вращал глазами и балдел, вспоминая, как приезжала «скорая помощь». Крутые ребята достали оружие и потребовали, чтобы покойника привели в себя. А потом менты завалились прямо в парилку, взяли всех и увезли. Даже толком одеться не дали. А теперь, как видно, выпустили. И компания приехала догуливать своё. Конечно, дорого заплатить пришлось, но дело того стоит.

Носиться по грязному снегу не хотелось, прудов и речек рядом тоже не было. Чтобы не слышать вопли, отправились в «люкс» — с каминами и телевизором. Развалившись в кожаных креслах, посмотрели американский боевик. Но я больше спал — устал очень после поездки в Турцию.

Потом поплавали в бассейне. Без баб получилось скучновато. Зачем тогда и «люкс» снимать? Андрей сказал, что здесь к ментам привыкли. Раньше они заваливались в парилку прямо в шинелях, и с автоматами. Если им попадались шлюхи, их голых выгоняли на улицу. Тогда было интересно, а теперь — никакого кайфа. Если можно, то и не нужно.

Мы свалили в кучу головные колпаки и тапочки, облились холодной водой и пошли одеваться. Перед «обезьяной», то есть зеркалом, мы тщательно вдевали руки в рукава, а ноги — в штаны, чтобы ничего не перепутать.

— Подай мне шляпу с «ёжика»! — велел шеф бородатому мужику в белом халате и таких же брюках.

Тот притащил шапки всем нам. Правда, вместо кепки Прохора приволок чью-то чужую. Пока разбирались, снова вспотели. Водилу вызвали из агентства и поехали по домам. Но баня подействовала — об Оксанке мы почти забыли.

Прохор между делом рассказывал, что искал во Владике капитана, пропавшего прямо с траулера. Его, как оказалось, убили члены команды. Траулер принадлежал тому же самому Ковьяру. А это означало, что банальная уголовщина начисто исключалась. Дело должно быть куда серьёзнее. Прохор знал, что Ковьяр и Косарев связаны с японской мафией «якудза». Её заказы и выполнялись на нашей территории. В Сиднее Ковьяр встречался именно с их боссами.

Кстати, в группировке отвечал за это направление тот самый Вадим Гуляев, которого замочила Оксанка. Без него контакты с «якудза» пошли вкривь и вкось. На судах, перевозивших оружие, начались разборки. В результате каналы оказались засвеченными. Ковьяр, да и Косарев тоже, переправкой товара сами не занимались. Все нити Гуляев держал в своих руках. Не знаю даже, как Оксанку за такое дело не прибили на месте. Наверное, только потому помиловали, что она считалась сестрой Косарева.

Целые экипажи моряков пахали на Вадима Гуляева. После его кончины и там началась свалка. Каждый хотел занять «свято место». Кто-то из обиженных капнул в ФСК. Решил, что пусть лучше всё пропадает, только бы не досталось конкурентам.

В открытом море, в нейтральных водах оружие перегружалось с наших судов на японские. Гуляев, бывало, осуществлял поставку и через маленькие порты. Возили они и героин в Канаду. В Австралии Никита Ковьяр часто встречался с наркодельцами. Туда из Владика возили тот же героин, а ещё — конопляную смолу — «химку». Этот канал у торговцев шмалью считался самым безопасным и прибыльным. А после смерти Гуляева и на нём начались сбои.

Гай уверял, что трасса у ребят накрылась из-за того доноса. Теперь российские суда шмонают круче всех остальных. Сейчас пошли повальные аресты во Владике. Да и в Японии прихватили молодцев из «якудза». Дело будет громкое. И хорошо бы найти Оксану как можно быстрее. Она ведь собственноручно ликвидировала Гуляева, и может за это поплатиться. Так что её «погружение» уже окупило себя.

Будет ужасно, если девчонку увезли обратно на Дальний Восток. Ведь неизвестно, кто её купил. Может, человек Ковьяра. Хоть Оксанка застрелила Гуляева, отбиваясь от его домогательств, её могут просто растащить по кусочкам. Ведь за Гуляевым гонялись долго, но никак не могли его прихватить. Вадим находился под надёжной охраной — в том числе и боевиков «Аум синрикё». Но похоть оказалась сильнее страха, и Гуляев погиб.

А насчёт убитого капитана Гай выяснил вот что. Весь экипаж траулера состоял из криминальных элементов, которые раньше имели совсем другие специальность — грабёж иностранных судов. Короче, были пиратами. Времена изменились, и люди обозрели. Мафия решила поделить между собой не только земли, но и моря. Целым бандам вручались оформленные за взятки паспорта моряков.

Кадровики покупались и запугивались гуляевцами. Его людей назначали на самые лучшие суда, на выгодные рейсы. Капитана, человека Гуляева, убил первый помощник — из той же банды. Все они были рецидивистами, попавшими по мощной протекции в «золотой» рейс — в южные широты. Убитому было двадцать пять лет, убийце — двадцать три. Ни черта в своём деле они не смыслили, зато стволы и наркоту возили исправно.

Как доложил аноним, решивший настучать в ФСК, между ними произошла разборка. Делилось наследство Гуляева. Эти двое его теперь никогда не получат.

— Оксана очень много сделала, как оказалось, — объяснил нам Прохор. — Она упомянула о поездках Ковьяра в Лондон и Сидней. В Лондоне Ковьяр вёл переговоры о поставках оружия Ирландской республиканской армии. В Сиднее — относительно наркотиков. Но анализ — это уже моё дело. А вот диверсия… Я для этого девочку не готовил. Всё получилось случайно.

— Её подготовила сама жизнь. — Озирский хлебнул остывшего чаю. — Прохор, уж постарайся достойно наградить Оксанку. А не получится — свой орден ей отдам, как Божку. У меня один остался — «Красной Звезды». Пусть такого теперь нет, но это — не нынешние крестики-нолики. Это — настоящий боевой орден…

Потом Прохор рассказывал нам про японские бани. Я удивился — не знал, что такие есть. Гай объяснил, что это — углубление в скале, куда льётся вода из горячего источника. Одна такая баня зовётся «Отель Урасима». Гай ходил туда с приятелем, японским полицейским. Они лежали в каменной ванне, любовались на закат и подставляли бока под струи воды. Японцы называют такие места «оэсены», или «божьи бани». Между прочим, с тех пор, как помылся в источнике, Прохор перестал мучиться от головной боли.

Эти горячие ключи, оказывается, используются японцами по полной программе. Они там и рыбу для продажи выращивают, и теплицы обогревают, и даже дома. Вот ведь штука какая! У нас тут в бане только пьют и дерутся, а в Японии любуются звёздами. Таких мест много около монастырей. Прохор жалел, что не попал к такому источнику, где, когда моешься, рядом бегают олени, и прыгают обезьяны.

Там считается, что по-настоящему подружиться можно только в «божьей бане». И потому перед важными делами партнеров специально туда возят. Так что мы сделали правильно, раз поехали париться. Хоть и раньше чужими не были, но сейчас стали совсем как братья.

— Ромыч, звонили твои друзья с Украины! — шепнул мне на ухо Озирский, когда Гай ушёл в свой подъезд. Я сразу же понял, что он имеет виду. — Билет куплен, собирайся. Выезжаешь сегодня ночью…

Винтовка Драгунова оказалась «чистая», то есть в других делах не работала. Получив её в чехле, я отправился в частный тир. Там пристрелял «боевую подругу», освоился с ней. С собой привёз перчатки, фальшивые усы, очки. Я всегда так работаю. Андрей заказывает парики у разных постижёров, и каждый раз посылает новую деваху. Ни одна из них самого Озирского и в глаза не видела.

Мне показали фото «Линкольна», на котором ездит «объект». Предупредили, что стёкла пуленепробиваемые. А в шинах — «Лонг вэй». Их не продырявить. Остаётся лишь «снять» его из винтаря. Когда рассматривал фотки, заметил на шее «объекта» большой золотой крест. Стало интересно — поможет ли? Ходили слухи, что в кресте — частица каких-то мощей, которая якобы бережёт от покушений.

Выпасал я его четыре часа. Кажется, уже об этом упоминал. Точно знал — на ночь «объект» у любовницы не останется. У него встреча в офисе, в одной из фирм. Для того города я — птица неизвестная. Никогда там не бывал, с «объектом» не конфликтовал, выгод от его смерти не имею. И опознать меня тоже никто не может. Так что нужно лишь не промахнуться с первого раза. А там — бросить винтарь, пробежать по чердаку и выйти с другой стороны.

Билет на самолёт я уже имел. Если на Украине не заметут, то в России до ихних авторитетов никому нет дела. Конечно, диспетчерскую могут накрыть, но это вряд ли. Она действует под вывеской прибалтийской фирмы. Хотя это и не моя забота. От меня требуется одно — убрать этого козла. А деньги я буду получать уже дома.

Как ликвидатор «среднего звена», имеющий боевой опыт, психологически и морально подготовленный, я крышуюсь агентством Андрея Озирского. Пока есть шеф, буду и я. Всё у меня нормально в карточке, только вот есть условная судимость. А киллеру лучше быть совсем невинным с этой точки зрения. Конечно, Озирский обещал, в случае чего, устроить отход за рубеж, изменить внешность. Могут даже и пол переменить, но это — не для меня.

В одном уверен точно — Андрей не уничтожит своего кента. Не бросит труп гнить в лесу, чтобы самому отмыться. А ведь другие со «стрелками» часто так поступают — не хотят возиться. Да ещё боятся, что их сдадут — лучше подстраховаться. Но Озирский-то уверен, что я его никогда не заложу.

Объект вышел в сопровождении охраны. Он покачивался и опирался на локоть одного из амбалов. Я поймал его голову в перекрестье прицела. Дождался промежутка между двумя ударами сердца. «Маслина»* прошла точно в шею, прямо под черепом. На контрольный выстрел не было времени. Да и не мог я ещё раз стрелять в темноте. Не помогал даже инфракрасный прицел.

В тот момент, когда отлетела душа «объекта», повалил густой снег. Избавившись от винтаря и стянув перчатки, я вышел из крайнего подъезда. Охрана суетилась около дубаря*. Никто даже не повернулся в мою сторону. За углом меня ждал «Опель», через три квартала я пересел на «Волгу». Потом меня долго вёз «Форд», а к аэропорту я подвалил на «Жигулях».

Теперь всё кончено. Я отдохнул, восстановил силы. Андрей получил мой гонорар, будет выдавать частями. Боится, что сорвусь, загуляю — всё-таки контуженный не один раз. Ладно, пусть делает, как хочет. А у меня новая проблема. Накатил опять стыд за провал в Турции. Чувствую, что должен загладить вину перед шефом. Для этого надо «намочить» без его распоряжения. Подарок на то и подарок — о нём не предупреждают.

Пусть не четвёртого октября, а первого декабря, но я обнулю полковника Ронина. За ним давно уже наблюдают ребята из московского филиала. Вот шеф обрадуется, если дело выгорит! Пусть у меня здесь нет «шинковки» с нестандартными пулями, зато имеется пистолет «ТТ». Одно плохо, что китайский, но уж какой есть. Я пристрелял его, сделал из нормального патрона разрывной — крест-накрест надрезал головку пули. Оружие я давно не жалею — на все стволы никаких слёз не хватит.

Я знаю о Ронине всё, что нужно. Помню, как расстреливал он наших ребят, как били их в легавках, как тушили о них сигареты. А ещё — сваливали в автобусы, как дрова, плясали на почках сопливых пацанов. Минц-Николаев, козёл, отказался кадрить дочку Ронина ради правого дела. Расслюнявился, гуманистом хочет выглядеть. Не виновата, видишь ли, она в проступках папаши. Но разве скошенная, как трава, молодёжь виновата в чём-то? Взрослые дядьки подрались, а её кровью залили панели и крыши.

И Октябрина Бабенко-старшая тоже ничего плохого не делала — только пожрать нам готовила. А жизнью поплатилась. Четверых детей сиротами оставила. Но Оксанка тоже не пожелала взять долг у Ронина. Поехала во Владик и сгинула там. Может, уже косточки её где-то гниют.

После этого шеф дал мне поручение разобраться с Рониным. Но приказал ждать до октября — следующей годовщины событий. А для чего? Когда есть возможность, надо мочить. Кто знает, где будет этот Ронин в октябре? А так я представляю, когда он станет возвращаться со службы к себе в Лефортово. Три цифры кода в подъезде полковника мне назвали. Это на Шоссе Энтузиастов, у Измайловского парка.

Станет он у меня, блин, вторым Кировыми — ровно через шестьдесят лет. Сегодня первое декабря девяносто четвёртого года. Кончится всё, как обычно, — дубарём. Отлежусь на другой хазе — не у Соньки. А потом скажу шефу: «Так и так, смыл его чёрной кровью праведную кровь наших ребят и девчат. Пусть другие ублюдки теперь дрожат. Давай наметим ещё кого-нибудь и завалим!»

Я успел услышать, как Сонька вставила ключ в скважину. Быстро закрылся в ванной, полез под душ. Сонька мне что-то крикнула, но я ответил, что ни черта не слышу. Она отправилась кухню выгружать авоськи и готовить. А я стоял под контрастным душем — как всегда, когда шёл работать. Ронина из остальных ничем не выделял.

Внешность его мне знакома. Такого громилу ни с кем не спутаешь. Тонированные очки он носит даже зимой. Есть у него чёрный атташе-кейс с кодовым замком. Наверное, сегодня полковник будет в штатском. Но мне его звёзды на погонах ни к чему. Генералом ему не быть, сколько бы ни дёргался. Я не дам палачу надеть лампасы, красные от нашей крови.

Хорошо, что поел до Сонькиного возвращения. Она бы усадила меня за поздний обед. Да напоила бы, расслабила. А потом в постель повела. Поскольку акция не обязательная, в любой момент можно отказаться. Неизвестно, конечно, как шеф на такое посмотрит. Ладно, если всё нормально пройдёт. А ну как нет?

Явки не готовы меня принять, и за границу не смоешься. Да ещё адвокаты нацелены на то, что объектом покушения будет «авторитет» или бизнесмен. Но покушение на жизнь милицейского полковника — дело совсем другое. Потому мне сегодня никак нельзя. И контрольный выстрел — обязательно. На всё у меня будет несколько секунд.

Ронин ведь, конечно, не станет от меня удирать, а примет бой. У него есть чёрный пояс по карате. И всяких вывертов он знает не меньше моего. А. может, даже и больше. Ему — сорок шесть, мне — тридцать. С одной стороны, я много моложе. С другой — опыта маловато. Одна наглость и кураж. Он-то тоже ствол носит постоянно. И применит, не задумавшись, так как всё время начеку.

Он ведь помнит, как год назад проливал невинную кровь. И ждёт «обратки»*, готовится к ней. Чей труп будет валяться на лестнице сегодня? Вполне вероятно, что мой. Если опознают, у шефа будут проблемы. Конечно, никаких документов я с собой не возьму. Но в морге-то усы и парик с меня снимут, покажут по телику. Кто-нибудь да узнает. И придётся Аське сообщать. Она меня два раза хоронила. Из Абхазии сообщили о моей гибели, потом из Москвы — в октябре девяносто третьего.

На задания я всегда одевался в чистое. Специально купил несколько пар финского белья. Поверх него — джинсы, свитер, «косуха»*, высокие кроссовки на искусственном меху. Шапку не взял — парик голову согреет. Лицо намазал кремом под загар. На руки надел перчатки, ствол положил в карман.

Приладил усы под нос и крикнул уже от дверей:

— Сонь, я на дело!

И, пока она соображала, а потом семенила к двери, вырвался на лестницу. Моча мне ударила в голову не по-детски.

В пути я всегда доступен. В моём «Саабе» цвета «форель» постоянно находится «дипломат». В нём — спутниковый радиотелефон для связи со всем миром — «INNARSAT-M». Кроме того, салон напичкан разной аппаратурой. К примеру, я спокойно могу следить за транспортом на трассе, по которой еду, без зеркала заднего вида — просто на мониторе. Под рукой, на всякий случай, имеется американская автомобильная радиостанция. Недавно поставил систему радиопоиска, только ею неудобно пользоваться в крупных городах.

Я утром вымыл «Сааб», почистил салон. Тогда ещё не собирался выводить его вечером. Но вот так захотелось Ронина ликвидировать — сил нет! Я внутренний голос слушаю — он ещё ни разу не подвёл. Я оставлю эту машину в гаражах у Южного Измайлова. Там агентство арендовало один ангар — под свои нужды. Возьму другие «колёса» и поеду к дому Ронина. Скорее всего, возьму самый неприметный «Москвич».

Там такой фокус — стёкла пуленепробиваемые. В шинах — «Лонг вэй» — наполнитель от проколов. Внутри — мощный мотор. Обманка не раз срабатывала, и я уходил от погони. Сейчас ехал к Центру по Шоссе Энтузиастов. Хорошо кругом — снежок порхает, небо чёрное, беззвёздное. На душе тихо-тихо.

А навстречу мне движется Ронин. У него «мерс» цвета «мокрый асфальт». Между прочим, совсем новый. Героям России, видно, и сейчас вручают машины вне очереди. Как в школьной задачке — объекты Б и Р сближаются, и в половине восьмого должны встретиться в подъезде на Шоссе Энтузиастов. Если удастся пристрелить полковника, будут долго гадать, кто это сделал.

Вряд ли догадаются, конечно. Подумают на каких-нибудь бандитов. Нас-то, защитников Дома Советов, считают покорными терпилами*. Ведь больше года прошло, а про акты мести в отношении карателей только старые патриотки сочиняют сказки. Если кто из них и откинул копыта, заслуги «защитников» в том нет. Они разве что приписать себе могут чью-то кончину. Вот, мол, народ наказал…

Я не распалял себя. Наоборот, хотел быть деловым, спокойным. Удары пульса — не чаще семидесяти. В таком сложном деле спешка ни к чему. Если кровь клокочет, лучше ехать обратно и не портить общее дело. Как суждено, так и будет. Если должен конец прийти, всё равно погибну — на следующем выезде. А может быть и так, как у одного коллеги. Несколько «горячих точек» прошёл, а погиб под рухнувшим потолком. Они в старом фонде жили. У жены — ушиб мозга, а Серёга — на Щербинском кладбище.

Интересно, где Ронина закопают? На Ваганьковском? Или на Кунцевском? Герой всё-таки, но на Новодевичку не тянет. Правда, могут увезти и на родину. Но это вряд ли. Полковник из глухой деревни, где давно не был, и односельчан не вспоминал. Стыдится многодетной своей семьи, где отец ещё до войны настрогал шестерых детей. Потом вернулся без ног и сделал ещё двоих. Последним и был нынешний полковник. А ещё через пять лет помер по непонятной причине.

Вдова ребят распихала по интернатам. Поскрёбыш пошёл дальше всех. Сделал ментовскую карьеру, имеет кабинет в Управлении. И уж, конечно, считает себя москвичом. Не для добрых дел он прибыл в столицу. Конечно, и преступного элемента много погубил, но и то не стоит капли крови убитых близ «Белого Дома».

А вот теперь получит он здесь самую постоянную прописку. Вгоню ему разрывную пулю в лоб или в затылок. Чтобы мозги разбрызгало по ступеням, по стенам, по перилам. Как там, где он ярче всего проявил свои таланты. За что боролся, на и напорешься, Антон Александрович…

Я остановил «Москвич» у поворота, зал задний ход. Вогнал его подальше, в кусты, пропахал сугроб. Но на тормозной след тут же нападала свежая пороша, и он исчез. Я прошёл к подъезду, набрал код. Точно — не надули. Поднялся на площадку, нашёл квартиру Ронина, оценил позицию. Конечно, бывает по-разному, и надо предусмотреть всё.

Например, полковник может приехать не один. Или лифт не вызовет, пойдёт ножками. Конечно, у квартиры я его всегда перехвачу. А ну как не с ним человек придёт, а из другой двери выглянет? Или просто окажется на лестнице какая-то бабка с моськой?

Жаль, что нет на этой площадке нашей квартиры. Так было бы лучше всего. Тут всего-то четвёртый этаж. А он — мужик здоровый, вряд ли станет лифта дожидаться. Из-за его двери доносится тихая музыка. Наверное, дочка дома. А. может, и жена тоже. Правда, она из своего книжного магазина может и позже явиться.

Жалеть семью нельзя. Они нас в прошлом году не жалели. Мне должно подфартить сегодня. Не невинного ведь мочу, а карьериста-убийцу, что хуже всего. Он равнодушно месил ребят. Просто для лишней звёздочки или новой лычки. И ладно был бы горячим сторонником Банана*. А то ведь такой тип скользкий! Приказано — исполнит. А повернись дело по-другому, бейтаровцев* заталкивал бы в автозаки.

Когда по Москве плыли гробы, Ронин в своей уютной квартире отдыхал от праведных трудов. Жаль, что быстро надо всё делать. А то бы в зенки* ему глянул. Как прореагирует? Струсит или нет? Хорошо бы, конечно, куда-нибудь в укромное место его доставить, поговорить там подробно. Но такая операция — очень трудная. В одиночку с этим бугаем не справиться, хотя я и сам не дистрофик.

Для этого трое-четверо нужны, по крайней мере. Так ведь не каждый ещё и пойдёт. Мы ведь похищениями не занимались раньше. Опыта — никакого. Ничего, перетопчемся. Без двух минут время. Ронин — педант. Если начальство его не задержит, и «пробки» не будет, явится в срок. И здесь главное — решить, как именно выстрелить, с какого расстояния. А для этого нужно видеть «объект».

Смогу ли правильно выбрать положение? Ведь Ронин позировать мне не обещал. Во, подъезжает мощная «тачка»! Конечно, может и не Ронин, но это маловероятно. Я кожей чувствую, что развязка близка. Патрон с надрезанной пулей дослан в патронник. Теперь уже чуть-чуть осталось. Нужно немного подняться — на один марш. И ни в коем случае не пропустить полковника за бронированную дверь.

Лифт остановился на четвёртом этаже. Я неслышно стал спускаться — как будто с пятого. Лишь бы только больше никто не вышел из дверей и не прибыл с Рониным в лифте! На первом этаже дети орут. Когда парковался, видел, как они катались с горки. Если Ронину судьба подохнуть, он будет один. Лишние трупы мне ни к чему.

Оказывается, тренированный полковник пользовался лифтом. Он вышел один, и мы оказались лицом к лицу. Ронин чуть посторонился, пропуская меня. Выходит, не ждёт убийцу. Значит, расслаблен, и оружие достать не успеет. Некстати мне подумалось, что из Ронина вышел бы отличный ликвидатор. Он сдержанный, дисциплинированный, исполнительный. Не страдает лишними комплексами. Такой пристрелит кого угодно.

Конечно, увлекается он всякими цацками не в меру. Куда мужику два золотых кольца, да ещё цепочка на шее? Крест, наверное, носит, в рай собирается. Часы, как у Андрея — «Ролекс». Все ценности останутся при нём. Я ни к чему не прикоснусь, лишь бы только…

Всё, пора. Или он, или я. Стрелять лучше из кармана, снизу. В живот попаду точно. А дальше — контрольный выстрел, в голову. Как правило, я был ростом много выше «объектов», и руку высоко задирать было не нужно. А тут мы — вровень. Если достану «пушку», полковник не даст мне нажать на спуск. Но ничего, попробуем так.

Я знаю, что будет дальше. Кровь зальёт элегантную куртку из дорогого драпа. Кажется, она итальянская. Даже красиво будет — красное на кофейном. И кепка в тон куртке. Контрольному выстрелу она не помешает — вязаная крупными петлями. Не думаю, что под ней есть какая-то защита. Ронин сунул перчатки в карман, достал брелок с ключами. Я успел рассмотреть даже стрелки на его брюках и шнурки на сияющих ботинках.

Хоть освещение и хреновое, а прицелиться легко. Одеколоном от Ронина разит — на всю площадку. Похоже, полковник особо не спешит юркнуть в квартиру. О чём-то задумался. Видно, какие-то у него свои проблемы. Ничего, дружище, сейчас тебе будет легко!

Осечки я вообще никогда не делал. А тут проклятый китайский пистолет щёлкнул в кармане. Видно, зря я надрезал патрон. Вся жизнь проскочила перед моими глазами. Понял — амба*, попался по-крупному. Другой, штафирка*, ещё не сообразил бы, в чём дело. А этот сейчас влепит мне «маслину» промеж глаз. А и просто даст хук слева. Боксом Ронин тоже балуется, а я вот как-то не очень.

Он понял, что я выстрелил, но произошла осечка. И могу повторить попытку, если не принять меры. Например, применить болевой приём с добивающим ударом. Я в долгу не останусь, конечно. Ведь не драки боюсь, а огласки, шума, провала. И не своего, в первую очередь, а общего. Всё агентство, салага, подставил под удар! Надо было «калаш» сюда брать. А-а, чего теперь! Нажимаю ещё раз — опять осечка. Ну, штамповка китайская, пусть тебя теперь в мой гроб положат…

Полковник не бросил руку в карман или под мышку. Он только снял очки. Сидеть теперь Андрею, сидеть! Ведь, даже если я рта не раскрою, всё равно установят, на кого работаю. Надо гнуть одно — сам решил рассчитаться, а Озирский ничего не знал. За всё отвечу — лишь бы другие не пострадали.

Ронин сделал губы бантиком. Не специально — они сами так складывались. Я увидел, что глаза у него голубые, ресницы светлые. А бровей почти совсем нет. Лицо гладкое, кожа чистая. Лёгкий загар — наверное, из солярия. Даже в конце дня полковник идеально выбрит.

Странно он себя ведёт, очень странно. Может, у него приём особый есть? Я расслаблюсь, а полковник двинет мне от души. Тогда даже стрелять не потребуется. Сдаст меня прибывшему наряду, как уличного хулигана. Его квартира рядом. Там телефон есть. И ещё один — где-нибудь в кармане или в кейсе.

— Хотелось бы знать… За что? — сказал вдруг Ронин своим низким, красивым голосом.

Говорил он отчётливо, медленно, как раньше по радио. Я это ещё в детстве запомнил. Озирский свой голос называет баритональным басом, и у Ронина примерно такой же. Да с приятным рокотанием, от которого бабы млеют. Ему бы на сцене выступать, фрак носить. Пятый десяток мужику, а на живот нет и намёка. Плечи в развороте — почти метр. Правда, слегка покатые, но это картину не портит. Шея у него длинная — мощная, крутая, как у племенного жеребца. А вот губы из бантика сделались просто пухлыми.

Полковник не вспотел — значит, не испугался. Правда, зрачки расширились, но не сильно. На его лице я заметил совсем другое чувство. Это было удивление, переходящее в интерес. Ронин изучал меня, как диковину, будто никогда не видел киллера. Впрочем, может и не видел. А я смотрел на его белый воротничок, на узел галстука в мелкий горошек, на мягкий, но строгий шарф.

— За «Белый Дом», полковник.

Я знал, что демонстрировать голос нельзя. Но пусть знает, в чём дело, раз интересуется.

— Хм… Хоть один нашёлся.

Ронин надел очки и пошёл к своей двери. Я мог бы выстрелить ему в спину, в затылок. Полковник будто бы давал мне такую возможность. Он долго вставлял ключ в скважину, словно дразня меня. И только потом, так и не получив заряд, скрылся в своей квартире. Дверь тихо провыла, забрякали замки.

А я вдруг подпрыгнул. Тоже мне, торчу здесь с пистолетом, а полковник сейчас позвонит из квартиры. Заметут меня за милую душу… Раз не вышло — нужно отходить. Конечно, и такое в моей практике случалось. Но ещё ни разу не доводилось мне разговаривать с «объектом». Вряд ли Ронин имел при себе включённый диктофон. К тому же, я в гриме. И. если исчезну сейчас, мы расстанемся мирно.

Я выскочил на улицу, как ошпаренный. Не думал, что бегу с поля боя. Всё же Ронин должен знать, что ходит под дулом. Ведь у меня в следующий раз может получиться. Или у Андрея, или ещё у кого-то. Я ничего не скажу сегодня шефу. И никому не скажу. А если Андрей пошлёт меня к полковнику, пойдя без грима, и уже не осекусь.

Что он сказал? «Хоть один нашёлся…» Как будто даже обрадовался, что нашёлся. Раскаялся? Жить надоело? Кошмары по ночам душат? Теперь не поступил бы так? Не прочь даже умереть? Ясно одно: он не забыл сделанного год назад. И не меньше нашего с шефом думает на эту тему. Только что он думает? Если бы всё решал я, а не Озирский, узнал бы обязательно. А потом решил бы — жить полковнику или не жить.

Озирский часто повторял, что раскаявшийся грешник светлее вечного праведника. Он узнал вкус греха и сплюнул, разжевав сей горький плод. Это если раскаялся. А вдруг нет? «Хоть один нашёлся…» Где же вы больше года болтались? Слабо было? Только теперь осмелели, защитнички? После амнистии решили, что можно пощёлкать пустым пистолетом под носом у того, до кого легко добраться. Репрессий ведь не было — теперь можно и гонор показать.

Блин, как мне тошно! Поехать бы к Соньке и надраться. Наверное, не я назначен в убийцы полковнику. Против судьбы не попрёшь. Не я. и всё тут! Ведь пристрелить — это ещё не самое страшное. Бывает такая жизнь, которая хуже смерти. Похоже, что Ронин хотел именно сейчас со всем покончить, а не ждать чего-то другого, худшего. Откупиться задёшево, кинуть* свою судьбу. Почему-то я уверен, что с завтрашнего утра полковник не обзаведётся охраной.

Я гнал «Москвич» по Шоссе Энтузиастов в сторону области, даже не проверяя «хвост». Только открыл ветровое стекло, ловил губами ветер и снег. «Дворники» мотались перед глазами, вызывая тошноту. И в то же время хотелось курить, пить. Хотел уже купить в ларьке банку водки «Чёрная смерть», но потом решил пока побыть трезвым. Ничего, у Соньки я оттянусь.

Огни Москвы кружились по бокам трассы, как мошкара. Хотелось отогнать их, зажмуриться. Но я не имел такой возможности, и потому упрямо мчался сквозь пургу. Чутьё подсказывало мне, что Ронин не послал погоню.

В Южном Измайлове я поставил «Москвич» в гараж, запер на замок. Прошёл туда, где стоял мой «Сааб». Там, в холодильнике, нашлась банка пива «Холстен». Осушив её в один глоток, я начал отдирать усы, удалять крем. Потом спрятал парик в укромное место. Пистолет и перчатки нужно кинуть в реку, если без приключений доеду до неё.

Оксанка, не знаю, как понимать её — за здравие или за упокой… Она просила дать «настоящих бандитов», но не отправлять к Ронину. Теперь и я хочу того же. Надо попросить у шефа сложное дело, с риском. Но ведь сегодня-то он меня к Ронину не посылал! Я или должен считать полковника нашим общим врагом, или убедиться, что Андрей в чём-то не прав.

Два провала в месяц — это слишком. Если поскользнусь ещё раз — нужно возвращаться в Смоленск и жить там на заработанные ранее средства. Буду тренироваться в стрельбе целый год, и только после этого рискну вновь предстать перед шефом…

Я валялся на ветоши, вдыхал бензиновую вонь. Ловил на язык последние капли пива. А вдруг мои грехи падут на детей? Скоро ведь их будет трое, не считая дочери от первого брака. Вдруг кого-то из моих сыновей тоже убьют на лестнице? И как я тогда на это посмотрю? Или, наоборот, мои пацаны подадутся в киллеры?

Им ведь не объяснишь, что не за деньги, а за идею убивал я всяких воров, а сегодня хотел замочить палача. Надо Аську свозить на УЗИ, в Москву или в Питер. В Смоленске пока прибора нет. Хоть бы девчонка родилась — хоть за неё спокойнее будет. А вдруг действительно вина отцов ложится на детей? И мои уже сейчас помечены роком? Вот уж тогда лучше бы им никогда своего отца не знать и расти чистыми…

Я встал с ветоши, подошёл к раковине. Пустил из крана ржавую воду и вымыл лицо. Потом накрепко вытерся вафельным полотенцем, распечатал пачку «Беломора». Проверил, нет ли по близости ёмкости с бензином. Но, только успел сделать две затяжки, как в «Саабе» загудел телефон. Не выпуская изо рта папиросу, я сел за руль, поднял трубку.

— Брагин…

— Привет, Ромыч! — быстро сказал Озирский.

По его тону я понял — о самоволке ничего пока не известно. — Ты куда пропал? Там Сонька визжит.

— Так, по Москве катался. Нельзя, что ли?

А вдруг Андрей уже всё выяснил, и теперь меня проверяет?

— Я ведь пока в резерве? Или уже нет?

— Уже нет, — заявил Андрей. — Приезжай, дело есть. Не бойся, оно плёвое. Только поездить нужно.

— Куда и когда ехать?

Без грима я не был похож на того киллера, что ждал Ронина у дверей. Да и «тачка» у меня будет совершенно другая.

— Забирай Божка и вези на Звенигородку. Он тоже позарез необходим.

— Кому?

Вроде, пронесло. Шеф не стал бы так долго тянуть. И, тем более, вызывать Божка в такую пору из дома.

— Когда доставишь его, объясню вам обоим. Не телефонный разговор — сам понимаешь.

— Ехать в Тёплый Стан? — удивился я. — А ты с матерью Божка договорился? Вдруг она мне глаза выцарапает?

— Договорился, не дёргайся, — успокоил шеф. — Да и не увидишь ты Татьяну. Поезжай по тому адресу, что я скажу. Это — лошадиный приют…

— И там сейчас Божок? — удивился я. — На ночь глядя?

— Всё время около лошадей крутится. Горская кровь взыграла. Помогает ухаживать за старыми клячами, которых отовсюду списали. Говорит, что жить не может без запаха конюшни, без подков и уздечек. Тренер говорит, что Божка даже не пришлось учить держаться в седле. Он и так все откуда-то знал. Лошади любят его. Ни разу не пробовали ни лягнуть, ни укусить. Так что бери адрес — и вперёд. Ты где сейчас?

— В гаражах, — коротко ответил я. — Уже домой собирался.

— «Сааб» решил поставить? Добро. Нечего ему под снегом ночевать, — одобрил шеф. — Но что же поделаешь? Надо деньги зарабатывать, Ромыч.

— Конечно, надо, — тяжело вздохнул я.

Поменял только куртку — «косуху» на нубуковую. Докурил папиросу, кинул «бычок» в ведро. Мне стало легче — будто бы и не было провала с Рониным. Сейчас займёмся делом, и всё забудем. Жаль, конечно, что задание лёгкое. Я бы хотел потруднее — чтобы перед самим собой оправдаться.

Я нажал кнопку у косяка, вывел «Сааб» из гаража. Как всегда, сверил время — половина девятого вечера. И ещё раз с горечью подумал, что первому декабря девяносто четвёртого года не быть второй датой на памятнике полковника.

На обратном пути Божок сидел рядом со мной и рассказывал про лошадей, живущих в приюте. Нашёл я его за самоваром, где парень чаёвничал вместе с хозяйкой конюшни. Там, над дверью в дежурку, которую они называют служебным помещением, прибита подкова. В снегу аккуратно расчищена дорожка.

Божок, конечно, сразу же вскочил и припустил за мной, дожёвывая на ходу бублик. Малёк он ещё, хоть и чудо-диверсант. В этом году чуть не погиб, когда брали бандитский хурал под Питером. Еле вытащили его с того света, и вот опять бегает, в бой рвётся. С тех пор раскрыли с его помощью несколько преступлений, совершённых подростковыми группировками. И вот опять Озирский его подключает к очередному делу, сути которого мы оба пока не знаем.

Судя по всему, стрелять не придётся. На такое задание шеф вряд ли отправит мальчишку. Скорее всего, будем изображать папу с сыном, хотя мы совершенно не похожи. Разве только в том гриме, который я стёр в гараже…

С дочкой хозяйки этого приюта Божок познакомился на толкучке у станции метро «Коньково». Анфиска стояла в очереди к бидону — «молочному маяку». Божок там работал — следил за продавцом молока. Я не совсем в теме, что у них происходило. Вроде бы, к продавцу должен был подъехать рэкетир. Молочника от кошмара избавили немного позже, а тогда у Анфиски перевернулся бидон. Продавец, который после встречи с рэкетиром был не в себе, неловко пихнул его локтем.

Бабки собрались вокруг девчонки, охали, качали головами. Но дальше слов дело не шло. А своих денег у Анфиски не осталось. Они с матерью бедно жили. Все деньги тратили на лошадиный приют. И никто их не поддерживал — разве что «Общество защиты животных». Коз им тогда ещё не подарили, и Анфиске приходилось за рынок за молоком и яйцами. Там они были самые дешёвые.

Божок чуть не пропустил рэкетира, за что получил от Озирского нагоняй. Но заговорил с Анфиской и дал ей денег. Девчонка так расчувствовалась, что прожужжала матери все уши. Та нашла Божка, пригласила его в гости — вместе с матерью. Но Татьяна не поехала. А вот Божок немедленно воспользовался возможностью узнать что-то новое.

Теперь он каждую неделю бывает в том приюте. Помогает, чем может. «Общество защиты животных» переводит мало средств — на них не зажиреешь. Но мать с дочерью — настоящие фанаты своего дела. Обе скачут на ипподроме, а потом забирают оттуда старых лошадей. Не дают их пустить на мясо, заботятся, как о родных. Но с ипподрома их просто так не отдают — приходится опять платить.

Я бы не смог вот так, на одном энтузиазме, столько коней содержать — кормить, ухаживать. А они вот могут. Это, конечно, не каждому дано. А Божок всех лошадок уже по именам знает. Пока мы ехали, сетовал на трудности. Опять хозяева без денег, а лекарства-то кусаются. На ипподроме очередную лошадь покалечили. Гадство сплошное — выжмут все соки — и в утиль, то есть под нож. А там ведь разные лошади есть — и с «Мосфильма», и из кооператива, из цирка. Да и из совхозов попадаются. Так один конь без глаза, другой — без уха. На них сажают начинающих наездников.

В последнее время стали брать плату за обучение — надо же окупать приют. Но много не получается. А если большую цену заломить, никто туда ездить не станет. Вот и бьются, как могут. Божок на всех лошадях перекатался, и уже заскучал. Больно смирные — драйва нет. Тогда хозяйка посоветовала ему старого Каскадёра — тоже не подарок.

Там крутится не один Божок. Много народу лошадкам помогает. Детей приводят, а потом и сами втягиваются. Работают на конюшне, плотничают. Деньги собирают, если нужно. Божок туда нескольких мальчишек привёл — из класса и из секции спортивной гимнастики. За то, что помогают на конюшне, им разрешают заниматься бесплатно. И ведь никто не заставляет — всё в охотку.

Ещё один мужик там работает — копыта подрезает. Оказывается, это постоянно нужно делать — как человеку ногти стричь. Интересно — я об этом не знал, хоть в Велиже лошади были. И родители мои покойные родом из деревни. Но и от них я столько не слышал про лошадиные привычки, как от городского мальчишки.

Божок хотел ещё поболтать на любимую тему. Например, сегодня туда милицейскую лошадь привезли. А она хромая и злющая. Только с сахаром на ладони можно к ней подойти. Но тут мы затормозили у дома на Звенигородке, и Божок замолчал. Он всегда оставлял личные дела за порогом, когда шёл на задание.

Татьяне Озирский сказал, что эту ночь её сын проведёт в приюте. Потому она, наверное, особо не волновалась. Божок мог наделать ошибок, только если тревожился за мать. А так для него никакого страха не существовало, как и усталости. Ему ведь завтра в школу нужно. Из приюта подвозили на КамАЗе — прямо к дверям. Божок с Ленинградки перевёлся в Тёплый Стан — рядом с новым своим домом.

Интересно, для чего мы так поздно потребовались шефу? Особенно Божок, а обо мне разговора нет. Я должен быть готов в любое время ехать хоть к чёрту на рога. Ну, наверное, так нужно. Окна квартиры Бабенко ярко светились, причём все. Значит, не один Андрей ждёт нас. Только бы ничего страшного с Оксанкой не случилось!

Мы шли к подъезду, и снег поскрипывал под ногами. Пришла настоящая зима — загляденье. Да некогда любоваться — Озирский ждёт. Божок проворно набрал код, и мы ввалились на лестницу. К счастью, лифт стоял на первом этаже. Я опять вспомнил Ронина и про себя выругался. Надо было выстрелить ему в затылок, конечно. Но я предпочитаю в лицо. Как-никак киллер, а не палач. Хорошо, что о случившемся никто не знает — только мы с Рониным. Полковник понятия не имеет, кто я такой. Дорого бы я дал, чтобы забыть этот конфуз, но не получится.

Мы вышли из лифта, и Божок на одной ноге запрыгал к новой бронированной двери. Совсем ещё ребёнок, а сколько уже сделал! Он позвонил, и за дверью тут же зашуршало. На плитки пола упала полоска света. Отворила Липка — в длинном махровом халате, взрослая и серьёзная. Волосы закрутила на затылке — как замужняя баба. По коридору Олесь и Орест катали коляску с Октябриной. Младенец орал во всё горло, дрыгая ногами. На мою «козу» он никак не отреагировал.

— У неё живот болит, Роман Григорьевич! — сообщил мне Олесь.

— Так надо врачу показать.

Я ещё снимал куртку, а Божок, раздевшись, уже щекотал пузо своей сестричке.

— Вызывали уже, — ответил Орест. — Сказали, ничего страшного. Её яблоком покормили…

— Как это яблоком? — прищурился Божок. — Она же грудная!

— На тёрке растерли. Липка с Никой сказали, что витамины нужны. Отке укол сделали.

Дверь одной из комнат открылась, и вкусно пахнуло кофе. Вышел шеф в спортивном костюме, пальцем постучал по наручным часам. За то время, что я мыл руки, Божок успел провести с братьями блиц-драку. Липка на цыпочках подбежала ко мне.

— Роман Григорьич, про Оксану ничего не слышно?

— Нет, откуда же? Разве Андрей не сообщил бы? — удивился я.

— Мало ли, может, вы как раз приехали сказать… — Липка поскучнела, поджала губы, чтобы не зареветь при всех. — А с вашей женой всё нормально? Мальчики как?

— В порядке, не сглазить бы!

Я вытер руки и прошёл к шефу. Божок уже устроился за столиком, на котором стояли чашки с кофейником. Кроме нас, там был незнакомый мужик в вельветовом пиджаке и чёрной рубашке без галстука. Мужику лет пятьдесят. Сам седой, стриженый под бокс, сухощавый и хмурый. Он пил уже не первую чашку кофе, много курил. Я подумал, что ребёнка в коляске надо отвезти подальше от двери.

Озирский пригладил волосы и представил нас гостю.

— Вот мои ребята, Роман и Руслан. Не смотрите, что одному из них девять лет. А это — Симонов Пётр Яковлевич из налоговой полиции. Больше вам знать не нужно.

Мы обменялись рукопожатиями. Симонов обращался с Божком, как с равным. Не таращил на него глаза и не сюсюкал, как делали некоторые клиенты.

— Давайте сразу к делу…

Симонов посмотрел на швейцарские часы фирмы «Canon» с гравировкой. Потом Озирский рассказал, что налоговик раньше служил в Главном разведуправлении. Часы эти он получил в подарок на день рождения — от коллег. Месяц назад ему стукнул «полтинник».

Я вспомнил, что на парковке стоял чёрный «Мерседес», а внутри сидел громадный пёс. Симонов признался, что всё это добро принадлежит ему. Кроме прочих приспособлений против угона, налоговик сажал в салон авто здоровенного молосса абрикосового цвета с чёрной маской на морде. Посмеиваясь, Пётр Яковлевич сказал, что угонщики вряд ли рискнут здоровьем, и лучше поищут жертву в другом месте. Хотя, конечно, лучше бы не трогали никого. Но своя рубашка, как говорится, ближе к телу.

Мы пили кофе, и Симонов объяснял суть дела. Озирский слушал уже не в первый раз, поигрывая серебряной ложечкой в чашке. Мы не смотрели друг на друга, чтобы не вспоминать об Оксанке. Надежда на её возвращение развеивалась, как дым. Ладно, что мы не остались вдвоём. С нами сидит человек, которому до фени наши проблемы.

Симонов размяк, расстегнул пиджак. Потом закурил неизвестно какую по счёту сигарету «Винстон».

— Знаете такую фирму — «Южный двор»?

Налоговик хитренько взглянул на нас. Вроде, даже подмигнул. Не знаю, как Озирскому, а мне такое название не встречалось. Наверное, они там налоги платить не хотят. Но мы ведь не вышибалы долгов. У налоговой полиции имеются для этого свои кадры.

— Они предоставляют посреднические услуги съёмщикам меблированных комнат. Та же фирма даёт им охрану, горничных и телефонную связь. Покупают квартиры, бывает, целые дома. И сдают их разного рода постояльцам. Как правило, гостям столицы — разумеется, не бедным. Самые желанные клиенты — иностранцы. В последнее время ещё и «новые русские». Сейчас у «Южного двора» в Москве более трёхсот тридцати частных квартир сдано в аренду. Имеются своя служба безопасности, горничные, коммунальные рабочие. Недавно они построили новый дом — в районе Братеево. Это — юго-восток Москвы. И меблирашки эти потихоньку заселяются.

Симонов курил в глубокую затяжку, и мы от него не отставали. Отка, вроде, замолчала. Липка пела её какие-то украинские приблатнённые куплеты. Отка любила их больше других колыбельных.

— Вот я и дошёл до главного! — Налоговик постучал сигаретой по пепельнице. — Интересует меня не сам «Южный двор», а один из клиентов. Один из тех, кому фирма сдаёт квартиру в субаренду. Дом в Братееве сейчас охраняется халтурно. Можно проникнуть на лестницу — мы проверяли. Но именно сегодня вечером невозможно сделать то, что крайне необходимо. Поэтому и обратились к вам. Разумеется, мы заключим договор и заплатим. А потом «отобьём» свои расходы.

— Кто это такой? — поинтересовался Божок, подпирая кулаком щёку. — И что нужно там делать?

— Несколько фирм злостно не доплачивают налоги с наивыгоднейшего автомобильного бизнеса. Скопилась астрономическая сумма, между прочим. А человек, который всё это держит в руках, со дня на день должен прибыть в Москву и остановиться как раз в Братееве. Нам даже удалось узнать, какая именно квартира сдана ему в аренду. Здесь речь идёт о миллиардах рублей, так что прошу отнестись к делу серьёзно…

Симонов раздавил окурок в пепельнице, внимательно взглянул на нас. Божок, оттопырив губу, пил кофе. Озирский задумчиво смотрел на дверь, за которой слышался ангельский голосок Липки. А лично я пока плохо понимал, что именно требуется от нас налоговикам.

— Вокруг дома может быть выставлена охрана. От тех самых фирмачей, за которыми мы охотимся. Есть подозрение, что они наперечёт знают наших людей. Понимаете, о чём я говорю? Требуются два человека, которых охранники уж точно не знают. И если один из них окажется ребёнок — совсем хорошо. Мальчик вызовет куда меньше подозрений, чем взрослый человек. Но он нуждается в подстраховке. Его нужно везти туда и обратно. Поэтому необходим и взрослый сотрудник. Тебе, Руслан, нужно пересечь пустырь, войти в дом, подняться на двенадцатый этаж. Потом я тебе покажу план, чтобы ты лучше ориентировался на местности…

— Понятно, — по-взрослому кивнул Божок. — Допустим, нашёл я эту квартиру. И что дальше?

— Во-первых, я помечу окна. Два из них выходят на север, два — на восток…

— Значит, трёхкомнатная? — подсчитал Божок.

— Да, именно так. Если свет горит, можно сразу возвращаться. Значит, клиент уже прибыл. Тогда к дому лучше вообще не подъезжать. Получив ваш доклад, мы примем меры. Но в том случае, если окна окажутся тёмными, надо произвести тщательную проверку. Может, он спать лёг, или в ванную пошёл. И вот тут нужно проникнуть на лестницу. Система охраны пока в стадии становления. Руслан, сейчас я тебе кое-что что покажу…

Симонов взял свой кейс с пола, набрал код на замке и вытащил металлическую коробочку. Подцепил ногтем крышку и достал приборчик, похожий на маленький диктофон. Симонов покачал пальцем провод со штекером, и Божок тоже дотронулся до него.

— Руслан, поднимаешься к квартире на двенадцатом этаже. Номер я тебе назову. В лифт не садись — всякое может быть. Причём без злого умысла — просто потому, что дом новый, необжитой. Не нужно, чтобы ты там застрял — долго доставать придётся. Освещение на лестнице неважное. Людей или нет, или мало. Ты подходишь к двери, вставляешь штекер в замочную скважину или хотя бы прикладываешь к ней. Всё получится быстро — в несколько секунд. В этой квартире никто другой находиться не может — только интересующее нас лицо. В этот прибор вмонтирован тепловизор, который реагирует на тепло человеческого тела. Он часто используются при землетрясениях. Мы его усовершенствовали, видоизменили, и получилось очень здорово. Кроме температуры, прибор фиксирует дыхание и удары сердца. Разработан на тот случай, если человек оказался под завалом, а голос подать не может. Например, сознание потерял. А так ты сразу увидишь, имеются за дверью люди, или нет. И позднее время выбрано именно поэтому. Больше вероятности, что «объект» окажется дома.

— Ах, вот оно что! — пробормотал я.

— Никак иначе, к сожалению, не получается, — признался Симонов. — Они тоже не дураки. Но от Руслана не спрячутся. Вот здесь, — налоговик показал на табло, — побежит светящаяся красная дорожка. Долго не смотри. Как только засечёшь в квартире живой организм, тут же прячь прибор и беги вниз. Роман из машины мне позвонит. Я назову ему номер. Скажет только одно слово — «да» или «нет». Всё остальное — не ваша забота. Ясно?

— Так точно, ясно! — шутливо ответил Божок.

Наверное, его натолкнула на это фамилия заказчика. Это была цитата из стихотворения Константина Симонова «Сын артиллериста».

— Можешь потренироваться пока здесь, — разрешил Пётр Яковлевич. — Квартира больная. Можно найти и пустые помещения, и те, где есть люди. Там и увидишь, как эта машинка работает.

Божок кивнул, схватил прибор и выскочил за дверь. Мы и опомниться не успели, как он вернулся и доложил, сверкая из-под чёлки глазищами:

— Да, точно, так и есть! Где люди есть — красная черта ползёт. Где пусто — не реагирует. Оружие ведь пристреливают, чтобы на месте не подвело. Надо и эту штуковину проверить.

— Молодец! — Симонов похлопал Божка по спине.

А я опять вспомнил Ронина. И подумал, что можно пристрелять оружие, а оно возьмёт да и откажет в самый ответственный момент. Да ещё дважды! Сегодня я понял, что человек не может решать свою или чужую судьбу самостоятельно. Букашка он, тварь ничтожная. Управляет всем кто-то другой. Бог или нет, не нам судить. Я вот сейчас и сказать не могу наверняка, как там всё сложится. Ерундой покажется та прогулка в Братеево, или прищучат нас.

Особенно за Божка страшно — ему ведь нужно будет войти в дом. Я бы с удовольствием заменил его, да нельзя. Симонов прав — на мальчишку, скорее всего, не обратят внимания. По крайней мере, он точно вызовет меньше подозрений.

— Итак, по вашим сведениям, охраны сейчас в доме нет? — ещё раз уточнил Озирский. — Той, что положена по прейскуранту? Вы ручаетесь за это?

— Как говориться, ручаться можно только за печку и за мерина, — усмехнулся Симонов. — Конечно, всё может быть. Например, этот господин явится со своей охраной. Но даже если они прибыли вместе, ребята всю ночь болтаться на улице, да ещё зимой, не станут. Пойдут в тепло, спать. По крайней мере, сегодня они никаких неприятностей не ожидают. Мы могли бы съездить в Братеево и сами. А с вами доходами не делиться. Но недавно случай был…

— Ещё кофе? — предложил Озирский.

А я смотрел на Божка, который вёл себя сейчас, как мужик в хорошем возрасте. Он солидно пил кофе, один раз закурил. Симонов удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. А я вспомнил какую-то сказку, что мы с Варькой, сестрой, в школе слышали. Там старые волшебники превратились в ребят, а вели себя совершенно по-взрослому. На том и попались. Вот и наш Руслан сейчас напоминает такого колдуна.

— Телефоны в том доме используются только сотовые, — продолжал Пётр Яковлевич.

Кажется, он пил уже десятую чашку крепкого кофе, но даже не покраснел. Что и говорить — разведка.

— Консьержа пока нет. Но зато код у входных дверей не из трёх цифр, а из девяти. И получить его, ой, как непросто! Надеюсь, что Руслан запомнит…

— Он ещё не то запоминал! — успокоил шеф. — Божок, слушай внимательно. И по дороге не болтай с Ромычем, а постоянно повторяй код про себя. Не обольщайтесь, господа, — повернулся он к нам, — именно такие простые дела самыми сложными и бывают.

— Слушаю вас. — Божок сложил руки и вытянул шею.

— Погоди немного, успеется. — Симонов щёлкнул пальцами. — Да, я хотел объяснить, почему своих не посылаю туда. У нас на район — двенадцать полицейских. А жителей — десятки тысяч, то и то и сотни. Достать фотографии сотрудников — не проблема. Собственной агентурой мы пока не обзавелись. Нам бы персонал обучить. Вот и сбиваются ребята с девчатами. Столько всего знать нужно! Налоговое законодательство, арбитражную практику, бухгалтерский учёт, банковское дело, финансы. И это кроме азов оперативно-розыскной деятельности! Разыскать тайные счета фирмы-неплательщика — Вольфом Мессингом* надо быть, сквозь землю видеть. Короче, агентов предпочитаем нанимать.

— Можете не объяснять, — заметил Озирский. — Понятно, что не от хорошей жизни вы обратились к нам.

— Я боюсь не того, что моих служащих убьют. Этого, скорее всего, не случится. Но их могут узнать, а потом скрыться. Такое случается сплошь да рядом. И постояльцы «Южного двора» исчезнут, не вступая в открытое столкновение. Там, при найме квартиры, люди подписывают договор. Обязуются вести себя прилично. С «Южным двором» шутки плохи. Надо вам, господа, на разборку — езжайте подальше и не вредите репутации дома. Пока там всё тихо. Не только убийств — даже драк не было. — Симонов постучал по краю стола. — Даже если там остановились те, кто не в ладах с законом, им не выгодно привлекать к себе внимания. В этих квартирах, как правило, отлёживаются, прячутся. Отчасти поэтому пока и не выставляют общую охрану. Человек, знающий в лицо всех постояльцев, опасен. Легче обойтись своими «быками». Но и те постараются уладить дело миром. При владении кодом свободный доступ к квартирам открыт. Номер той, что нас интересует — сто пять. Запомнил. Руслан?

— А как же!

Божок снова сверкнул глазами. Наверное, с таким же видом его предки хватались за кинжалы.

— Вы обещали какую-то историю рассказать. Прошу своего сотрудника…

— Ах, да! — улыбнулся Симонов. — Память у тебя, брат, отличная. Так вот, сели мы на хвост деятелям уличной торговли. Те, сами понимаете, не платили налоги, думали, что в московской сутолоке их не найдут. Вычислили «воздушные»* структуры. Установили фамилии директоров магазинов, которые тайно подрабатывали в коммерческой сети. Узнали, что в Митине, тоже в квартире «Южного двора», остановился источник очень ценной информации. Осуществили легендированный заход в подъезд и на лестничную площадку. Хотели выяснить, есть ли в квартире интересующее нас лицо. Наш сотрудник — в гриме, под видом сантехника — проник туда. Никаких препятствий не встретил, «клиента» обнаружил. Но, когда приехали брать, след простыл. Вот так, господа хорошие. Каким-то образом нашего парня узнали. По голосу, может, или по фигуре.

— Надеюсь, про Божка они ничего не слышали, раз иногородние, — успокоил его Озирский.

— Вот потому и остановил выбор на вашей фирме. Очень надеюсь, что всё у нас получится, — с чувством сказал налоговик.

— Божок — специалист по незаконным проникновениям на объекты. — Озирский встрепал его чёлку. — Если всё пройдёт, как надо, переведёте деньги. Аванс уже поступил.

— Только, пожалуйста, потише! — попросил Симонов. — У меня ведь тоже начальство есть.

— Всё будет шито-крыто. — Андрей поскрипел своей элегантной щетиной. — Давайте ребятам номер телефона, и можете быть спокойны. Как только вопрос прояснится, Роман вам сообщит.

— Ни пуха, ни пера! — Симонов пожал нам руки. — Спасибо за угощение. Всю ночь не сплю — жду. Запоминайте.

Он показал нам с Божком свою визитку. Один из номеров был выделен маркером.

— Насчёт кода и плана дома вам всё объяснит Андрей Георгиевич. А мне, извините, пора ехать. Приятно было познакомиться.

* * *

Ну, вот и всё. Мы едем с Пресни в Братеево. Божок непривычно затих, да и меня не тянет общаться. Конечно, лучше бы мне туда пойти. Но такому амбалу поблизости от дома и внутри него делать нечего. Сразу же все, кто меня увидит, поставят уши топориком. Я уверен, что Божок ничего не забудет. Шифр не такой уж и сложный, особенно после нескольких занятий с Прохором Гаем. Он и Оксанку готовил. Но вот — пропала, не повезло. Если уж планида плохая, тут хоть семи пядей во лбу будь — завалишься.

Божок захватил простынку — для маскировки на снегу. Я ничего в прикиде не поменял. По дороге в Братеево главное — выбраться на Каширку; а там она сама приведёт. Только до Каширки ещё добраться нужно, порулить по улицам и переулкам. То «кирпич» висит, где его раньше не было. Где дорогу чинят, асфальт кладут — это зимой-то! Попадаются аварии на теплотрассах, разные ДТП*.

Никогда ещё так не жалел, что родился в Велиже, рос в Смоленске, а потому плохо знаю столицу. Хоть и освоился за последнее время, но всё равно упущенного не наверстать. Я поехал привычным путём — по Садовому кольцу, по Люсиновской и Большой Тульской. Вырулил на Варшавку а уж потом — на Каширское шоссе.

Кругом темно, падает снег. Меня замучила зевота, да и пить не нужно было. Да чего теперь! Если и здесь оплошаю, надо идти на покой. Не годен окажусь к ответственной службе. В тридцать лет нервы уже ни к чёрту. А накачанные мускулы без крепкой нервной системы — всё равно что вертолёт «Чёрная акула» без пилота. Огромный кусок металла — и больше ничего.

Надо сказать, что мне больше нравится по загородным трассам рассекать. Поэтому из Питера в Москву и обратно всегда езжу на джипе. Правда, сейчас поздний вечер, легче стало. Но скованность определённая есть. То и дело сбрасываю скорость — тут за день наледь образовалась. Особенно когда стали от центра уходить — фонарей меньше, и на душе темнее.

Каширка почти пустая, обгонять немного, а встречных можно по пальцам пересчитать. Нас тоже никто не пробовал обойти. Тем более что повалил такой густой снег, при котором только камикадзе будет лихачить.

Божок показал большим пальцем в окно:

— Во, клёво! Без проблем подойду.

— Пока нормально. Но ты гляди в оба.

Я знаю, что Божок — как зверёныш, кожей чует опасность. Но всё равно предупредил его, чтобы не забывался.

— Не бойся, замаскируюсь. — И он снова замолк.

За платформой «Москворечье» я повернул на улицу Борисовские Пруды, которая и привела нас в Братеево. Мы оказались там даже раньше, чем ожидали.

Нужный дом торчал прямо перед нами — весь тёмный. Только три окошка горели — как раз на двенадцатом этаже. Да еле-еле, от ночника, светилось окно на третьем. Я остановил «Сааб», и Божок выскочил наружу. Провалился по колено в снег, но даже внимания не обратил — принялся высчитывать окна. Ведь этаж-то совпадал, а дальше нужно было сообразить — та квартира или нет. Он рисовал пальцем в воздухе вензеля и шевелил губами. Я сверился с часами — половина двенадцатого. Надо было собаку захватить — якобы с ней гуляем. А то больно подозрительно копошимся. Одна надежда, что из-за темноты и бурана нас никто не заметит.

— Роман, не та хата, по-моему, — наконец-то пришёл к выводу Божок. — Симонов говорил, по два окна на каждую сторону должно быть. А тут на одну — три. Проверю, сколько на другую сторону выходит. Если не та квартира, зайду. Всё равно сползать туда нужно. Надо точно узнать, сто пятая это или нет.

— Те и спать могут. Видишь, все дома тихие.

Я осмотрелся и увидел, что в других корпусах, уже заселённых, мигает всё-таки больше огоньков. Но прав Божок — нельзя уезжать, не проверив нужную квартиру. Вдруг там люди уже спят? Я тоже сверился с планом — нет, светятся не те окна, что нам нужны.

— Роман, я сваливаю, — предупредил Божок.

Достав простынку, он покрылся с головой. Я не успел и слова сказать, как парень слился с метелью. А мне оставалось только курить в кулак, держа пистолет на взводе. Хотя чем я смогу помочь, если до дома метров пятьдесят?

Верующим в такие минуты легче — они хоть молиться могут. А я даже подумать о таком боюсь — больно уж Господь немилостив. Материться хочется и землю грызть. Как только вспомнишь про Оксанку, про её мать. Да ведь и земля твёрдая под снегом. «Сааб» заметает сугробами, того и гляди придётся откапываться. Я закрыл глаза и задремал — после всего, что сегодня случилось. И приснилось мне, что Божок трясёт меня за плечо. Потом оказалось, что это наяву.

— Роман! Слышишь? Там, в квартире… там…

Такого Руслана Величко я не видел ещё никогда. Он был зарёванный, испуганный. Из носа текли сопли, а губы тряслись. Неужели попался? Вроде, вырвался, но придётся уходить от погони. Надо привести пацана в порядок, узнать, что стряслось.

Я схватил гость чистого снега, умыл Божка.

— Оксанка там, — сказал он в нос. — В соседней квартире, я слышал. Там свет горит…

— Что ты сказал?! — Сон как будто продолжался.

— Там много народу, понимаешь? Вроде как пьянка гудит. А Оксанка заорала, как ненормальная. И сразу стихла, только мычала… И мужики бубнят. Я спрятался за мусоропроводом, посмотрел немного. Один вышел из той квартиры, где Оксанка…

Я чуть не выпал из «Сааба», винтом вылетел наружу. Но быстро понял, что нам лучше находиться в машине, и затащил Божка в салон.

— Говори толком, где она! Откуда знаешь? По голосу только, или видел?

— Нет, не видел, но слышал. Я сто пятую прибором проверил — пустая. Нет там никого. А рядом…

Руслана всего колотило. Я прижал его к себе, не зная, что делать. Оксанка в Москве? Но какого чёрта она не объявлялась?! Мы же рехнулись все от страха за неё. Надо какие-то меры принимать. Ведь в Турции сказали, что её какой-то богатей купил. Неужели русский? Всё может быть. А-а, Симонов обронил, что в домах «Южного двора» останавливаются иностранцы. Так что и турок мог сюда заехать.

Значит, ей не дают выйти на связь? Не может Оксанка плюнуть на дочку, на сестру с братьями. Не видела их уже два месяца без малого. И вдруг не позвонит, не приедет на Пресню… Мужики гудят? Пьянка? Выходит, купили её для целой компании? Нашу Ксюху трахают в очередь. Уж точно не по любви. А она любовь очень ценит. Даже говорила, что просто так с мужиком спать не хочет. Душа должна гореть…

— Ты не ошибся?

Я не знал, чего сам хочу — того или другого. Ведь, если Оксанка рядом, нужно вырвать её из этой компании. Но, с другой стороны, если там орёт другая девица, мы можем крупно облажаться. Да ещё и операцию Симонова сорвать.

— Я что, голос её не знаю? — обиделся Божок. — Киряют они там. Посуда звенит. — Он ковырял в носу, издали оглядывая дом.

— Давай Петру позвоним и доложим, насчёт сто пятой. А потом здесь разберёмся.

— Давай, — согласился Божок.

Точно в сто пятой нет никого? — ещё раз переспросил я.

— Чтоб мне провалиться! — поклялся Божок. — Прибор ничего не показал. Ты давай скорее. А то Оксанку там бьют, кажется…

— Сейчас всё расскажешь. Я только Симонова успокою. Или огорчу, не знаю уж.

Радио в машине пропищало полночь, заиграли гимн. Небо от снега стало совсем светлым. Мы, вместе с машиной, будто бы оказались в громадном сугробе. Скоро нас придётся с таким приборчиком искать. Уже второе декабря. Задание выполнено, можно возвращаться домой. Отсюда лучше всего поехать к Божку, на улицу Академика Варги. Но если Ксюшка действительно там, быстро мы не освободимся.

Я набрал номер. Симонов тут же снял трубку. Я сказал: «Нет».

— Благодарствую, ещё подождём! — ответил Пётр Яковлевич. — Спокойной ночи.

— И вам также. — И я выключил связь. Потом повернулся к Божку. — Говори, как было. Подробно.

Парень запихнул мокрую от растаявшего снега простынку в угол сидения.

— Роман, короче, пришёл я туда. Ещё раз номер посмотрел. Проверил, тот ли дом. Обошёл его со всех сторон. Вдруг собачники гуляют, а я не вижу? Но никого не было. И на ту сторону окна этой квартиры не выходят. Там все спокойно.

— Молоток! — одобрил я. — Все верно. Продолжай.

— Я на крыльцо поднялся, набрал код…

Божок заулыбался. Он обожает, когда его хвалят, и работает ещё лучше.

— Жутко было? — спросил я.

— Да нет, как всегда. Вот, значит, зашёл я на лестницу. Там уже коврики постелены, и будка есть для охраны. Но в ней пусто. Через стекло насквозь видно. Там мебель какая-то навалена — диваны, стулья. Холл очень широкий. Спрятался я за ними, осмотрелся…

— Не срисовали тебя? — У меня начали заметно дрожать руки.

— Да нет. Из лифта вдруг парень с девкой вышли. Она — в чернобурке до пяток, он — в кожаном пальто. Ушли на парковку — там их джип стоял. Я ещё подумал — не того ли мужика Симонов ищет. Я его запомнил. Потом на двенадцатый этаж полез. Там осмотрелся, нашёл сто пятую квартиру. Вдруг слышу — где-то рядом орут. Вроде, бьют бутылки. Там, где окна светятся…

— Но в сто пятой ведь никого? — перебил я.

— А это в сто шестой! — Божок так махал руками, что едва не попадал по моей физиономии. — Топают там, по коридору, совсем рядом. Я тихонько подобрался к сто пятой, сунул штекер в скважину. Дверь там железная…

— Только там? Или везде — железные?

Это важно. Если компания закроется в квартире, «железку» нам с Андреем не взломать. А пока будем ждать подмогу, девчонку могут из окна выкинуть. Тогда докажи, откуда именно она свалилась!

— Да, все железные. Смотрю на прибор — никаких сигналов. Хотел уже назад идти, как в сто шестой опять заорали. Мат такой стоит — даже я не слышал. И Пётр Яковлевич говорил, что в этих домах тихо себя ведут.

— Значит, не все соблюдают правила.

Всё-таки надо разобраться, кто находится в этой квартире. Ясно, что бандиты. Только чьи — московские или пришлые? Даже если там не Оксанка, квартиру эту стоит проверить. Но без Озирского я такие вопросы решать не могу.

— Давай дальше, Божок! Услышал ты мат, и…

— Да они там мебель ломают, наверное! Такой треск стоит, грохот. Я приборчик спрятал и уже хотел к тебе бежать, докладывать. На всякий случай жалостную историю сочинил, если меня кто увидит. Мол, из дома сбежал. А здесь решил переночевать, чтобы не замёрзнуть. Входная дверь была неплотно закрыта…

Божок и вправду часто пользовался таким приёмом. Во многих случаях это срабатывало. Правда, бывало, парня и выгоняли. Но в данном случае именно это ему и было нужно.

— Там так тихо, на лестнице. А за той дверью будто дрова рубят. Потом разбитое стекло зазвенело.

— Значит, там много народу? Как тебе показалось?

Я всё думал, браться ли за это дело. Или просто позвонить в ментовку и уехать? Спать очень хочется. Я бы и поступил так, но — Ксюшка!.. Если она там, надо разбираться самим. Божок с ней в агентстве много разговаривал, и голос запомнил.

— Ну, компания обычная. Не трое, больше. Может, даже пятеро, не знаю. Через дверь не поймёшь, — рассудительно объяснил Божок.

— А что девица-то орала?

— Да, Роман, я одного-то видел… Толстый такой, с усами. Клок полос на лоб свисает. В военной форме, в старой. На груди — ордена и медали. По-моему, царские.

— Ни хрена себе! — Я больше не хотел спать. — Давай дальше, ты ж разведчик!

— Я сперва особо не прислушивался. Мало ли, может, день рождения у кого-то. А когда «тёлка» завопила, я рот разинул. Сразу узнал Оксанку… Правда, её били. Терпеть такое не могу, — признался Божок.

— Вот и правильно. Нечего баб бить — с мужиками драться нужно, — одобрил я. — Так что она кричала? Ты не понял?

— Пойми там попробуй! Тут как раз этот, толстый, на площадку вышел. А у самого ширинка расстёгнута. Сапоги хромовые блестят. Так он нассал прямо на лестницу. Наверное, уборная занята была…

— А ты что? Так и сидел за мусоропроводом?

— Ну! Этот мужик стоит, шатается. Пьяный в хлам! Руками всё махал, чтобы не упасть… А-а, вспомнил ещё — плётка у него за голенищем была.

— Понятно, — Я уже хотел звонить Андрею. — Всё у тебя?

— Нет, ещё послушай… Там потом на лестницу другой мужик вышел. С чёрными усами и маленькой бородкой. В кителе с золотыми погонами. И чтобы Оксанка сама с такими связалась?…

— Никогда, — подтвердил я. — Так я звоню Андрею?

— Звони, — кивнул Божок. — Скажи ему, что там чех ещё какой-то есть. Я про него тоже слышал.

— Чех?! — обомлел я. — Вообще ничего не понятно. Откуда ты про чеха взял?

— А этот, с бородкой, толстому сказал: «Чеха порезать надо!»

— Вот это я понимаю!

Ждать больше было нельзя. Наверное, очередной иностранец попал в очень неприятную историю.

— Как ты только выскочил оттуда?

— Дождался, пока они в квартиру уйдут. Только сначала ещё и третий вышел. Весь в крови, между прочим.

— Ну, атас, далеко дело зашло! Что ж ты раньше-то про кровь не сказал? Может, чеху уже и не поможешь. Какой этот, третий, из себя?

— Рыжий, тоже толстый. В галифе и в сапогах, в руке топор держит. Потом все убрались в квартиру, и я вниз побежал. Роман, делай что-нибудь! Вдруг там Оксанку убили? Она ведь кричала, точно… Из квартиры там дым валил. Они махру курили. Меня чуть не вырвало — пришлось снег есть. А потом — прямо к тебе побежал, даже без простыни. Всё равно ничего не видно.

Я понимаю, что Божку только девять. Больше рассказать он не может. Но и того достаточно — топор, кровь, пьяные мужики, да ещё чех какой-то. Очевидно, что без Озирского не обойтись. Надо ему доложить обстановку, а после ждать распоряжений. Я набрал пресненский номер. Андрей подошёл с набитым ртом. Значит, ещё не ложился — ужинал.

— Что у тебя, Ромыч? — благодушно спросил он.

— Езжай в Братеево! Быстро, как только сможешь!

— Это зачем ещё?

Шефу больше хотелось к Липке под бочок. Сейчас я ему мозги вправлю.

— Кажется, Оксанка нашлась! Только погоди радоваться…

— Что ты сказал?! — Андрей едва не подавился. — Повтори!

Я вкратце пересказал то, что узнал от Божка. Мальчишка то и дело лез поправлять меня, припоминая новые подробности. Я слышал голос шефа издалека, хотя связь была очень хорошая. Андрей выслушал всё, моментально оценил обстановку и тут же принял решение.

— Ромыч, Божок, ждите меня. В ментовку не звонить. Наблюдение вести до моего прибытия. Сколько их там?

— Божок говорит, компания. Не меньше пяти.

— Они пьяные, так что серьёзное сопротивление вряд ли окажут, — предположил шеф. — Без меня — ни с места. Если не справимся, ментов позовём. Но мы же — профи, Ромыч. Ещё разобраться нужно, что конкретно там происходит. Может, меж собой поцапались до кровянки…

Потом снег так и летел вкось. А я вдруг вспомнил свой сон на сегодня. И как только мог забыть? Увидел, что Оксанка входит в дверь квартиры на Звенигородке. Спокойно так снимает ветровку, туфли. А я радуюсь от всей души. Вроде, и не пропадала она в Турции, просто в магазин выскочила.

А потом зазвенел будильник — Соньке нужно было идти в школу, убираться там. И я сон потерял — на весь день. И вот сейчас только вспомнил. Вполне может быть, что Оксанка в сто шестой квартире. Лишь бы вытащить её живой…

Мы никак не могли дождаться шефа. Эти сорок минут показались нам годом. Ни когда я ещё так не боялся, что в дороге случится авария. Несколько раз порывался вызывать ментов, но отдёргивал руку. Когда сквозь вьюгу сверкнули фары джипа, Божок выскочил из «Сааба» и ринулся сквозь сугробы встречать Озирского. Обратно вернулся у него на руках.

Шеф был в камуфляже и в «рубоповке» — чёрной маске с прорезями. Такую же протянул и мне. Кроме того, он привёз два автомата и два штык-ножа — для себя и для меня. Потом мы дали указания Божку, оставили его в моей машине. Сами бросились через пустырь к дому. Увидели, что в одном окне погас свет, но два других продолжали гореть.

Мы не переговаривались — берегли силы и соблюдали тишину. Всё равно устали, как собаки. Пока набирали код, Андрей шумно дышал рядом. В такую погоду его сердечко барахлит — это я знаю. Ноги и руки тяжёлые, а голова «плывёт». Хорошо, что вокруг никого. Москвичи свои дела кончили, легли спать. А вот мы должны тут всю ночь маяться, хоть и у меня голова, как бронетранспортёр. Да ещё маска мешает, воняет шерстью. Намокла от пота и талого снега, пристала к коже, а снять нельзя.

— Ромыч, держи инструмент наготове. Дом, говоришь, пустой?

Андрей оглянулся, и я не увидел его лицо — только чёрную маску.

— Да, мало народу пока тут живёт.

— Пойдём, поглядим на месте…

Божок был проинструктирован на тот случай, если мы не вернёмся и не позвоним ему через полчаса. Он должен будет звонить не в ментовку, а Дмитрию Буссову. Тот сделает всё, что нужно. Мальчишка сумеет толково объяснить, да и с Дмитрием они знакомы. Адрес дома Божок тоже помнит. Он обеспечит прочный тыл — в этом мы с шефом не сомневались.

Когда добрались до двенадцатого этажа, на лестнице стало тихо. За той дверью бубнили, но не орали. Дом, в основном, пустовал. А те, кто здесь уже жили, спали без задних ног. Шеф указал пальцем на щёлку. Дверь действительно не захлопнулась, и мы могли без помех зайти в квартиру.

Вот это да! Киряли* тут, убили кого-то — и даже дверь не закрыли. Может быть, уже свалились в беспамятстве. Конечно, кровь могла появиться и по другой причине. Можно стакан разбить, ножом порезаться. Правда, Божок говорил про топор. Да и чеха они резать собирались, о чём орали прямо на лестнице.

Мы чуть не вляпались в лужу из мочи и блевотины. Меня тут же затошнило, шефа — тоже. Это в элитном-то доме! Ведут себя, как привыкли на малой родине. Это, конечно, банда, работающая под казаков. Им теперь везде дорога, и «малина» этим пользуется. Как только им квартиру тут сдали? Возможно, договор подписывало другое лицо.

Мы тихо прошли в коридор и наткнулись на спящего парня. Он раскинулся на полу — храпел, свистел, истекал слюной. Похоже, надрался он на славу. Ноги в сапогах — разные стороны. Плётка торчит из-за голенища. Шеф, недолго думая, сцепил его запястья пластиковыми наручниками. Парень даже не понял, что с ним произошло. Он вяло матерился, считая, что его тормошат дружки.

Я в это время водил стволом по прихожей — чтобы нам не помешали. Потом присел на корточки.

— Много у тебя «браслетов»?

Андрей показал две растопыренные пятерни. Значит, десять пар. Их легко носить с собой — пластик лёгкий и прочный. Первого, значит, взяли. Интересно, сколько их тут всего?

Не сговариваясь, мы разделились. Я ударил ногой по двери комнаты, где уже не горел свет. Оттуда пахло такой дрянью, что меня опять едва не вывернуло.

— Куда Колька пропал? — раздался голос из мрака. — Бабу же хотел…

— А он её уже!.. — глумливо ответил второй. — Заставил отсосать у себя…

— Она ж не хотела, — вспомнил первый, закашлявшись.

— А мы сказали — зенки «чеху» выткнем. Ей и пришлось…

— Всё равно выткнем, утром. А потом — чирк по горлу…

— Гриш, за Тёмкой следи! Как бы не сбежал да не донёс!

— Куда ему! У двери храпит, слышь? Один бутылку водки выжрал. И перед тем ещё пил — вместе с нами.

Я ворвался в комнату, как вихрь. Помещение оказалось не маленькое — квадратов на двадцать. Никакой мебели там не было, только валялись на полу шинели да папахи. Пока я брал этих двоих, Андрей ещё пятерых расставил у стенки. Значит, их было восемь — как у Высоцкого.

Конечно, увидев ментов в масках, ребятушки обделались. Спьяну им почудилось, что нас не двое, а двадцать. Одного из них Озирский снял прямо с женщины. Козёл весь дёргался от возбуждения — он как раз собирался кончать. Стоял у стены без штанов и шатался, выл.

Женщина — голая, вся в синяках и ссадинах — лежала неподвижно. Наверное, она уже была без сознания. И я узнал её сразу, рванулся к ней. Какой молодец Божок! Это действительно была Оксанка. Она меня, естественно, в маске не узнала, да и Андрея тоже. Открыла глаза, увидела, что всю кодлу поставили к стенке — с раздвинутыми ногами, с поднятыми руками. Наверное, решила, что это — сладкий сон, и снова лишилась чувств.

Шеф обшмонал всех семерых, стоящих у стены. Я держал их под прицепом. Скованный парень так и храпел в прихожей. По полу катались бутылки. Я насчитал несколько сортов водки и рома. Почти на каждой этикетке были кровавые отпечатки пальцев. И такие же следы изуродовали блестящий паркетный пол. В другой комнате тоже не нашлось мебели. Наверное, её ещё не привезли. Компания обходилась спальниками, шинелями, смятыми газетами. Кругом валялись недоеденные гамбургеры и обглоданные кости.

Андрей сложил в одно месту оружие — пять пистолетов разных марок, два «калаша», три «лимонки» и кучу патронов россыпью. Имелись в арсенале и наручники — только металлические, одна пара. Кроме того, была электрошоковая дубинка. У спящего в прихожей парня обнаружились нунчаки. Нашёл я и топор — в углу, у окна. Штор не было, и мутное от вьюги небо неожиданно оказалось совсем рядом. Оно будто бы висело за окном и давило на мозги.

— Ромыч, это все?

Андрей повёл глазами по комнате, вышел в прихожую, перешагнув через парня.

— Кто их знает? Наверное, все, если никто за водкой не побежал…

Андрей каждому пленному подарил по «браслетам». Приковал их, большей частью, к батарее. Кое-кого — к ногам уже сидящих на полу. Для этого нам пришлось стащить с некоторых хромовые сапоги.

Мы проверили всю квартиру — больше никого не было. Потом накрепко заперли входную дверь. В третьей комнате было пусто и чисто, словно туда никто не заходил. Когда я вернулся, Андрей добавил завершающие мазки к своей картине. Он достал семь пар шнурков и каждому связал большие пальцы рук.

После этого шеф достал телефон и сообщил Божку, что всё кончено. Звонить никуда не надо, но придётся подождать. Тем временем я обратил внимание на дверь ванной. Хотел заглянуть и туда, но Озирский позвал меня. На всякий случай, я закрыл ванную за задвижку снаружи и поспешил к шефу.

Оксанка лежала прямо на паркете. Даже под голову ей ничего не подсунули. Я схватил первую попавшуюся скатку, поднял болтающуюся, как у мёртвой, голову. Но она всё же дышала, хоть была совсем холодная. Одни вспухшие рубцы от плётки сочились кровью, а другие уже засохли. В крови были и пальцы рук, и ноги. На шее я заметил синяки — наверное, беднягу душили.

За что её так? Разве есть такая вина, чтобы восемь мужиков над одной девчонкой измывались? Налицо групповуха*, и это надо учесть. Не знаю, что решит Озирский, но я хочу замочить их всех. Ещё вчера на это настроился, и сейчас не отступлю. Ведь до чего дошло! Ксюхе девятнадцать лет, а выглядит сорок. Волосы поседели — прядями. Бедная ты моя, неужели раньше мало помоев в твою душу вылили?

Но это — не люди Ковьяра. Не было у него таких алкашей. И быть не могло. Да и вряд ли тех мы бы так просто взяли. Кто же Ксюшку купил в Стамбуле? Неужели один из этих гадов? Ну, всё, отгуляли своё, уроды! Теперь наш черёд…

Озирский достал флягу с коньяком, потом — флакон нашатырного спирта. Это — для Оксанки, чтобы привести её в чувство. Глаза шефа горели, как у зверя. Я знал, о чём он думает. Вот какие орлы — восемь их, а двоим сдались! Только и умеют, что баб мучить. А сами не даже и не подумали сопротивляться, хотя имели оружие.

Я наклонился к Оксанке и вдруг понял, от чего меня тошнит. Воняет горелым мясом. Не так, чтобы жратву не сковороде забыли, нет. Я в «горячих точках» нанюхался. Так воняет, когда горят трупы, или живые люди. Сладковато, отвратительно. Спазмы тут же начинают сжимать глотку. Но я не вижу ожогов на Оксанке, сколько ни присматриваюсь.

Я сую ей нашатырь, вливаю в рот коньяк. А сам, против воли, оглядываю всю — от макушки до пяток. Когда ещё голую-то увижу? Стыдно сейчас думать о таком, но с чувствами никак не справиться. Не радостная у нас вышла встреча. Но, главное, Оксанка живая! Лишь бы внутри ей ничего не повредили…

— Ну, хлопцы, распрягайте коней, да лягайте спочивать! — издевательски-весело сказал пленным шеф. — Сейчас Оксана в себя придёт, и поговорим. Она не даст вам соврать.

— Оксана?… — пробормотал рыжий.

Видимо, Божок говорил о нём. Он сидел прямо у батареи — в расстёгнутом френче и в галифе.

— Так она наша, что ль?…

— Нет, она наша, — сквозь зубы ответил Озирский.

— А мы думали — чеченка! — зашумели остальные.

— Ах, вот оно что! — Андрей пришёл в такую ярость, даже я испугался. — А даже если и чеченка, хотя это не так… Что ж она такого натворила? Почему били? На кой дьявол трахали, козлы?!

Он не сдержался и шнурованным ботинком врезал рыжему в скулу. Тот взвыл, а потом залился кровью. Но вытереть её не мог — руки были скованы и связаны. К тому же, рыжий сильно ударился затылком о батарею.

— Теперь поймёшь, что чувствовала эта девочка! — Озирский с трудом удерживался от новых ударов.

Другие наши пленники тоже задвигались. Кто-то из них был во френче, кто-то — в нижней рубахе. Но все, как один — с нательными крестами. Под сапогами оказались у кого носки, у кого — портянки. А вот от орденов и медалей зарябило в глазах. Судя по тому, как бравые ребята легко нам сдались, в боях храбростью не блистали.

Я за несколько секунд их всех рассмотрел — пока Оксанка в себя приходила. Божок, как всегда, оказался на высоте. Описал всех очень точно. Вон тот, толстый, с клоком волос на лбу, что ссал на лестнице. И второй — с чёрной бородкой. Третий — рыжий, со свежей юшкой* под носом. А вот на пузе у него пятна чужой крови. Интересно только, чьей?

А вот и те, о ком мы не слышали. Дядя лет за пятьдесят, в бороде — седые клочья. Руки в набухших венах, ногти грязные. А у пятого борода метлой висит почти до пояса. Скулы широкие, лохматые брови низко над глазами. Этот, похоже, до сих пор не осознал, что обстановка резко изменилась. Он всё пытался освободиться от наручников и почесать грудь под рубахой.

Шестой — совсем мальчишка. Младше даже того, что лежит в прихожей. Ему, наверное, и восемнадцати нет. Этакой щенок-монархист, который царских времён в глаза не видел. Надо от чего-то фанатеть — вот и задвинулся на бредовой идее. Его хотелось выпороть собственной же нагайкой, чтобы сначала молоко с губ вытер, а потом уже государственные дела решал.

Оксанка открыла глаза и с ужасом установилась на моё лицо в «рубоповке». Я влил ей в рот коньяк. Оксанка села, цепляясь за мой рукав. Я побоялся припадка, потому что тело её окаменело и задрожало. Бедняга ведь не понимает, что случилось. Может испугаться ещё больше. Подумает, что и мы её трахать будем.

Я стащил с себя маску и широко улыбнулся. Оксанка обомлела на месте.

— Рома?…

Уж нашего-то появления она никак не ожидала. Подошёл Андрей и накинул ей на плечи велюровый халат. Наверное, нашёл где-то в комнатах.

— Как видишь! — хрипло ответил я.

Озирский тоже снял маску, вытер ею лицо. Оксанка несмело улыбнулась, махнула рукой, будто отгоняя наваждение.

— Андрей?… Не может быть! Откуда вы здесь?…

Потом она схватила нас обоих за руки, прижалась лицом к нашим ладоням. И я почувствовал кожей Оксанкины тёплые слёзы.

— Как ты сюда попала? — спросил я. — И кто это такие?

Задержанные ещё толком не проморгалась. Но потихоньку они стали понимать, что их взяли и надели наручники. К тому же, улики налицо, и отвертеться будет невозможно. То, что нас всего двое, и нет никаких официальных лиц, их отнюдь не успокоило. Если мы — не менты, а бандиты, для них ещё хуже. Тем более что Оксана оказалась нашим человеком, а они её насиловали и пытали.

Расправа будет скорой и жестокой — это они постепенно поняли. Наше появление в квартире, как казалось, неприступной, были сродни страшной сказке. Но кто же они? Откуда взялись тут? Все шестеро пьяно моргали и трясли головами. Что делал седьмой, я не знаю. Андрей посадил его в угол, сцепив щиколотки и руки под коленями. Восьмой так и лежал за дверью. Наверное, ему повезло больше всех.

Оксанка не могла ничего сказать. Она только царапала наши рукава и всхлипывала. А потом как будто про что-то вспомнила и вскочила. Откуда только силы взялись? Она сначала встала на колени, потом — поднялась на ноги. Не назови девчонка меня по имени, решил бы, что ей вырвали язык. Или она сошла с ума, и никого не узнаёт. Но, похоже, причина была другая.

Я только сейчас увидел, что на полу расстелена скатерть. На ней — стаканы, бутылка, тарелки с остатками какой-то жратвы. Оксанка схватила Озирского за рукав и потащила к дверям, другой рукой указывая в сторону ванны. Наверное, захотела помыться. Она ведь такая аккуратистка, и нате — на что похожа!

Мы с трудом поняли, что Оксанка просит открыть задвижку. Взяв автомат наизготовку, Андрей выполнил её просьбу. Я поддерживал Оксанку, чтобы не упала. В ванной свет не горел. Но там точно кто-то был. И потому Озирский ворвался туда, как положено, распахнув дверь ногой.

Под потолком вспыхнула яркая лампочка, и мы увидели всё. Правда, не сразу поняли, что тут произошло. Ясно было одно — кругом кровь. На стенах, на полу, в самой ванне. У батареи, прикованный к ней наручниками, сидел человек — в одних джинсах. «Браслет» держался на левой руке, а правая свисала над ванной. С неё и капала кровь — потому что кисть валялась отдельно.

Видимо, Озирский тоже остолбенел от такого пейзажа. Он даже сразу не нашёлся, что сказать. Тут особенно пахло горелым мясом. Судя по всему, прижигали обрубок. Кровь текла слишком вяло. Ведь, судя по всему, руку отрубили недавно. Вот почему топор был в крови. Божок и это успел заметить…

Сюрприз, блин, ничего не скажешь! Интересно, кто это такой. По крайней мере, я его никогда не видел. Мужик небольшого роста, с чёрными густыми волосами. Смуглый, довольно хлипкий с виду — но это ещё ничего не значит. Вон, на Гая тоже не подумаешь, что может навалить сразу нескольких амбалов. Сначала я решил, что тип этот молодой. Но потом заметил перепаханное морщинами лицо. Конечно, руку отрубят — краше не станешь…

Оксанка рванулась к нему, как бешеная, обняла, начала целовать. А Андрей широко раскинул руки, вытаращил глаза и чуть не уронил автомат. Значит, они знакомы? Вот это я понимаю! Дело оказалось ещё интереснее, чем я думал.

— Падчах?! — ахнул шеф, не веря своим глазам.

Тут я заметил, что ноги пленника тоже скованы. Сам он, с ног до головы, облит как будто мясными помоями. Самое интересное, что мужик этот находился в полном сознании. Увидев Оксанку, а потом и нас, он скривил пересохшие губы.

— Вот и вернул ты мне долг за мать, Андрей. Мы в расчёте.

Похоже, он, единственный, ничему здесь не удивлялся. Сразу узнал шефа, назвал его по имени. И про мать упомянул. Да, Андрей рассказывал о взрыве «подземки» под Выборгом, где погиб убийца Марии Георгиевны — главарь местных «коммандос». Я тогда в Абхазии воевал, так что там был не при делах.

— Что произошло, наконец?! — крикнул Озирский, отцепляя пленника от батареи. Ключи от наручников он изъял при шмоне. — Можете вы объяснить или нет? Когда всё это случилось? — Он указал на отрубленную руку. — Тут холодильник есть? Или лоджия, чтобы снегу набрать?

— Поздно уже, — совершенно спокойно ответил Падчах, оглядывая обрубок руки и кисть. — Если бы сразу на холод… Но не было возможности. Да и зачем? Кто знал, что вы появитесь? А они нас всё равно прикончить хотели. Но ты, Андрей, не расстраивайся. Левой рукой я владею не хуже, чем правой. Причём — с самого рождения…

— Падчах, значит, вы нашли Оксану? Я просил Филиппа вам передать…

— Знаю, что ты ездил к нему в Финляндию. Как видишь, Оксану я нашёл. Прости, что не доставил в целости.

— Ладно, что вы оба живы… Надо в «Склиф» ехать, срочно! — Озирский достал мобильный телефон из нагрудного кармана.

— Погоди, Андрей, — поморщился Падчах, которому Оксана накинула на плечи кожаную куртку. По его лицу обильно струился пот. — Рука всё равно пропала — факт. А остальное подождёт…

— Да как вы можете? Надо скорее меры принимать! — Озирский, похоже, растерялся — чуть ли не впервые в жизни.

— Вот этот топор! — крикнула Оксанка из комнаты. Она уже ходила сама — правда, плохо, хватаясь за стены.

— Не трогай его, пусть лежит на месте! — предупредил Андрей. — Понимаю, что хочешь их всех порубить, но не нужно. Сами разберёмся. Есть чем перевязать рану? У нас с собой аптечки нет.

— Тут у них грязное всё, — поморщилась Оксанка. — Надо в нашу квартиру сходить…

Я представлял, как сейчас больно Падчаху. Шока, похоже, нет. Зрачки широкие, обильный пот — значит, всё чувствует. Я в «горячих точках» научился всё это распознавать. Руки-ноги ребятам отрывало, кишки выворачивало. Орали они ужасно. Надо бы ему промедол ввести, а где взять? Мы сюда ехали совсем с другой целью, ничего такого не прихватили.

— Оксана, дай мне закурить, — не моргнув глазом, попросил Падчах. — И этого будет вполне достаточно.

— У него там «травка», — шепнула Оксана мне на ухо.

— Понятно.

Я помог ей достать из кармана кожаной куртки Падчаха пачку папирос и зажигалку. Совместными усилиями мы помогли зажечь папиросу. Сами тоже достали сигареты. Затянулась и Оксанка — видимо, привыкла в своём борделе. А Падчах, конечно, человек заслуженный. Старые шрамы у него вперемешку с новыми. Да ещё весь в синяках, и глаз подбит. Подбородок расцарапан чем-то вроде вилки.

— Что это такое? — вдруг заговорил Падчах. — Да всё же понятно. Банальный рэкет с привкусом нацизма.

— А за что вам руку отрубили? Так поступают именно с рэкетирами…

Озирский ещё раз оглядел компанию — уже совсем не весёлую. Мало того, что девка оказалась наша, так ещё и мужик с Андреем хорошо знаком!

— По совокупности, — спокойно ответил Падчах.

Накурившись травки, он почувствовал себя значительно лучше. Мы тоже приободрились, так как вдыхали дым его папиросы. Оксанка — та вообще всё время улыбалась.

— Не понял. — Андрей то и дело смотрел на часы.

— Ну, как же! Проклятый «чех» не хочет платить компенсацию за преступления, которых не совершал!

Ах, вот откуда взялся чех! Так называют чеченцев, особенно там, на юге.

— Они требовали с вас деньги? — наконец сообразил Андрей.

— Естественно. Заплатил бы — остался с рукой. Тогда и национальность побоку.

Ничего себе, порядочки на «Южном дворе»! У налоговых полицейских с разведкой откровенный пролёт. Драк тут, может, и нет, зато вон что творится! Да и массовое убийство обязательно будет. Потому что я не выпущу этих козлов отсюда. Пусть хоть самого замочат потом, но эти на волю уже никогда не выйдут.

Как же Оксанка с Падчахом попали в плен к этим падлам? Значит, план Андрея удался. В Финляндии он встретился со своим «крестником» Обером, который давно дружил с Падчахом. И попросил помощи в розысках Оксанки. Шеф в подробности не вдавался, потому что могло ничего и не получиться.

А вот гляди-ка — вышло! Падчах нашёл нашу агентшу, привёз её в Москву. Но вот выйти на связь, похоже, им уже не удалось. И как только такой опытный пахан оказался связанным? Конечно, их — восемь, он — один. Оксанка не в счёт, она сама нуждается в защите.

— Откуда они? — Озирский сигаретой указал на пленных.

Те угрюмо молчали. Конечно, жалели, что попались, но уж никак не раскаивались в содеянном.

— Терское казачье войско. Так, по крайней мере, они представились. И я охотно верю.

— Чего они от вас хотели? — быстро спросил шеф.

Он видел, что Падчаху трудно стоять, и поддержал его под локоть. Я прошёлся по всей квартире, но ни одного стула не обнаружил.

— Говорят, что сыну их атамана чеченцы руки отрубили. Но лично я о таком случае ничего не слышал. Всякое, конечно, бывает. Но нашим людям такое, как правило, не свойственно. Они и расстреливают-то неохотно. Пригрозить могут — для куража. Но выполнять вряд ли станут.

Падчах слегка пошатнулся, и я подхватил его с другой стороны. Мы с Андреем прекрасно понимали, что он не хочет показывать свою слабость — ни перед бандитами, ни перед нами.

— Похищают людей, в основном, с двумя целями, — продолжал свою лекцию Падчах. — Первая — найти работника в хозяйство. И кто же ему будет руки рубить? Если же хотели получить выкуп, то портить товар тоже ни к чему. Согласны со мной?

— Мы-то согласны, — дёрнул щекой Андрей. — А эти ничего не понимают? Такие тупые?

— И они понимают, — скривил запёкшиеся губы Падчах. — Но нужен предлог для того, чтобы самим потребовать деньги. Чеченцы не склонны к бессмысленной жестокости. Не потому, что такие добрые, а из соображений выгоды…

— А если этот сынок, допустим, по форме чьего-то носа проехался? — предположил Озирский. — Или веру оскорбил? Полез на рожон, к примеру, чтобы выпендриться?

— Палками бы проучили, да и всё, — сразу ответил Падчах.

Я посмотрел ему в лицо и вздрогнул. Такого отвращения во взгляде ещё ни у кого не доводилось видеть. Именно в глазах — но этого было достаточно. Рэкетиры же сидели смирные, как пташки в гнезде. Вот к такому развитию событий они совсем не готовились.

— Рома, а Отонька как там? С младшими всё в порядке? — тихо спросила у меня Оксана.

— Всё нормально, не переживай. О себе подумай, о Падчахе. Лечиться надо вам обоим. Когда ему руку оттяпали?

— Недавно, уже сегодня вечером. И сразу прижгли… — Оксана вздрогнула, вспоминая всё это. — В тазу огонь развели. Плиты здесь электрические.

— Перевязать всё-таки нужно! — Андрей явно нервничал. — Оксана, где ваша квартира? Надо чистую ткань найти — а то смотреть страшно.

— Надо принести большой чемодан крокодиловой кожи. А там я сама найду. Чемодан стоит у окна. В той комнате, что напротив двери.

— А ключи где? — Андрей уже рванул на выход.

— Эти забрали, — Оксана старалась не смотреть на задержанных. — Дай, гляну, что ты у них отобрал. Там ключи и должны быть…

Через полчаса обстановка изменилась. Руку Падчаха мы перевязали, и принесли два стула — для них с Оксанкой. Конечно, тут не стулья, а каталки нужны. Но оба держались так, что я даже позавидовал, хоть и сам не слабак. В глазах шефа я видел неприкрытый восторг.

— Каким образом они взяли вас? — Андрей указал стволом автомата на продолжавших молчать бандитов. — Сколько времени вы находитесь в Москве? Нам здесь рассиживаться некогда. Не хватало ещё, чтобы явились их подельники или представители власти! Оксанка, под тобой лужа крови! Может быть, прямо сейчас поедем в больницу?

— Ничего! — махнула она рукой. — Подождите минутку…

Покопавшись в чемодане, Оксанка удалилась. Вернулась довольно быстро и снова села на стул. А я подумал, что вряд ли она сможет ещё родить. Теперь нужно Отку беречь, как зеницу ока. Но об этом подумаем после. А сейчас надо решить вопрос с задержанными.

— Вы хотите ментам их сдать? — Оксанка будто бы прочитала мои мысли. — Чтобы они их выпустили на второй день? Ведь скажут, что я сама им дала, и менты поверят…

— А руку отрубили тоже по просьбе Падчаха? — перебил Андрей.

— Ничего. На это глаза закроют, — уверенно сказала Оксанка. И вдруг закричала, как ненормальная: — Андрей, Рома! Родные, дорогие, любимые! Убейте этих козлов паршивых, чтобы никогда больше, никого не мучили! Без суда, просто так… Умоляю — убейте!!!

Те, у батареи, наконец, ожили. Они поняли только, что Оксанка просит их замочить. И, самое главное, мы вполне можем это сделать. Чувствовать себя беззащитными им не очень-то понравилось. Само собой, лучше быть палачом, чем жертвой. Они не понимали только, кто мы такие. Бандиты не стали бы обсуждать вариант с вызовом милиции. Тем более, не нуждались в этом рубоповцы. Законными органами просьба Оксанки никак не могла быть выполнена.

«Антимафия» если и «мочила» при задержании, то только тех, кто сопротивлялся особенно яростно. А эти сдались быстро, и потому ожидали перевода в изолятор — с соблюдением всех формальностей. На самосуд они никак не рассчитывали. Лично мне Оксанкина идея пришлась по душе. Но здесь всё решал Озирский.

— Убить? — Шеф вскинул бровь. — А что — идея! Чёрт, времени мало… Оксана, говори всё, только быстро. Подробности опускай — самую суть!

Оксанка так сверкнула зелёными глазами, что я вздрогнул. Её слова отскакивали от стен пустой комнаты, эхом метались в прокуренном воздухе.

— Что они меня затрахали, плевать. Я не девочка. Пусть бы за это с ними в зоне разбирались. Но Падчах… Он никакого отношения не имел к тому, что было у них в станице. И вообще, он в Чечне давно не жил. Они с Дудаевым* — кровники. Почему он должен отвечать за чьи-то преступления? Якобы этого самого парня, сына атамана, ещё летом украли. И потребовали выкуп — двести тысяч баксов. А когда у казаков таких денег не нашлось, его увезли в горы, отрубили руки. И в таком виде вернули папе…

Оксана перевела дыхание и заговорила снова.

— Не знаю, врут они или нет, но только мы здесь причём? Говорили, что сынка этого склоняли ислам принять, а он гордо отказался. И за это они потребовали, чтобы Падчах отрёкся от Аллаха и съел кусок сала. Вон, оно до сих пор не вилку нанизано. Когда Падчах отказался, начали силком в рот пихать…

— Понятно. — По щекам шефа прокатились желваки.

— Сначала хотели язык ему вырвать. Потом решили руку рубить. Разное предлагали. Рот, например, кипящим маслом залить, глаза вырезать. Не верите?! — Оксанка с ужасом смотрела на нас. — Падчах, скажи что-нибудь, не молчи!

— Так и было, — подтвердил тот.

Андрей своим берцем поднял подбородок рыжего, которого особенно невзлюбил.

— Было, братец?…

Тот попытался дёрнуться, но Озирский чуть приподнял ногу. Голова рыжего мотнулась назад, и в шее что-то хрустнуло. Из носа опять пошла кровь. Озирский проделал то же самое с чернявым — видимо, их главарём.

— Было?…

Тот не стал искушать судьбу и выдавил сквозь белоснежные зубы:

— Ну, было.

— Зачем вам нужно, чтобы он свинину ел? Отвечать быстро!

— Хотите, я скажу? — вклинилась Оксанка, положив руку на сердце. — Вот этот, бородатый, повторял всё время, что «чёрные» все трусы. Они дерьмо своё сожрут со страху. Он другое слово, конечно, употребил. Я умоляла Падчаха не трогать. Сама предлагала трахаться, лишь бы его в покое оставили…

— Всё подтверждаю, дорогая, — кивнул Эфендиев.

— Это же надо, что такое случилось! Из Владика вырвалась без потерь, из Турции… А в Москве навернулась! — Оксанка несколько раз всхлипнула. — А семья моя совсем рядом… Какой кошмар! Надо было сразу выходить на связь, не селиться в «Южном дворе»!

— Кабы знать, где упасть, милая, — мягко остановил её Падчах. — Ты ведь не из обычной поездки возвращалась. Надо было всё продумать. Но в жизни есть место слепому случаю…

— Все они говорили, что их родственников или убили, или ограбили, или изнасиловали, — продолжала Оксана. — Но Падчах так высоко стоит, что никогда не будет этим заниматься.

— Они не знали, кто я такой, — пояснил Падчах. — У нас чужие документы. Думали, что просто какой-то чеченец, и всё.

— Я так и предполагал, — кивнул Озирский. — Иначе не решились бы. Это сословие храбростью не блещет. Они ведь всегда карателями были. И своих мочили, не задумываясь. Революционеров, например. Или просто тех, кто против власти… Своего рода опричники, так сказать. Нагайка ведь в бою бесполезна — она для порки нужна.

— Они решили мстить, — тихо продолжала Оксана. — Но не тем, кто обидел. Мы просто под руку попались.

— Ищут там, где светло, — согласился я. — Понятное дело.

— Требовали «Отче наш» прочесть и перекреститься. Тогда, мол, отпустят нас обоих. Врали, конечно. Обещали меня освободить, а потом поставили на хор*. Падчах говорил им, что я украинка. А в паспорте-то другое написано!* Мы во всём признались — даже в использовании фальшивых документов. Думали, что славянку, христианку пощадят. А эти только орали: «Где её крест, если христианка?!» Короче, оттянулись они на славу. Мы же в плену три дня…

— Три? — удивился Андрей. — А как это произошло?

— Мы в этом доме остановились, на одиннадцатом этаже. Хотели выяснить обстановку, и только потом выйти на связь, — сказал Падчах вместо Оксаны. — А мне наука будет, даже когда протез поставлю. Менталитет подвёл. Принял их как гостей, соседей — пусть временных. Они же тогда не в лампасах были. Я покинул Стамбул без оружия, без охраны. Моего прибытия не ждал никто — ни враги, ни друзья.

Эфендиев опять достал свои папиросы. Видимо, снова потребовалось ослабить боль.

— А потом мои гости решили поживиться. Якобы в компенсацию за увечье того самого парня. Когда не договорились, в ход пошли оскорбления. Меня уже не в первый раз подводит доверчивость. Из-за неё же я чуть не погиб в Казахстане. И на сей раз случилось примерно то же самое. За столом их было четверо. Потом прибежало ещё столько же. Они — с оружием, я — без. Оксане тут же приставили пистолет к виску. А она их так радушно принимала…

— Андрей, кончаем их! — не выдержал я. — Сил больше нет это слушать.

— Погоди, Ромыч, недолго осталось. — Шеф явно что-то задумал.

— За эти три дня я не раз пожалел, что не дал пристрелить Оксану, да и себя тоже, — признался Падчах. — Ведь всё равно впереди маячил конец — только куда более ужасный. Ведь сначала они сказали, что приехали из Чечни. И я не смог отказать землякам. Горец, по-дурацки попавший в плен, не сумевший защитить свою женщину, вряд ли достоин уважения. И руку я потерял не в бою, а по прихоти пьяных бандитов. Понятно, почему они так вели себя. Наши добрые соседи по реке Терек отлично знают, как надругаться над чувствами врага.

— Когда вы поселились здесь? — устало спросил Андрей и снова взглянул на часы.

— Двадцать пятого ноября, — сразу ответила Оксана. — Как мне хотелось позвонить на Звенигородку»! А Падчах сказал, что надо сперва выйти на Гая, раз была заслана от него.

— Мы попробовали это сделать, но подполковник оказался в командировке, — добавил Падчах. — Решили немного пожить здесь. Знал бы, чем кончится, не стал дожидаться. Но «Южный двор» всегда казался мне надёжной фирмой. Я никого из этой компании не знаю. Их акция была спонтанной. Я никогда не втянул бы Оксану в разборку, понимаете? Потому и не поехал со своей охраной, под своим именем. А всё равно попал под удар — как представитель своего народа.

— Что они ещё говорили, Оксана?

Озирский брезгливо наблюдал за тем, как пьяные пленники запросто делают под себя. Никто из них даже не попросился в уборную.

— Да много что! Всё войной грозят. Якобы «чехи» на второй день мира запросят. А они будут с войсками по сёлам ездить и убивать тех, кто русских обижал. А пока собирались меня с лоджии выкинуть. Такое несли, что даже повторять страшно. Я сказала им, что имею грудного ребёнка, просила пощадить. Они только гогочут. Вытащили меня на лоджию, за ноги взяли, и давай трясти над пропастью… Я кричу про ребёнка. А они: «Мы тебя трахаем, а не твоего ребёнка! И убьём вас обоих…»

— Ладно, одну сторону мы выслушали, — подвёл итог Озирский. — Теперь будем слушать вторую.

Те поняли, что пришла расплата. Последствия их деятельности налицо, из-за чего мы настроены очень серьёзно. Они сбились в кучу у батареи. Слиплись, как змеи зимой, в огромный клубок. И у всех дрожали губы, пульсировали зрачки. Герои…

Я вспомнил, что на пустыре нас ждёт Божок — один-одинёшенек. Как ни крути, надо закругляться. Проще было бы вызвать милицию. Но, похоже, Андрей решил разобраться самостоятельно. И тогда свидетели нам ни к чему.

— Вы кто такие будете? — трубным голосом спросил бородач. — За что убить хотите?

Остальные смотрели на нас с подобострастием, как собаки. Ведь в данный момент решались их судьбы.

— Не пойму, менты вы или «крутые? Но ведь точно — не «чехи». За что своих убиваешь, иуда?

Бородач получал тычок от одного из своих дружков. Оскорблять того, в чьей власти находишься, очень опасно.

— Вы мне не свои, — дёрнул щекой Озирский. Его пальцы, сжимающие автомат, побелели. — И над Оксаной что-то не сжалились. Сами, следовательно, на снисхождение рассчитывать не можете.

— Бога побойтесь! — крикнул дед с седой бородой. — Не поганые ведь! И чего? Своих порешите за «чёрного»?

— Это мы сейчас вам свои! — скрипнул зубами шеф. — А оказались бы у вас в руках… Крестоносцы хреновы! Как только вас земля носит? Но ничего — недолго осталось.

Я смотрел в окно, на чёрное небо, на белую метель. Будто не в Москве мы, и не конец двадцатого века на дворе. Кажется, что сейчас на снег брызнет кровь. У меня стучит в висках, и перед глазами всё красно.

— А ты как хотел? — пошёл в наступление чернявый, с бородкой. — Сам бы пожил под их властью! Слыхал про Наурский и Шелковской районы? В пятьдесят седьмом году передали их «чехам». Они там для русских резервацию устроили!

— Мы, что ли, устроили? — со слезами крикнула Оксанка. — Пристали со своим левобережьем Терека, как не знаю кто… Земли им мало! Страна огромная, так нужно последний каменистый кусочек у соседа отнять… А сами ездят в Турцию, за шмотьём. На полусогнутых там перед местными бегают. Живут, как скоты. У них посадка в самолёт погрузкой называется. Турецкий хлам возят на рынки, а потом орут про великую Россию. А что два района отдали — так это за ссылку. Половину народа загубили, между прочим. Ещё дёшево отделались…

— Это она с чужого голоса поёт, — заорал бандит с длинной бородой. — Наслушалась греховодника старого. А знаете вы, что они пятницу свою басурманскою вместо светлого вашего Христова воскресенья выходным днём сделали в этих районах?

— Сердце болит! — опять затрубил самый старый и схватился за грудь корявой ладонью. — Телеграфные столбы — и те разворовали. Улицам свои имена дали. На чеченском языке наших детишек учить вздумали. И так мы долго терпели. Амба*!

— Живёте там, так должны язык знать, — проворчал шеф. — Я же тут по-русски говорю, хоть по крови поляк. За столбы, что ли, вы людей истязаете?

— Ваучеры* не дали нашим, — добавил, облизывая губы, паренёк-монархист.

— Отлично! Это веский довод, — насмешливо сказал шеф. — Что ещё? Нам вот выдали ваучеры, а что с ними делать, непонятно. Остаётся только в сортир повесить.

— Тебе, может, и в сортир, а у нас старикам два года пенсии не платили! — взвился рыжий. — И зарплату не выдавали. Только мы и слышали: «Убирайтесь в Россию!» А мы не в России разве? Они в мечетях своих против русских ядом брызжут. Муллы заводят их. А потом кидаются на наших. Приезжают в машинах и грабят, бьют. Утварь волокут из домов. И все вооружённые. А у нас — одни гладокостволки. Ни справиться с «чехами», ни защититься. Ты ещё будешь нас корить! Пожил бы там, не так запел. Надо им силу показать — не поймут иначе…

— Это, конечно, всё очень прискорбно, — заметил шеф. — Я не оправдываю всяких грабителей, хулиганов, фанатиков. Но то, что сделали вы, положение не исправит — даю гарантию. Вот вы сейчас силу показали. И что, русским легче будет, когда в Чечне про ваши подвиги узнают? А там узнают — будьте спокойны. В тайне ничего не останется. Вы искалечили очень уважаемого человека. К тому же богатого и сильного. Своих же подставляете, неужели не ясно? И если армию туда втащите своими воплями, будьте прокляты! Страшная война будет. И горы трупов с обеих сторон можете себе в заслугу поставить…

— Нам их любовь ни к чему, — осклабился длиннобородый. — Мы теперь с ними так и будем — кровь за кровь. По Священному Писанию.

— Вы уже ничего не будете, — спокойно сказал Андрей. — И я первым об этом позабочусь.

— Убьёшь нас — другие найдутся. Погоди, и до вас доберёмся. У наших руки длинные, — застращал мужик с чёрной бородкой. — «Чехи» насилуют даже старух, не говоря уже о девушках и женщинах. Забирают все ценности подчистую. И после этого мы успокоимся? Другую щёку подставим? Нет, мы до конца пойдём. Мы — то есть народ русский…

— Вот только не надо говорить за весь народ! — поморщился шеф. — И насчёт старух я что-то плохо себе представляю. Вряд ли это очень приятно. Ты хоть одну такую видел?

— Люди говорят, а я им верю! — закричал молодой мужик с бородкой. Он сверкал глазами и едва не бился в падучей.

— Слушай, ты в Приднестровье был? — вдруг спросил у Озирского юный монархист.

— Был, — слегка удивился Андрей. — И ты тоже?

— Я в Тирасполе и в Дубоссарах видел тебя, — признался парень. — Тогда ты был с нами. А теперь?

— А теперь — сам видишь, где я. Хватит болтать, нам пора ехать. Падчах, Оксана хочет их завалить. А вы?

— Я бы их милиции отдал, — неожиданно сказал тот. — Пусть всё по закону будет.

— Руслан, их же отпустят немедленно! — заорала Оксанка. — Они озвереют совсем, и в следующий раз так просто не дадутся. Зачем они тебе, живые?

— Живыми они пробудут недолго, — невозмутимо ответил Падчах. — Особенно если окажутся на свободе. Но я. как видно, в меньшинстве. Делайте, что хотите. Хотя, конечно, поверженный противник достоин пощады. В идеале, пленных полагается отпускать, а выкуп брать только изредка. Но это — в идеале. Как гласит восьмая сура Корана, семидесятый айят: «Скажи тем, в руках которых пленные: «Если Аллах узнает про добро в ваших сердцах, Он дарует вам лучшее, чем то, что взято у вас, и простит вам…» Я бы отдал их судьбы в волю Всевышнего. Не стал бы руки о них марать…

— А мы и не замараем! — Озирский вдруг улыбнулся, и ямочки заиграли на его щеках. — Минутку внимания, я сейчас вернусь…

Мы с Оксанкой смотрели друг на друга страшными глазами. Неужели шеф решил отдать всю компанию ментам? Он согласился с доводами Падчаха? Счёл, что если изувеченный пленник просит за палачей, то нужно их помиловать? Вот уж чего не ожидал, так этого. Значит, мы домой поедем, а эти изверги — в тёплые камеры?

Оксанка побледнела, как стена, и зашаталась. Я подхватил её под руку и с трудом удержал. Девчонка едва не бросилась на всю компанию, что сидела у батареи, с тем самым окровавленным топором. Падчаху, похоже, было уже всё равно. Он вообще никак не прореагировал — слишком ослаб от боли и кровопотери.

Шеф вернулся, толкая перед собой восьмого пленника, о котором я, признаться, забыл. Это был рослый высокий парень, тоже во френче, но без наград. Он благополучно проспал всё то время, что мы выясняли отношения, и очень удивился, увидев своих дружков скованными, сидящими на полу в самых неудобных позах.

— Андрей, дай мне автомат! — заорала Оксана. — Я сама их всех перестреляю, а потом в зону пойду…

— О ребёнке подумай, ненормальная! И о младших своих, — напомнил Озирский. — Что они без тебя делать будут? Не для того мы тебя из Турции доставали, чтобы теперь в тюрьму отправить.

— Тогда мне поручи. — Я шагнул вперёд, передёрнул затвор. — Чего ты хочешь, не понимаю. «Шинковки» им раздать и попробовать убить в честном бою, что ли?

— Я «шинковку» только одному из них дам, — спокойно ответил Озирский. — Тот, кто замочит остальных, останется жив. Даю вам в этом честное слово, — обратился он к пленникам. — Желающие есть? Это — шанс смыть с себя позор, и в дальнейшем жить по-человечески. Тот, кто сделает это, искупит свои грехи.

Ни мы, ни они такого развития событий не ожидали. Оксана охнула и уронила топор. Падчах приоткрыл блестящие от жара глаза. Похоже, у него поползла вверх температура. Мужики у батареи задвигались, загомонили, не веря своим ушам. Судя по всему, каждый из них прикидывал, не стоит ли согласиться. И в то же время пойти на такое никто не решался. И эти несколько минут длились бесконечно долго. Я испугался, что не согласится никто. Конечно, мы всех заделаем, но морально они нас победят.

— Разреши мне! — вдруг сказал тот парень, что спал в прихожей. Он всё ещё был в наручниках. — Я говорил им, чтобы не брали «чеха» с бабой, не ввязывались в это дело. Знал, что добром не кончится. Теперь вот умирать за них надо, а неохота. Только я один был против всего этого, да не послушали меня…

— Правда, что он возражал? — обратился Андрей к остальным.

— Правда! — ответила Оксанка, потому что другие молчали. Падчах согласно кивнул. — Этого, — она кивнула на парня, — Артемий зовут. Он ничего плохого мне не делал. Всё время с ними ругался. Говорил, что лучше к шлюхам идти, чем здесь бесчинствовать. То на коленях стоял перед ними, то ругался. Тогда его самого чуть не пристрелили и вытолкали из комнаты.

— Так оно и было, — согласился Артемий. — Я потом-то напился, чтобы ничего не видеть, не слышать. После того, как руку отсекли. Разве дело это? Да ещё несколько раз топором били. А это ещё и авторитет оказался! Ведь дороги домой нам нет. У «чехов» кругом глаза и уши. Они завтра же всё будут знать. А у нас там семьи, родители. Что с ними сделают теперь?

— Вот и я о том же, — согласился Андрей. — Тебя тоже не помилуют, раз был с ними. А так отсидишь и вернёшься. К тому времени много воды утечёт. Но этим ты докажешь, что выступал против всей мерзости, случившейся здесь. Рука не дрогнет?

— Нет! — Парень облизал губы. — Они всех нас, всё войско подставили. Что теперь о казаках говорить будут люди? Никакие муллы так не посрамили бы нас, как мы — сами себя. Получается, что мы только и можем рубить да насиловать. А мы ведь должны верой и правдой служить Отечеству. Только кто теперь нам поверит? Кто вспомнит, что мы не только демонстрации разгоняли, но и атаку ходили? Ну, не мы, так деды наши и прадеды…

— Верно говоришь, Артемий, — одобрил шеф. — Бешеных псов отстреливать нужно, чтобы других не кусали. И я очень рад, что хоть один человек нашёлся в этом вонючем зверинце. Ты никогда не узнаешь наших имён, но я буду следить за твоей судьбой. Только не думай бежать после всего, дождись милицию. И расскажи, как всё было. А нам нужно идти…

— Да он выпустит их всех, шеф! — испугался я. — Может, нарочно прикидывается. Мы же его не знаем совсем…

— А кто сказал, что мы уйдём сейчас? — удивился Озирский. — Подождём ещё несколько минут. Для того чтобы расстрелять их, много времени не нужно. И, конечно же, он будет под прицелом наших стволов — чтобы не вздумал делать глупости. Оксана, не хочешь выйти на это время?

— Нет, я хочу видеть их смерть! — Рыжие свалявшиеся волосы нашей красавицы едва не встали дыбом.

— А вы, Падчах? — осведомился шеф.

— Ну, мне не привыкать, — так же спокойно ответил тот. — Интересно, как они встретят свой конец?

— Тогда молитесь, господа! — Шеф ткнул дулом своего автомата Артемия под лопатку. — Ромыч, дай ему «калаш», который под бекешей лежит. — А мы не должны свой «почерк» здесь оставлять. Завязать вам глаза? — Всё так же мирно, по-дружески спросил шеф. — Как, прочитали отходную?

Руки у приговорённых были скованы, креститься они не могли. Да и не хотели, потому что совершенно озверели от страха и желания порвать в клочки отступника. Такого отборного мата я не слышал даже в «горячих точках». Смертники поминали и наших родителей, и наших детей. И прочих родственников — до десятого колена. Слушать всё это было не только тошно, но и страшновато — а вдруг примется?

Я снял с Артемия наручники, сунул ему «калаш», найденный в квартире. Перед этим проверил оружие, приготовил его к стрельбе. Разумеется, мы страховались от разных неожиданностей. У новоявленного палача не было ни малейшего шанса уложить нас с шефом и Оксанку с Падчахом, чтобы освободить своих. Парень истово перекрестился и взял автомат наизготовку.

Рыжий набрал побольше слюны и плюнул Артемию в лицо. Тот отбросил последние сомнения и пригвоздил бывшего дружка очередью к стене. Руки его, даже с сильного бодуна, совершенно не дрожали.

— «Смело мы в бой пойдём за Русь святую, и «чехов» всех убьём, сволочь такую!» — заорал во всё горло молодой монархист.

Я припомнил, что вместо «чехов» там было «жидов», и осуждающе покачал головой. Следующая очередь досталась отчаянному певцу. Оксанка вскочила со стула и куском ткани вытерла плевок со щеки Артемия. Теперь мы в нём больше не сомневались.

— Бес попутал… — запоздало начал длиннобородый. Артемий немного замешкался.

— Стреляй! — пронзительно крикнула Оксанка.

Хорошо, что дом был почти пустой, иначе бы нас уже повязали. Снова раздалась очередь, и старик затих. Следующим был жирный с прядью на лбу — первый, кого увидел Божок. Его хриплые матерные вопли пули прервали на полуслове.

— Ещё стреляй… — Оксанка теперь шептала это прекрасное слово. Было похоже, что она испытывает оргазм.

Далее отлетели души чернявого, с бородкой, и седого. Последним оказался самый колоритный — с бородой до пояса.

Метель за окном стихла, небо вызвездило. И мы только сейчас вспомнили, что в «Саабе» нас ждёт Божок. Судя по тому, что он ни разу не попробовал с нами связаться, всё было спокойно. Я, по привычке, проверил каждый труп. Артемий стрелял хорошо — контрольных не потребовалось.

— Где научился этому? — Я посмотрел на горячий автомат.

— Вон, с Витькой был в Приднестровье, — кивнул Артемий на тело юного монархиста. — Только он потом свихнулся совсем. Начал делать то же самое, что румыны в Бендерах*. А, значит, предал нас всех…

— Кто свинину-то заставлял есть? — вдруг спросил шеф у Оксанки.

— Вот этот, с бородкой, — содрогаясь от отвращения, ответила она.

Андрей куском полотенца подхватил вилку и сунул кусок сала в открытый рот мертвеца. Потом повернулся к Артемию и взял у него автомат.

— Да, забыл спросить! — Шеф повернулся к Падчаху. — Под какими именами вы приехали в Москву?

— Меня звали Герихан Хамзатов, — чуть улыбнулся Падчах. — А Оксана была моей супругой Тау. Это не так уж далеко от истины. Она действительно согласилась стать моей женой…

Я много раз слышал такую фразу, читал в книжках и газетах. «Они ещё не знали, что ждёт их впереди…» В ту ночь, когда мы на двух машинах мчались по Москве к «Склифу», именно так дело и обстояло. А мы с Андреем и Оксаной и помыслить не могли о том, что через девять дней начнётся война.

— Соньку я предупредил, Ромыч, — сказал мне на ухо Андрей, когда мы садились в свои машины.

— Прости меня, Роман, если я когда-то тебя обидела, — шепнула Оксана. — Дура была тогда, а теперь поумнела. Ты — супер, правда!

Артемия, наверное, уже взяли под стражу. Перед тем, как уйти, мы сняли с трупов наручники. Теперь всё выглядело так, будто парень расстрелял своих дружков по собственной инициативе — в отсутствии посторонних. Шеф проинструктировал его насчёт того, о чём нужно говорить в милиции, а о чём молчать.

Огромный дом в Братеево спал среди глубоких снегов. И, вместо трёх окошек, на двенадцатом этаже теперь горело всего одно. Божок, благодаря которому всё кончилось к нашему удовольствию, поехал со мной — к себе домой. Оксанка и Падчах забрались к Андрею в джип. Как оказалось, при них был всего один чемодан. Влюблённые всё-таки согласились поехать с шефом в институт Склифосовского.

— И что Сонька сказала? — спросил я, включая двигатель на прогрев.

Шеф сделал то же самое. Перед этим мы, при деятельной помощи Божка, откопали обе машины и почистили стёкла.

Воздух стал совсем свежим, с привкусом молодого вина. Бескрайние холмистые просторы Братеево простирались окрест, и бежали по чёрному небу серые облака. Я обернулся к джипу и увидел, что Падчах с Оксанкой целуются на заднем сидении.

— Сказала, что ложится спать. Так что не волнуйся — сцены не будет.