11 сентября 1994 года. Сегодня воскресенье — и мокрое, и солнечное. Даже на нашей жуткой Звенигородке стало чуть потише. Моя Отка всю ночь не спала — орала. У неё опять кишечные колики. Она так страшно корчится, что я выпадаю в осадок. Но в поликлинике сказали, что у грудных это бывает. Правда, если настоящие судороги начнутся, надо срочно вызывать «неотложку».

Моя дочка — естественница, берёт только грудь. С чего бы проблемы кишечника? Правда, я даю ей разные соки. Специально выжимаю из свежих овощей и фруктов. Но от некоторых моя красавица покрывается сыпью, и опять вопит. Да ещё так вертит головой, что совсем облысела. Теперь болтаются жалкие клочья, и видно родимое пятно. Хоть бы оно заросло скорее! Одни бабки говорят, что я испугалась пожара, и это сказалось на дочери. Другие уверяют, что Октябрина будет очень счастливой.

Сейчас я хожу по квартире полусонная, в мятом фланелевом халате. Между прочим, до обеда не удосужилась причесаться. В голове такой туман, что я отрешена от всего мира. Сестра Олимпиада отправилась гулять — с Откой и братьями. А я, не умывшись, не почистив зубы, разрезала гранат и стала выедать по зёрнышку. Невероятно хочется спать. Истома разливается по всему телу. Я чувствую себя пылинкой, танцующей в солнечном луче.

У нас сегодня выходной, и на Дружинниковской улице дежурят другие люди Озирского. Зато завтра, в понедельник, ожидается развязка. Наверное, бандитов возьмут, и мы поживём спокойно. Саша Николаев обещал встретить Липку с ребятами на перекрёстке. В парк «Красная Пресня» они пойдут вместе. Конечно, дальше двора детей нельзя отпускать одних. Липке четырнадцать, но всё же она — ребёнок. И доверять ей других детей на дороге никак нельзя.

А так я не волнуюсь. Саша — человек надёжный, ответственный. Баловаться мелкоте не разрешит. И Липке с коляской поможет. Сегодня мы ночевали без него. Сашу пригласили в гости какие-то родственники.

Я подошла к окну в кухне и увидела соседку с третьего этажа. Она опять гуляла со своими пуделями — белым и чёрным. Пудели разные — карликовый и очень большой. Маленького, чёрного зовут Микки. Большого, белого — Рокко. Оба — кобели, и к ним на случки всё время водят сук соответствующей породы. Эта Мария давно торгует щенками. Да ещё палёной водкой, из-за чего на лестнице всё время гудят алкаши. Ещё мама говорила, что разводят они с любовником это пойло в области, прямо в грязной ванне.

Зато у Марии итальянские сапоги с вязаными голенищами за двести баксов*, кожаная куртка «Анжелика». Точно также она гуляла здесь и год назад, в субботу. И я стояла около окна, смотрела на неё. Думала, о том, что произошло четыре дня назад. И как прореагирует мама, когда узнает об этом. А ведь я уже залетела, только ещё не знала об этом…

Так мама ничего и не узнала — ни о моём падении, ни о внучке. Разве только с того света нас видит. Стерва я последняя — на кладбище давно не была. А когда ехать, если времени совершенно нет? Вот разберёмся с бандитами, тогда и навестим моих родителей.

А год назад у нас была большая стирка. Машина грохотала чуть не целый день. Мы втроём орудовали в ванной, а потом развешивали белье — в том числе и на балконе. Мама в те дни часто дежурила в буфете. Я тоже ночевала в «Белом Доме». Все уже знали, что готовится разгон. Хозяйство мы забросили. И только в субботу бросились находить порядок. Стирали все вместе в последний раз. Вот так же солнышко светило, и деревья желтели прядями. И Мария гуляла с собаками. А как началась на Пресне заваруха, уехала в тур, на Кипр.

Я чувствую себя неважно. Грудь болит, живот. Наверное, не надо было коляску одной тащить на шестой этаж. Лифт стоял сломанный целую неделю — только вчера починили. Ладно, Саша сейчас помогает. Заругал меня, что его не дождалась, тяжести поднимала. А я уже привыкла — год почти, как старшая в семье. Иногда так обидно, что слёзы льются сами. Рано всё на меня свалилось! Другие до пенсии под опекой, а тут всего девятнадцать лет…

Но надо крепиться, держаться. Ещё только моего нытья и не хватало. У меня есть Октябрина, и этого достаточно для счастья. Человечек мой родной, такой любимый! Как взгляну на неё, сердце прыгает в горло. В ней собралось всё, что мне дорого. И мамина кровь, и папина, и моя, и… Стоп! Об этом не надо думать. Так больно вспоминать всё это, и вместе с тем сладко.

Онмне ничего не обещал. Всё сразу было ясно. Сейчас, кажется, на родину к себе уехал. Нетегов Москве. А я всё хожу под окна с коляской, когда вырываюсь на прогулку одна. На Садовом кольце воздух плохой, конечно. Но, если углубиться в арбатские переулки, становится лучше. Я гуляю под окнамиегодома и надеюсь, что оттуда нас видно. Семья-то ничего не поймёт, а вот Откин отец обо всём догадается…

Особенно люблю там бывать вечерами, когда прощальное солнце горит в сплошных стёклах окон. Обязательно проезжаем и мимо бывшего приюта Лены Косулиной. Она прятала нас год назад, когда меня хотели арестовать, и Андрея тоже. А потом её убили бандиты, и приют разогнали. Теперь там продовольственный склад.

Странно ещё, что у меня молоко есть. Столько всего пережила, так много ревела! Но это только если оставалась одна. При детях нельзя — испугаются, сами расплачутся. Конечно, Андрей Озирский очень нам помог. Зиму мы пережили у него в агентстве, в Питере. Но ведь мальчишек нужно было в школу отдавать, Отку регистрировать — и мы вернулись. Всё это время жили, как на войне — никаких поблажек. Я на них, конечно, не претендую, но иногда становится грустно.

Я вообще не была в декрете — ни до родов, ни после. Сидела в приёмной даже утром тридцать первого мая. Уже схватки начались, а я могла только по приёмной туда-сюда бегать. Андрей уехал на задание, другие ребята — тоже, и я осталась в офисе за старшего. Со мной — только Липка и братья, от которых никого толку. Хорошо, что Саша Николаев приехал. Так ведь он — чужой мужчина; при нём не разродишься.

Кончилось тем, что я буквально взвыла. Оставила Сашу на хозяйстве, а сама позвонила Арине Скресановой. Это — доктор, которая вела меня на протяжении нескольких месяцев. Она первая и взяла на руки мою дочку. Всё произошло в ванной комнате жилой квартиры. А Арина мне ещё и завидовала, потому что самой ей пришлось рожать в чужом дачном домике.

После родов я вернулась в приёмную через неделю — как после ОРЗ. Понятно, «Брянский лес». Партизанам некогда разлёживаться. Каждые три часа бегала кормить ребёнка. Так ведь в приёмной ещё самая лёгкая работа. Другим сотрудникам Андрей вообще спуску не даёт.

Пока Арина сидела рядом со мной в ванной, рассказывала всякие истории из своей практики. Я ведь «в воду» рожала — по методу Чарковского. Во-первых, Арина хотела проверить действенность этого метода. Она ведь педиатр. И молодые мамаши часто спрашивают, полезен этот метод или вреден. Во-вторых, я в Питере не прописана, на учёте в консультации не стояла, и с роддомом могли выйти сложности. Начнут там спрашивать, что да как — ну их в баню. Решили обойтись своими силами, и не ошиблись.

Так вот, Арина один потрясающий случай вспомнила. При ней «в воду» рожала очень странная женщина. Рассказывала, что во время беременности ежесекундно испытывала неизъяснимое блаженство. Все девять месяцев она чувствовала такое счастье, какое невозможно описать. Вернее, это чувство правильнее назвать благостью.

Роды прошли нормально, но мальчик прожил всего четыре дня. И умер он непонятно от чего. Он отдал матери всю любовь, всю нежность сразу, а потом ушёл. Арина назвала это «синдромом внезапной смерти». Ребёнку не понравился этот мир. Конечно, что в нём может понравиться сейчас?

А вот мою Октябрину, видимо, всё устраивало. Она так торопилась «на выход», что мы обе чуть не погибли. Дочь пошла плечиком. Пришлось «рожать её обратно». Удовольствие ещё то. Хорошо, что я занималась гимнастикой — до шестнадцати лет. Пришлось выскакивать из ванны и срочно вставать на голову. А то бы кранты — и «скорая» не успела приехать.

По крайней мере, Отку бы я потеряла. А это и мой конец. Где я ещё такую же возьму? Арина умница, сообразила, что в положении «на голове» плод провалится обратно — под действием силы тяжести. Я плохо помню, как это происходило. Растрёпанная, голая, вся в крови… Потом нас с Ариной крупный озноб бил три дня кряду. Интересно, почему сегодня только плохое вспоминается?

Я опять вернулась окну — со стаканом морковного сока. Попивая его мелкими глотками, стала наблюдать уже за другой соседкой — Антониной Петровной. Вот, идёт из ближайшего магазина. Как всегда, в сумке полбулки хлеба, батон и пакет молока. На бабушке — рыжее, с искрой, пальто. И год назад она точно так же пересекала двор, жмурясь от солнца.

Пятого октября она вернулась с дачного участка. И очень удивилась, что «Белый Дом» стоит сожжённый. Так заработалась на огороде, что ничего не слышала. И до сих пор не понимает, что там такое случилось. Везучая она — мне бы такой дурой быть! И ведь не старая — шестьдесят пять лет всего.

Я боюсь дня годовщины. Мне кажется, что опять произойдёт трагедия. Со мной, с Откой, с кем-то из детей… И зажмуриваюсь, чтобы не видеть тихой солнечной осени. Лишь бы Саша не застал меня с распухшим лицом и красными глазами! Ведь у него, вроде бы, есть ко мне какие-то чувства. Хоть и женился, а всё равно есть — я же не слепая. Жалко его очень. Видно, что одинок и неустроен. Брак с Инессой долговечным не будет — ежу понятно. Ей была нужна только квартира.

Но ничего, потом Саша поймёт, что такое женская любовь — бескорыстная, жертвенная. Да, у меня есть ребёнок от другого мужчины. И что? Теперь мне ни на кого и посмотреть нельзя? Тот, другой, точно не встанет у Саши на пути, не разобьёт семейное счастье. И почему он такой нерешительный, боязливый? А ведь на самом деле — герой. Столько раз ранен был, и вешали его в мафиозной шайке, и голым выбрасывали на мороз. Так неужели, выдержав всё это, Саша побоялся сделать мне предложение? Я ведь не прошу удочерить Отку…

Ё-моё, о чём я? Откуда взяла, что Саша мог бы так поступить? Да, он всегда говорил со мной ласково, нежно. Подолгу молчал, тяжело вздыхал. А мне казалось, что до заветных слов остаются какие-то секунды. Тогда Саше не пришлось бы удирать из дома в командировки. Я ведь верная, преданная — как собака. И Саша это прекрасно знает.

Я знаю, что Андрей услал сюда Сашу по просьбе Инессы. Зря она так, зря… Я понимаю, что со своей нынешней женой Саша познакомился давно. Я же свалилась, как ком с горы. Но не во времени дело, а в людях. Наверное, меня ревность и зависть мучает; поэтому и думаю об Инессе плохо. Но ведь она была без жилья, а у Саши — отличная квартира в центре Петербурга.

Когда не любишь, а замуж идёшь, значит, преследуешь иные цели. За квадратные метры убивают сейчас, так отчего штамп в паспорт не тиснуть? Потом она подаст на развод, и половину площади — себе. Но ничего, я Сашу в Москву пропишу, если он захочет. Перебесится, глупенький, и оценит меня.

Эх, нельзя мне пить, а то бы приложилась к бутылке. Я бросилась на незастеленную кровать. Под бок попала пачка памперсов. Я никак не могла поднять руку, чтобы вытащить их из-под себя. Передо мной всплыло Сашино лицо — встревоженное, бледное. Он переживал, когда рожала, что прямо не находил себе места. Ходил взад-вперёд по приёмной, кусал губы — будто ребёнок был от него. Оказывается, мы с Ариной так кричали и ревели, что Саша подумал о самом плохом и едва не вызвал «скорую помощь».

Ну вот, опять под душ не успела! Щёлкнули замки на двери. Вроде бы, послышался Сашин голос. Сколько они гуляли? Два часа! А я и не заметила. Всё, застёгиваю халат, несколько раз провожу массажной щёткой по волосам, пудрю нос — и бегу встречать свою семью.

Дорогие мои, любимые! Как мне было без вас больно и страшно! Одиночество кончилось, и завтра мы пойдём гулять вместе. Я не рискну больше оставаться одна дома и прекращу попытки заглянуть в собственную душу. Слишком темно там и страшно…

12 сентября. Ну вот, всё и кончилось! Понедельник выдался тяжёлым, как и положено. Мы дежурили у магазина «Мишель», который помещался в нужном нам доме. Там бандиты устроили явку. А детская коляска тем хороша, что в ней можно спокойно установить скрытую камеру. Кому придёт в голову, что из кучи погремушек и пелёнок за ним наблюдают?

Я работала портативной камерой «Polaroid Vision» для мгновенной фотосъёмки. Ребята так разместили её в коляске, что всё выглядит естественно. Наклоняясь к ребёнку, можно снять нужных людей в разных ракурсах. А со стороны кажется, что я меняю памперс или ищу потерянную дочкой пустышку. Потом ребята из московского филиала нашего агентства всё распечатывают, связываются с милицейскими оперативниками.

Но это уже не моё дело. Я только слежу за теми, кто появляется на Дружинниковской улице, и фиксирую их на камеру. Сегодня в скверике, где почти год назад свистели пули, было замечательно. Играли дети, сплетничали старухи. В траве запутались солнечные зайчики. И стоял Дом — белый-белый, за решёткой — как памятник самому себе.

Этот «Полароид» будто бы специально для шпионов делали. Не знаю, где Андрей нашёл такое чудо. Появление новой фотографии не прерывает процесса съёмки. Фотки накапливаются в отсеке с прозрачной крышкой. Доставать их оттуда не нужно. Фокус и выдержка устанавливаются автоматически, а вспышки не видно вовсе. И всё это прячется в итальянской пёстрой коляске, украшенной огромными бантами и глубокими складками.

Одно время нас явно проверяли. Подсылали каких-то малышей. Те просили показать ребёночка. Видимо, хотели убедиться, что в коляске — не кукла. Соседи рассказали, что за нами во двор приходили чужие люди. Они интересовались, действительно ли мы тут живём. Но это было в августе, когда всё начиналось. Потом нас оставили в покое.

Мы с Сашей отправились в парк имени Павлика Морозова. Было два часа дня. Отка спала — жёлтенькая, как цыплёнок. Я надела ей кофточку с зашитыми рукавами — чтобы не лезла пальчиками в глаза. И такой же колпачок — а то простудится. Ведь сейчас уже осень, и лужи не сохнут. Потом, проснувшись, ребёнок принялся сосать пустышку-ромашку и махать ручками, пытаясь достать до висящих игрушек.

Я. конечно, сделала невероятную глупость. Вместо джинсов, кроссовок и кожаной куртки надела туфли «декольте» на шпильке, расклёшенную юбку в клетку и белую блузку с кружевным воротником. И поверх всего этого — тёмно-бирюзовый плащ и канадского жатого микрофазера. Иначе и не могла поступить. Будь рядом со мной кто угодно, даже Озирский, оделась бы не так. А рядом с любимым человеком надо быть нарядной и элегантной.

Саша, например, при мне в варёнках и кроссовках не ходит. Он всегда в «классике» — белая сорочка, однотонный галстук, костюм цвета «мокрый асфальт». И отличный пепельный макинтош, на котором каждая складочка продумана. Может, мне просто кажется, что Саша невероятно красив и аккуратен. Но я его люблю. И как несправедливо, как обидно получается, что его женой стала другая!

И недавно стала, кстати. А ведь Саша мог бы, мог обратиться ко мне, объясниться! Но не буду его винить. Кто знает, какие там обстоятельства? Я и так слишком много на себя беру. Верно сказал козёл Диомидовский — «я дочка шофёра и буфетчицы». И Саше не пара — ни с какой стороны. Да ещё с таким обременением — сестра, братья, внебрачный ребёнок!

Но всё равно — сердцу не прикажешь. Ведь никто в жизни ещё не подавал мне плащ. Не открывал дверей, не называл «Ксюшенька, милая». Даже неполное имя для дочери придумал Саша. Маму-то Риной все называли. От этих всех ласк мне в сердце впивается тонкая иголка, хочется рыдать.

А Инессе это почему-то не нравится. Не понимает она, какая везучая на самом деле. Такого мужа отхватила, будучи уже в возрасте — заботливого, внимательного! Глупости, что он бабник. Мог бы тысячу раз ко мне пристать. Я не отказала бы. Бояться мне некого. Хотя Ромка Брагин, конечно, взбесился бы. Но я ему не жена. Сделать он ничего не может, хотя хочет, наверное.

А Саша к моей двери ночью даже не подходит. Только: «Доброе утро, Ксюшенька! Как чувствует себя доченька?» Это на фоне других мужиков, у которых на одно слово — три мата! Просто быть рядом с Сашей — одно удовольствие. Чувствуешь, как повышается уровень твоей культуры. Он произносит фразы по-латыни. И забывает, что я. полено, ни одного слова не понимаю. Потом, правда, спохватывается и переводит на русский язык.

Инесса нарочно убеждает себя в его изменах — чтобы не стыдно было выгонять человека из дома. В квартиру-то она уже прописалась. А теперь хочет от Саши избавиться. Может, и изменяет ему. Всегда вор первым кричит: «Держи вора!»

… Мы шагаем по Дружинниковской улице, щурясь от яркого солнца. На пальцах у нас блестят обручальные кольца — изображаем супружескую пару. Я надела мамино кольцо — почти в сантиметр толщиной. То самое, что с неё, в мёртвой, сняли в «Белом Доме». У Саши колечко тонкое, скромное. Его надела мужу Инесса — не любя, даже ненавидя.

Один раз я видела её в офисе агентства. Женщина яркая, модная, умная; но что-то в ней есть и отталкивающее. Она не злая — скорее, равнодушная. Но это только до того времени, пока не встанешь у неё на пути. Какая бы я ни была грешница по жизни, имею право на своё мнение. Обидно за Сашу — ведь жена убивает его морально. Чувствую — если они не разведутся, случится какая-то трагедия. Например, Саша может убить себя. Ну, не созданы они друг для друга — надо это понять.

Я вижу, что Саша сейчас думает не о бандитах, а об Инессе. Мы должны подать сигнал опергруппе, когда заметим прибытие «клиентов». Но мой напарник, толкая впереди себя коляску с Откой, мысленно что-то доказывает своей супруге. Та, конечно, совсем не обрадуется его возвращению. А они и месяца в браке не прожили. Зачем тогда вообще было идти в ЗАГС? Ах, да — квартира!

Никогда я таких баб не понимала. Это же надо совсем не иметь ни души, ни сердца! Наверное, поэтому ей противны Сашины нежности. Или Инесса себе цену набивает? Ну, как Сашу не любить? Кроме того, что красивый, он ещё и сильный духом. Год назад лишился глаза. Его лицо изуродовало на добрую половину. А сейчас почти ничего не заметно. Разве только тонкие шрамчики, которые почему-то не загорают.

И никогда не скажешь, что Саша — инвалид, а ведь это так. Ходит легко, неслышно. Не натыкается на деревья и заботы. И это в то время, когда левый глаз видит всё хуже. И вот в таком состоянии человек держится, не ноет, не изменяет ни одной своей прежней привычки…

Я заметила, что справа, подперев спиной ствол тополя, стоит Руслан Величко, он же Божок. А Саша его не видит, и это ужасно. Божок жуёт спичку — это условный сигнал. Он показывает, что «клиенты» на явку ещё не прибыли. Будь они там, мальчишка курил бы сигарету. Его велосипед валяется на травке — «расстрельной» стены стадиона «Асмарал». Мне даже взглянуть туда жутко. Кажется, что не краской написаны буквы на плитах, а человеческой кровью.

Божок делает вид, что нас не знает. Со стороны он — обычный школьник, в «варёнках» и серой ветровке. Конечно, сегодня он опять прогулял занятия. Впрочем, мне бы помолчать. Моя сестрёнка Липка, похоже, и девяти классов не окончит. И в вечернюю школу её не пропрёшь. Ладно, если мужа хорошего найдёт. А вдруг самой пробиваться в жизни придётся?

Озирский обещает об её личной жизни позаботиться. А я думаю — просто трахнет, когда Липка подрастёт, и сделает ей ребёнка. Конечно, будет на него платить. Но выйти замуж Липке, как и мне теперь, станет очень трудно. Сейчас благотворительность не в моде. Оказывается, Божок две банки «Тоника» выпил, пока нас ждал. Вон, рядом валяются. Надо потом их в урну отнести.

В прошлый раз, когда ждали «гостей», Божок кушал арбуз, сидя в седле велосипеда, прислонённого к стене. Это было три дня назад. Но тогда бандиты не приехали — главарю «забили стрелку» в другом месте.

Мы с Сашей прогуливались по Дружинниковской и болтали, о чём придётся. Обсуждали московскую погоду, цены на фрукты. Решили переставить Откину кроватку в уголок — подальше от осенних сквозняков. Потом увидели, что за «Белым Домом» мужики с машин торгуют картошкой. Саша предложил, когда закончится операция, купить килограммов десять — про запас.

— Тебе же трудно нести такую тяжесть! — испугалась я. — А в коляску не поместится. И тары нет — мы же не собирались…

— Тара у меня в кейсе, — сообщил Саша. — И мне совсем не тяжело. Я должен помогать, пока у вас живу.

Сегодня он особенно благоухал одеколоном. Я вдыхала горьковатый запах, чуть смешанный с нафталином и табаком. Еле сдерживала слёзы, изо всех сил кусая губы и сжимая кулаки. Как же Сашу наградить за всё? Может, намекнуть ему? Пусть приходит, когда дети заснут…

Я и так старалась облегчить Сашину участь. Когда у него кружилась голова, сама принимала участие в просмотре отснятых кадров, делала пояснения ребятам из РУБОПа. Каждая физиономия тщательно изучалась. Тут же поднималась картотека, и компьютер выдавал на принтер справку о «засветившемся» братке. Таким образом, нам удалось обнаружить пятерых рецидивистов — в основном, с Урала. Двое из них, так сказать, самовольно покинули колонии. И вот теперь нужно из всех взять.

Так опротивели мне эти протокольные рожи! Они мешали нам с Сашей видеться, общаться, говорить о погоде и картошке. Ведь думали мы совсем о другом…

— Ничего, братья и сёстры! — успокаивал нас Андрей Озирский. — Если кто и уйдёт, его всё равно скоро достанут. Это я вам говорю!

Шеф, всегда, от скромности не умирал. Впрочем, я знала, что он имеет в виду. Все плёнки непременно копировались им. Кроме РУБОПа, в курсе оказывались члены той группировки, главаря которой взорвали бомбой с дерева. А уж они, будьте покойны, кого угодно достанут — ребята без комплексов.

Сам Андрей сейчас находился неподалёку — на улице Красная Пресня, угол Малой Грузинской. С ним была опергруппа, включающая в себя собровцев* и милицейских спецназовцев. Все только и ждали нашего сигнала. Я представила, как мечется сейчас Озирский, будто лев в клетке. Будь у него хвост, исхлестал бы себе все бока. Выкурил, конечно, пачку сигарет. Боится, что его план провалится, и вместо поздравлений придётся принимать колотушки.

Я ничего против Андрея не имею — многим ему обязана. Но выпендрёжных мужиков всегда недолюбливала. У меня от них элементарно болит голова — как от ярких файеров и громкой музыки. Мне нравятся интеллигентные, воспитанные, выдержанные. Я это поняла окончательно, когда увидела в офисе агентства нотариуса Николаева — тогда ещё холостого. Глупенький он — не увидел самой верной тропки, забрёл в болото. Но я тогда с пузом ходила, и не могла его соблазнить…

Мы уже начали беспокоиться, потому что в начале четвёртого бандиты не приехали. Отка долго спала, и в любую минуту могла расплакаться. От площади Свободной России Саша развернул коляску обратно. Он тоже устал — на лице выпустили капли пота.

Здесь на меня всегда нападала тоска. Сегодня она получилась сладкая, мятная. Сердце трепыхнулось — словно по нему ударили кулаком. Я так хорошо знала этот Дом изнутри! Представляла, как сияют сейчас чисто вымытые сплошные стёкла, и тёплые жёлтые квадраты ложатся на ковровые дорожки коридоров! И, как тогда, открывается с высоты панорама Москвы. Изгибается река, и копошится людской муравейник на Новом Арбате. И несётся по набережной поток машин — как тогда…

— Кого я вижу? Оксана!

Знакомый женский голос заставил меня сильно вздрогнуть. Он донёсся будто из тех, навсегда ушедших дней.

Людмила Аркадьевна, буфетчица с шестого этажа, мамина приятельница, стояла на дорожке и улыбалась. Похоже, она работала на прежнем месте, не усложняя себе жизнь воспоминаниями. Полная, цветущая, в кожаной куртке с узором, в юбке из плотного шёлка и в рыжих шнурованных ботинках на каблуках-рюмочках, она была очаровательна. Те же карие весёлые глаза, платиновые кудряшки волос.

С ней были две официантки, которых я знала чуть похуже. Тоже в коже и замше, так что явно не бедствуют. По-моему, они тогда работали в столовой, но очень быстро перестали приходить, затаились. А вот мама оставалась в Доме до последнего. И потому у неё даже могила символическая, а эти духами благоухают, на солнышке греются…

— Здравствуйте. — Мне очень хотелось куда-нибудь сплюнуть. — Познакомьтесь — Александр, — представила я своего спутника.

По его лицу я поняла, что таким поворотом дела он доволен. Значит, надо поддерживать разговор. Мы можем, не вызывая подозрений, стоять напротив «Мишеля» и наблюдать за происходящим вокруг.

— Это — твой муж? Ну, блин, какого красавца себе отхватила! Оксанка, самая-то покажись! Прямо топ-модель, правда, девочки? И никакого живота!

Рыжая, носатая официантка Таня цокала языком. Она вертела меня за локти, дёргала за рукава плаща. Людмила Аркадьевна между тем склонилась над коляской. Отка уже проснулась и внимательно разглядывала незнакомую тётеньку.

— Мальчик у тебя? Как на папу похож! Саша, ну копия вы!

— Это девочка.

Я отмахнулась от паутинок и сухих листьев, которые уже кружились в золотом воздухе.

— Она же в жёлтеньком — поди, пойми!

Людмила Аркадьевна бесцеремонно полезла в коляску. Я боялась, что бывшие сослуживцы напугают ребёнка. Но Отка только подозрительно хмурилась.

— Можно подержать?

Не дожидаясь ответа, Людмила взяла мою дочку торчком. Отка тут же уронила пустышку ей за шиворот. Третья их подружка, Алка из бара на пятом этаже, кинулась шарить у Людмилы за пазухой. Отка захныкала, и я поняла, что ей нужно сменить памперс.

— Как дочку назвали?

Людмила умеючи подкидывала ребёнка, приплясывала с ним как раз напротив входа в магазин. А у меня внутри всё смёрзлось от страха. А вдруг приедут бандиты? И ещё неизвестно, чем всё кончится. Кроме того, не хотелось делать свою личную жизнь достоянием этих баб.

— В память бабушки — Октябриной! — Саша увлечённо играл роль отца семейства. — Сокращённо — Оточка, Ота.

— Надо же, как оригинально! — восторженно воскликнула Людмила. — Даже в голову не пришло бы! На, держи пустышку. — Она наконец-то вытащила соску из своего бюстгальтера и отдала мне.

Божок с безразличным видом жевал новую спичку, не выпуская нас из поля зрения. Значит, «клиентов» мы ещё не пропустили. Я взглянула на него, потом — на Отку. У них было одно лицо. Ладно, что мамины приятельницы не обращали на мальчишку никакого внимания.

— Саша, я теперь я вижу, что ребёночек ваш больше на бабулю, на Рину смахивает, — призналась Людмила. — Личико такое круглое, и глазки-вишенки. Ох, Оксаночка, мужественный ты человек! Как ты сейчас рожать решилась? И Саша молодец — ответственности не убоялся. Ей сколько времени?

— Три месяца и двенадцать дней. — Саша явно хотел дать мне передышку.

Отка неожиданно повеселела, заулыбалась. Несмотря на зашитые рукава, она стала терзать локоны Людмилы Аркадьевны.

— Ай, какая сильная девулька! — расхохоталась Людмила. — Сейчас она тётке все волосы выдерет…

— Оксана, ты всё это время у мужа жила? — спросила меня Алка. Мы ведь работали тогда на одном этаже. — А мы не могли на тебя выйти, представляешь? Думали, куда же ты пропала, что с мелкотой случилось? Ведь ни слуху, ни духу почти год… И сейчас, не случись эта встреча, ничего бы не знали.

— Да, у Саши, — промямлила я.

Похоже, мы оба стыдились своего вранья, хоть ничего особенного и не говорили. Саша — красный, как рак — кивнул.

— И с ребятами всё нормально. Олесь и Орест в школу недавно пошли…

— Надо же — уже школьники! — восхитилась носатая Таня. — А я помню, как Рина их в большой такой коляске, на двойню, к Дому подвозила. Она тогда в декрете сидела. Липа тоже учится? Всё такая же милая сестрёнка у тебя?

— Ещё лучше стала!

Я постаралась уйти от ответа насчёт учёбы. Ну, не даётся она Липке — и всё тут! Придётся, наверное, аттестат ей покупать. Всё равно в институт Олимпиада ни за что не пойдёт.

— Оксаночка, если не секрет, как у вас с финансами? — не сдержалась Таня. — Столько детей, а ты в декрете. Наверное, Саша в бизнесе?

— Да, живём помаленьку, — ответил он. — Нам хватает.

Этот ответ удовлетворил женское любопытство, и тему сменили.

— Мы на Николо-Архангельском часто у Рины бываем. Видим — могилка ухоженная. Значит, Оксана в Москве, навещает. Не думали только, что уже муж и ребёнок у тебя есть. На годовщину опять поедем. Поплачем там. И панихиду — обязательно…

Меня даже передёрнуло. Людмила так деловито собиралась поплакать, словно работала по найму. Кроме того, панихида…

— А это зачем? Вы меня спросили? Неужели просто так посидеть у могилы нельзя?

Сдерживаемое раздражение выплеснулось наружу. Мне вдруг стало невыносимо стоять рядом с ними, слушать глупое, фальшивое щебетанье. Небось, за глаза мою маму дурой называли. За то, что осталась тогда с осаждёнными, не прикрылась детьми.

Людмила опешила:

— Почему, Оксаночка? Полагается ведь так, по-христиански помянуть…

— А похоронили её по-христиански? — еле выдавила я. — Нам даже тело не выдали. И Бог это всё допустил…

— Оксана, опомнись! — Алла с Таней мелко задрожали. Лица их пошли пятнами. — Что ты такое несёшь, ненормальная? Бог ведь накажет!

— Наказал уже — дальше некуда!

Мне показалось, что на Конюшковской шумит мощный мотор. Наверное, наконец-то пожаловали «клиенты». Надо от баб срочно избавиться, а то сорвут операцию.

— И вообще, хватит комедию ломать! Что я. не помню, как вы все из Дома тогда сбежали? Лучше бы сразу с Риной остались, чем теперь крокодиловы слёзы лить…

Я вырвала у Людмилы Отку, поспешно уложила в коляску.

— А сейчас кофе носите тем, кто нас расстреливал, мародёрствовал. По маминой крови ступаете, как ни в чём не бывало. И не смейте больше на кладбище ходить — мы сами всё там сделаем. Думали, я в ножки вам кинусь от благодарности? Не дождётесь. Саша, пойдём отсюда! Я тебе потом всё объясню…

Я уже видела, что Божок закурил сигарету и бешено вращает глазами. Я нажала в коляске нужную кнопку, с облегчением вздохнула и повезла Отку в сторону троллейбусного кольца и другого шикарного магазина — «Элза Мода Италиа».

Божок заметил, что я вызвала ту группу, что находилась в засаде совсем рядом. Солнце светило сквозь листву деревьев и будто бы рассыпалось на звёзды. Только сейчас я почувствовала каблуки и завихлялась в разные стороны. Божок выдвинулся к «Мишелю» — он очень хотел видеть задержание. И желание его исполнилось.

Три джипа — «Гранд-Чероки», «Мицубиси-Паджеро» и «Шевроле»— вылетели соответственно со стороны станции метро, от Конюшковской улицы и от Краснопресненской набережной. Где же наши? Неужели сейчас бандиты скроются в подъезде? Конечно, их и там можно взять. Портреты, марки оружия, привычки — всё нам известно.

А Саша где? Он, кажется, перед бабами извинялся за меня. Говорил, что я больная, нервная, и это нужно учитывать. Конечно, Саша своего добился, и вся компания ему заулыбалась. Ну и ладно, пусть Саша будет подальше от этой свалки. Чего доброго, бандиты стрелять начнут…

Только сейчас Октябрина разревелась — наверное, почувствовала неладное. С нескольких точек, как я знала, сюда должны выехать рубоповские собровцы и милицейский спецназ. Лишь бы опять не сорвалось, как я пятницу! Нет, сейчас должно получиться. На часах без пяти четыре. Скоро всё будет ясно. Но я своё дело сделала. Мы с Сашей теперь должны отойти в сторону.

Джипы с хрустом развернулись на асфальте. Дверцы их распахнулись. Оттуда выпрыгнули «качки» в кожанках и слаксах — все одинаковые, стриженые ёжиком. Они образовали живой коридор для прохода боссов. Я поневоле засмотрелась на всё это. Было не страшно — наоборот, очень интересно. Я увидела даже татуировку-тюльпан на руке одного из охранников. И стебелёк у тюльпана — петелькой. Значит, охраннику исполнилось шестнадцать лет уже в местах не столь отдалённых.

Да, боссы в охрану берут разную гопоту — пусть и с судимостями. Всё равно «братву» выбивают за два-три месяца. Максимум через полгода состав таких группировок полностью обновляется.

Наши вывернули с Конюшковской по улице Заморёнова, тоже на джипах. Они были в камуфляже и в масках, с короткоствольными автоматами. Значит, я успела вовремя нажать на кнопку. А теперь надо бежать отсюда, тем более что ребёнок плачет в коляске. Ничего, сейчас я её переверну, поменяю памперс. На солнышке тепло — авось, не простудится. Вот, тем толстым деревом можно прикрыться. А то вдруг сработают нечисто?…

Саша вдруг бросился ко мне, схватил коляску. Толкнул её в кусты, к стадиону, в липкую грязь. Ребята в масках принялись класть «братву» на асфальт — мордами вниз, руки за голову. Я искала глазами Божка, который, конечно, вертелся в самом эпицентре. Потом увидела, кА два жёлтых листика упали на Откино одеяльце, и почти слились с ним.

Вдруг щёлкнули два выстрела — совсем рядом. Один из бандитов бросился бежать к троллейбусному кольцу, чтобы там смешаться с толпой. Естественно, стрелять по нему не могли, чтобы не задеть людей. Да и не нужно было это делать, потому что со стадиона выскочила резервная группа в масках. Ребята бросились наперерез бандиту, в руке которого блестел пистолет.

Этот сучий потрох три раза выстрелил, но в спецназовцев не попал, и был тут же схвачен. В воздухе висел мат — густой, как желе. Громко плакала Отка, и хрустели битые стёкла под берцами спецназовцев. Я тут же кинулась к коляске и с ужасом увидела, что пуля прошла навылет через две стенки. Отка корчилась и визжала среди складок и бантиков. Но крови нигде не было. Скорее всего, донька просто испугалась. Я ещё раз исследовала рюшки, сборки, одеяльце. Нет, всё в порядке.

Я обернулась и увидела, что около «Мишеля» всё кончено. Бандитов торжественно повели в автозак. Другие группы поднялись в квартиру — проводить обыск. Значит, там можно идти домой. Тут уж не до картошки, конечно. Где, кстати, Саша-то? Вроде, только что был рядом со мной. Конечно, зеваки сбежались к месту захвата, и мне из-за них не найти членов нашей группы.

Тут я обернулась и ахнула. Саша стоял на одной ноге, и с двух сторон его поддерживали менты в форме. По его штанине расплылось кровавое пятно. Значит, одна из трёх пуль попала Саше в ногу. Вторая — в Откину коляску. Куда подевалась третья, неизвестно. Может, вонзилась в дерево или срикошетила от забора.

Ведь до чего Саша несчастный человек! Если кто поблизости выстрелит, обязательно в него попадёт. Наверное, медик у собровцев есть — перевяжет. Вроде бы, больше никого не ранили. Саше кровь уже в туфлю натекла. Но он пытается улыбнуться и прыгает, как маленький — когда те в классики играют.

Тут как раз подбежал фельдшер, перетянул ногу жгутом. Один из милиционеров по рации вызвал «скорую». Интересно, где сейчас Андрей? Должен ведь прибыть и поздравить с успешным окончанием операции. Кажется, она так и называлась — «Каштан».

За это время толпа увеличилась вдвое. Женщины охали, мужчины давали советы фельдшеру — в каком месте накладывать жгут. Фельдшер раздражённо отвечал, что обойдётся и без них. Потом он попросил милицию оттеснить зевак, чтобы не мешали работать.

Я оставила коляску с Откой у забора и бросилась к Сашке. С дочкой всё нормально. Покричит — и перестанет. А Саша ранен, ему нужно помочь. Рану-то фельдшер перевяжет, кровь остановит. Так ведь нужно с человеком побыть рядом, утешить, по щеке погладить. Что за место проклятое? Опять здесь кровь пролилась! А Дом смотрит огненными вечернего солнца окнами — будто вновь горит.

— Сашенька, ты не беспокойся! — прошептала я ему на ухо. — Даже если в больницу положат, я каждый день к тебе ходить буду.

— Ксюша, зачем в больницу? Здесь вполне травмпунктом обойтись можно. Зашьют и отпустят. Это же пустяки, я ничего не чувствую! — уверял меня Саша.

Ему, конечно, было стыдно передо мной. Только что выглядел блестящим кавалером, и вдруг — инвалид на подпорках! Да где же Андрей, чтобы ему сообщить?!

— Просто шальная пуля кожу содрала, — продолжал Саша. — А ведь убить могла. Так что мне ещё очень повезло. Правильно я говорю? — обратился Саша к фельдшеру.

Он неловко нагнулся и чуть не упал. Я подхватила его и удержала. Ему, нелюбимому, трудно будет поправиться. Ничего, я попытаюсь вернуть этому человеку самоуважение. Как только останемся наедине, всё скажу о своих чувствах. Хватит ему всё время думать о том, какие гадости наговорила Инесса!

В толпе народа стояли все три бывшие сослуживицы. Ну, как же, такой спектакль пропустить! Они считают Сашу моим мужем, так что вопросов не будет. Надо только коляску из кустов привезти. Грязно там, у стены стадиона. Ходят всякие оборванцы, ищут пустые бутылки…

— Ксюша, ты Андрея не видишь? — тем временем спрашивал Саша. — Он ведь обещал немедленно подъехать. Прежде чем меня увезут, хочу ему пару слов сказать…

Рядом спорили два собровца. Один уверял, что задержание прошло чисто. Другой — что не очень. Всё-таки три выстрела допустили, и две пули нашли цель. Ладно, младенец в коляске не пострадал. Но и у Саши, мол, ничего страшного нет — ведь артерию не задело. Ага, журналисты на микроавтобусе приехали, начали разворачивать свои причиндалы. Наверное, вечером в новостях всё покажут. Да тут ещё Отка надрывается. Картинка для съёмки классная.

Приковыляли старухи от метро «Краснопресненская». Они там астрами торгуют. Продавцы свою картошку бросили — и тоже к нам. Кто угодно тут болтается, только Озирского нет. А ведь мы именно его и ждём…

— Сашок, опять получил своё?

Вот и шеф пожаловал. Его голос ни с чьим не спутаешь.

— Что же делать, Андрей? — печально ответил Саша. — Но в остальном всё в порядке. Ксюша была молодцом.

Я почувствовала, как припекает солнце. Кровь бросилась мне в лицо. Фельдшеру тоже было жарко. Он немолодой уже, а тут пришлось в наклонку минут пятнадцать простоять, бинтуя Сашину ногу. Уже и «скорая» приехала. Зеваки расступились, пропустили её. Оттуда выскочили врач с медсестрой, открыли свой чемоданчик.

— Серьёзное ранение у него или нет? — спросил Озирский фельдшера.

— Да нет, кость цела. Пуля прошла навылет. Надо только швы наложить. И проследить, чтобы заражения не было. На перевязки ходить придётся. Сейчас в «Склиф» его отвезут, чтобы всё как следует проверить.

Озирский, оттопырив губу, смотрел то на Сашу, то на меня, но ничего больше не говорил. Мне даже обидно стало. Мы тут старались, ходили, фотографировали, группу вызывали — и ни словечка благодарности. Скорее всего, что Саша его раздражает своей невезучестью. Наверное, это мужской подход к делу. А я, по-женски, всё это вижу иначе.

Шеф закурил, распахнул свою старую кожанку. И джинсы у него почти драные. Понятно — на операцию нарядно не одеваются. В случае чего, тряпки не жалко будет выбросить. А вот Саша и дорого костюма не пожалел. Я, вроде, тоже плащ и юбку измазала. Но ничего, отстираю.

— Сашок, ты прямо намагниченный какой-то. Не только бабы, по и пули к тебе липнут.

В это время медики потащили Сашу к машине. Прыгая на одной ноге, он обернулся и ободряюще мне кивнул. Собровский фельдшер закурил, сняв резиновые перчатки и сунув их в карман.

— Крови много потерял? Переливание не требуется?

Да, конечно, Саша испортил Андрею весь праздник.

— А то у меня парень есть. Четвёртая группа у него, и резус отрицательный.

— Обойдётся. — Фельдшер махнул рукой с сигаретой. — Пару швов наложат, и хватит. Скоро опять бегать будет.

— Тогда спасибо вам — от всех нас!

Озирский никак не мог понять, что его так раздражает. Потом обернулся и увидел в кустах Откину коляску. Мой младенец орал так, что слышно было, наверное, на набережной Москвы-реки. Теперь от Андрея уже ничего не зависит. Как поступят с захваченными бандитами — посадят ли, отпустят под залог — не его проблема. Сашу увезли в «Склиф» — и его долой с возу. Такие ранения Андрей ссадинами считает. А всё-таки червячок его изнутри подсасывает. На эту банду ему уже наплевать. Значит, появилось другое дело.

Ладно, захочет — сам расскажет. А если нет — и приставать нечего. У нас с тайнами строго. Шеф закладывает в своих сотрудников информацию, как в компьютеры. А потом требует такой же чёткой, бесперебойной работы.

— Оксана, ребёнка успокой! Забыла про него, что ли! — раздражённо сказал Андрей.

— Сейчас, минутку! — И я побежала к коляске.

Там уже собрались тётки и бабки, пытаясь унять мою принцессу. Но та орала всё громче — боялась незнакомых людей.

Но почему Андрей такой злой сегодня? О чём думает? Что вспоминает? О том, как год назад этот тротуар не от дождя намок, а от крови? Здесь нет целых деревьев — в каждое впились пули. Раны ещё не успели нацело затянуться корой. Чем ближе четвёртое октября, тем мрачнее становится Озирский — тогдашний мой командир и спаситель.

Я привезла коляску поближе, и Отка стихла. Стояла и вспоминала Сашу — как он только что обернулся. Особенно поразили его глаза — лихорадочно блестящий левый и стеклянный, правый. Волосы его растрепались, кудряшки прилипли ко лбу. Шёлковый французский галстук съехал набок. Я, конечно, тоже выглядела не лучше. Только испортила хорошие вещи. Могла бы и в старье нарядиться, как положено.

Сколько ещё человека мучить? У него и так уже в черепе пластинка, одного глаза нет, зубы наполовину вставные. И сам он весь в шрамах — я подглядела в щёлку двери ванной. А теперь поехал в «Склиф» вместе с бандитом, которому при задержании ушибли голову об асфальт. Тому-то конвоир положен, а Саша так поедет, один. Если бы не Отка, я сейчас тоже забралась бы в «Форд» с красными крестами.

Помнится, у этого парня, «быка» бандитского, был в руках автомат «Люгер». Из-за него, наверное, и схлопотал по башке. А украшения серебряные — значит, ранг низкий. Те, что поважнее, уже в золоте ходят. Зараза, как грудь болит, и под мышку стреляет! Надо Отку срочно везти домой и кормить. Сама забудешь, так организм напомнит.

— Андрей, ты теперь Сашу в Питер отправишь? — неожиданно для себя самой спросила я.

— Пусть здесь побудет, пока нога заживёт, — милостиво согласился шеф. Похоже, он меня понял. — Вижу, ты не очень хочешь с ним расставаться…

Я не успела ответить, потому что бабка с астрами в руках дёрнула меня сзади за плащ.

— Дамочка, это ваша коляска? Смотрите, пацан ребёнка оттуда вытащил!..

Я обернулась к коляске и увидела, как Божок достаёт оттуда Октябрину. А на меня смотрит зло, исподлобья. Откуда-то появился и Ромка Брагин — в ночном камуфляже. Глаза у него почти совсем бесцветные, и зрачки в них — как гвозди. Вот с этим амбалом никогда ничего не случится. Он будто бы заговорённый. Наёмник, киллер, душегуб настоящий — и хоть бы хны! Когда он только поймёт, что со мной всё глухо? Пусть хоть замочит, но никогда под него не лягу.

Да что с Озирским-то случилось? Он никогда так на меня не смотрел. Наверное, осуждает за нежности с Сашей, за мой последний вопрос. Они с Брагиным ещё как гуляют, а Саше нельзя! Он для них непонятен, непостижим. Серость всегда агрессивна по отношению к уму и душевной тонкости.

Брагин ведь собирался ехать к себе в Смоленск, создавать там филиал агентства. Я уж обрадовалась, честно говоря. Так нет, вернулся и опять начнёт приставать. Теперь уже и в Москве проходу не даст. Смотрит, как зверь — даже кровь в жилах стынет. Но уж, наверное, Озирский его ко мне в квартиру не поселит. И хоть там, но мы с Сашей будем вместе.

Озирский и Брагин принимали поздравления. Кажется, прибыло какое-то милицейское начальство. Сейчас все пенки снимут, а бедный Саша опять ничего не получит, кроме больничной койки. Не умеет человек хватать других зубами за горло, и в том его трагедия.

— Ты зачем чужого ребёнка взял? — строго спросила у Божка какая-то старуха в очках — наверное, учительница.

— Это — моя сестра! — хрипло ответил тот и крепче прижал Отку к себе. — Не видите, как мы похожи?

— А и правда! — присмотрелась старуха в очках. — Тогда извини, мальчик.

— Ничего, бывает, — нехорошо прищурился Божок.

Он смотрел на меня и явно хотел вставить и своё веское слово. Я никогда не говорила гадкому мальчишке, что они с Октябриной — родня. Наверное, сказал Озирский. Отка окончательно успокоилась, снова заулыбалась и нежно обвила ручкой шею братца. Идиллия — да и только. Но надо ребёнка отобрать, потому что Божку нет и девяти лет. Возьмёт и уронит. Он ведь не привык нянчиться с детьми. Братишек-сестрёнок Олег с Татьяной ему не родили.

Я вздрогнула, потому что увидела кусок «спирали Бруно», висящий на ветки дерева. Она тихо звенела, раскачиваясь на ветру. Это такая специальная, режущая колючая проволока, которой был опоясан Дом по периметру. Руками её брать нельзя — только палкой. И Божок с Откой на руках стоял прямо под этой спиралью. Год назад она отгораживала нас от Москвы, от родного дома на Пресне.

Закинув в коляску свисающее оттуда одеяльце, я подошла к Божку. Тётки и бабки за спиной удивлялись — ведь у меня не могло быть такого большого сына. Чего доброго, не захочет отдавать ребёнка родной матери — с него станется. Слишком высокого мальчишка о себе мнения. Правда, не без основания — уже имеет боевой орден.

Признаться, Божка я испугалась даже больше, чем Брагина. Ромка-то кипятился из-за неразделённой любви. Его можно было усмирить в один момент — улыбкой, шуткой, благосклонным вниманием. А вот Руслан Величко никогда не забудет моего предательства. Ведь я свою дочку, его единокровную сестру бросила заходиться в плаче, а сама лизалась с чужим мужиком. А тот и ранен-то был легко.

Я словно разом пришла в себя. Губы онемели, а щёки загорелись. Я была готова просить прощения у этих детей — Руслана и Оты. Как я могла забыть о своём ребёнке? Бросить его, пусть ненадолго, в кустах, где мочатся бомжи? Да и что я знаю о Саше? Где я проверила его чувства? Может, сама придумала, что он смел и благороден?

Но мне не пришлось насильно отбирать дочку у Божка. Подошёл Андрей Озирский и молча взял её на руки. Потом отдал ребёнка мне и процедил сквозь зубы: «Я ещё с тобой поговорю. А сейчас иди домой. Подожди, спрошу, подвезёт ли тебя кто-нибудь — с коляской…»

15 сентября, четверг. Хорошо, что всё обошлось! Саше наложили швы — но не два, а целых шесть. Но в «Склифе» его не оставили, отпустили. Андрей привёз Сашу на джипе в мою квартиру. И уже сегодня, в восемь вечера, мы купали Отку.

Перламутровая розовая ванночка сияла, как раковина Афродиты. Пластмассовые и резиновые игрушки качались на волнах. Отопление ещё не включили, и потому Липка поставила в детской камин — чтобы племянница не простудилась.

Саша, сидя на табуретке, играл с Откой, поливал её водичкой из игрушек. А Липка неожиданно открыла в себе поэтический дар. В ответ на очередное Сашино замечание, она разразилась стихами.

— Слишком много «какаешь»! — фыркнула я.

Саша задал вопрос по делу:

— Из какого люка, Липочка? Как капитан туда попал?

— На корабле есть всякие люки, — безапелляционно отрезала моя сестрица и развернула на руках тёплую пелёнку.

Оставив укутанную дочку в кроватке, в прогретой комнате, я сама отправилась под душ. Потом закрылась на задвижку и стала кормить Отку. Запиралась я не от Саши и не от Липки, а от братьев. Они обожали с гиканьем врываться во время кормления и пугать Отку. Та моментально срыгивала молоко и начинала орать.

К тому же, мне приходилось прикрывать грудь. Я стесняюсь мальчишек, хоть им и по семь лет. Теперь Олесю и Оресту ничего не осталось делать, кроме как сесть за уроки. Липка, под шорох возобновившегося дождя, отправилась жарить картошку и варить сардельки к ужину.

Окно кухни выходит во двор. А моё — зеленоватое от плотных шёлковых штор — на Звенигородское шоссе. Там горят мутные фонари, и бегают люди под зонтами. Отка сосёт жадно, даже сердито. Нужно будет после кормления её взвесить. Кажется, что ребёнку уже не хватает молока. На всякий случай переложила её к другой груди. Доченька тут же вцепилась беззубыми дёснами в сосок. Я закусила губу, прогоняя от себя сладкие, грешные мысли. Вот бы сейчас вошёл Саша, увидел меня такую — кормящую, блаженную, душистую.

В конце концов, каждая женщина имеет в жизни хотя бы нескольких мужчин. И я желаю, чтобы вторым у меня стал Саша Николаев. Чувствую, что именно сегодня я ему отдамся. Сердце ухает в живот, и часто-часто там колотится. Везде бегают мурашки — на веках, на щеках, даже на подошвах.

Я сижу босиком, поставив одну ногу на скамеечку, а вторую опустив на ковёр. Вьющиеся бронзовые волосы сохнут за спиной. Я и мысли не допускаю, что могу Саше не понравиться. На мне — розовый халат — такой же нежный, как мои губы, моя кожа. Странно, что Озирский согласился оставить Сашу тут — до полного выздоровления.

Скорее всего, шеф придумал своему нотариусу новое задание. Саша узнал об этом сегодня утром. С тех пор он отвечает невпопад, смотрит рассеянно, ничего не слышит. Что же Андрей сказал ему? Когда мы следили за бандой на Дружинниковской, Саша вёл себя нормально. А теперь ходит, как в воду опущенный…

Отка выпустила сосок и закатила глазки. После купания и кормления она, как правило, не просыпалась долго. Да, больно уж легко Озирский пошёл нам навстречу. Не стал насмехаться над нашими взаимными чувствами, а ведь мог бы. Похоже, он готов простить наши мелкие шалости — лишь бы добиться какой-то своей цели.

Получается, что шеф платит Саше мною? Или мне — Сашей? Хочется, конечно, узнать, в чём там дело. Но весь день я не решалась, и только сейчас созрела. Помню только, что три дня назад, после задержания бандитов, глаза Андрея горели, как у хищника. Казалось, что он приготовился к прыжку. Так бывало, когда Озирский решался на что-то очень рискованное.

Допустим, для мочилова у него есть Брагин. Тогда что требуется от Саши? Скорее всего, для подготовительной работы. Но кто жертва? Неужели женщина? Андрей уверен в том, что Саше всё равно, за какой юбкой волочиться. Надо будет, не подавая виду шефу, выспросить всё у Саши. А вдруг я смогу чем-то помочь? Конечно, Андрей и разозлиться может, выгнать нас из фирмы. Ведь мы оба — просто балласт на его шее.

Должность нотариуса Озирский ввёл только из-за Саши. Ведь его, одноглазого, с плохо действующей правой рукой, на хорошее место не возьмут. Да ещё голова всё время кружится, то и дело надо отдыхать. Кому такой нужен? А на инвалидность не хочет. Говорит, что на пенсию семью не прокормишь.

Я застегнула халат, уложила Октябрину в коляску. Подошла к двери, щелкнула задвижкой — и тут же попала в Сашины объятия. Он, оказывается, простоял под дверью всё то время, что я кормила, изнемогая от страсти. Он затянул мои губы в свой рот, и его рука скользнула под халат — горячая, влажная, чуть дрожащая.

Саша тяжело задышал, запрокидывая мою голову назад, пытаясь прижаться ко мне всем телом. Но я ахнула, вывернулась и шагнула назад, в комнату. Октябрина в коляске сосала свою ножку — будто ей мало было молока. Она внимательно смотрела на нас. Сашин пестик рвался потолочь семечки в моей ступке, но я решила даром не даваться. Что легко достаётся, то дёшево ценится.

Сейчас Саша созрел до того, чтобы исполнить любое моё желание. Его взор затуманился, и даже живой глаз ничего не видел. Кончик сухого языка метался по пухлым губам, а тонкие пальцы безостановочно теребили то рукав, то ворот моего халата.

— Саша, не сейчас… — шепнула я, боясь, что он воспримет мою игру как отказ. — Ночью приходи, а то дети увидят.

— Ксюшенька, можно?! — Саша чуть не задохнулся от счастья.

— Можно, но с одним условием. — Голос у меня совсем пропал, но Саша как-то разбирал слова. — А сейчас не трогай меня, побереги силу. Я Отку к детям отвезу, чтобы не мешала.

— Ксюшенька, чего ты от меня хочешь?

Саша еле справился с собой и поправил на Отке чепчик. Малышка благодарно гукнула.

— Хочу узнать, какое задание тебе Озирский дал. Вы же вчера говорили с ним, я знаю. Даже ездили куда-то. И с тех пор ходишь, как пришибленный. Это очень опасно, Саша? То, чего Андрей от тебя требует? — Я прикрыла дверь, чтобы Липка с кухни не услышала. — Саша, не бойся. Мне — как в могилу. Шеф не узнает. Сашенька, ну, скажи! А то, получается, мне нет доверия. Как я могу любить тебя?

Саша сел на стул, где я кормила Отку. Он вытянул вперёд раненную ногу и зарылся пальцами в жёсткие завитки своих волос. Тяжело вздохнул, но промолчал. Я начала злиться.

— От меня чего-то ждёшь, а мою просьбу выполнить не хочешь. Или боишься? Говори немедленно, иначе выгоню. Я же перед тобой вся открыта, и ты откройся. Я ведь тоже ваша, из агентства. Не приблудная герла*, верно? Озирский давал тебе новое задание?

— Хотел дать, но я откажусь. Не могу на это пойти. Эту подлость ничем не оправдаешь.

Саша старался отвернуться, увести свой взгляд от моего. Он не знал, правильно поступает, доверяя мне тайну шефа.

— Чего Андрей хочет? — Я не знала, орать на Сашу или вставать перед ним на колени. — Не так много и прошу — просто поделиться со мной. Или не доверяешь?

— Я в тебе целиком уверен, Ксюшенька… — Саша не договорил.

Я заорала, как больная:

— Тогда колись! А то не дам, понял? Нечего секреты от меня держать. Это — измена, понимаешь?!

— Ксюшенька, ты страшные слова говоришь. Я очень боюсь, что подумаешь обо мне плохо. Андрей хочет… — Саша проглотил слюну. — Я не знаю, как ты прореагируешь на такое. Короче, ему надо, чтобы я познакомился с одной девушкой. И вошёл с ней в отношения — вплоть до интимных.

Саша поморщился, как от боли, и опустил голову. Я стояла, как громом поражённая. Вот уж о чём бы никогда не подумала!

— А ездили мы в Лефортово. Андрей мне из машины эту девушку показал. Она гуляла с собакой по шоссе Энтузиастов. Потом свернула на Авиамоторную — наверное, в парк.

— А для чего ему это нужно, сказал?

Меня всю свело от ревности. Саша говорит, что откажется выполнять задание. А как потом проверишь, встречаются они или нет? А вдруг Саша сочинил, что Андрей дал ему такой приказ? А сам начнёт сразу двух девочек пользовать? И на тот случай, если я о той «тёлке» узнаю, заготовил легенду. Жаль, что у Озирского напрямую не спросить, давал ли он такое распоряжение! Но ничего, бочком-молчком я сумею всё узнать. А пока сделаю вид, что верю.

— Хочет таким образом выйти на отца этой девушки. Он и является мишенью.

Каждое слово Саша выговаривал с трудом, будто оно камнем застревало в глотке. Неужели действительно врёт? И изображает душевные муки? Надо ещё хоть немного вытянуть, если получится.

— Как её зовут, знаешь?

— Гета. Генриетта.

Саша несмело взял меня за руку, поднёс пальцы к своим губам.

— А лет ей сколько? Кто она вообще?

Я старалась говорить спокойно, не демонстрируя своих эмоций.

— Завтра исполнится двадцать один год. Учится в Педагогическом, на пятом курсе. Там целый план уже готов. Украдут её собаку Марту. Потом я должен позвонить — якобы нашёл её ньюфаундленда. Гета в ней души не чает. Откажусь от вознаграждения, разыграю любовь… То есть, по замыслу Андрея я должен был так сделать. Но ничего подобного не будет. Я не собираюсь издеваться над девушкой, кем бы ни был её отец!

Саша разволновался, вскочил со стула. Тут же охнул, схватившись за раненную ногу.

— А её отец — кто? Бандит какой-нибудь?

Я почему-то решила, что мишенью Озирского более никто не может быть.

— Наоборот, милицейский полковник.

Саша тут же пожалел, что сболтнул лишку.

— Андрей что — псих? — прищурилась я. — Зачем ему гоняться за милицейским полковником? Скажи уж сразу — жена не любит, придётся разводиться, квартиру делить. А так — найдёшь двух девочек, и — порядок. Тебе же гарем нужен, Саша. Так что признавайся сразу, что Генриетта — твоя любовница!

— Ксюшенька, ты с ума сошла! — Саша смотрел и сердито, и жалобно. — Мы не знакомы даже! Я просто видел её один раз из машины. Предполагалось, что я познакомлюсь с её родителями, войду в дом. Подготовлю, так сказать, плацдарм. Поручить мне основное дело Андрей не может. Я — практически инвалид, а у полковника спецназовская подготовка. Он меня без пистолета, кулаком прикончит. Короче, полковник должен быть убит.

— Почему?!

У меня засосало под ложечкой. Кто Андрея для этого нанял? И как шеф согласился?… А вдруг не получится, и его поймают? Тогда Озирскому сидеть — не пересидеть. Да что там — и расстрелять могут! А нам всем куда? Да и не только в этом дело. Я не хочу нашим неприятностей, а уж Озирскому — меньше всех.

— Саша, а ты не знаешь, кто заказчик? Маф* обиженный или другой мент? И не соглашайся, не надо! Сколько бы денег ни пообещали…

Липка, вроде, звала братьев ужинать. Скоро придёт и сюда. Обычно мы трапезничаем все вместе. Да и Андрей должен сегодня заехать. Когда — неизвестно. У него обстоятельства всё время меняются. Но Саша, надеюсь, сумеет ко мне пробраться. Шеф, если заснёт, его пушками не разбудишь. Пожалуйста, опять вписался в какую-то авантюру! На кой ляд ему сдался этот полковник?

— Саша, скажи, почему отца этой девчонки нужно убить. Я ведь только за вас с Андреем боюсь. Гета красивая?

— Я бы не сказал.

Саша обожал давать оценки женской внешности. Я знаю, что он тащится от голубоглазых стройных блондинок среднего роста. В этом смысле мне надеяться не на что. Но почему-то Саша меня хочет, и я его хочу. Между прочим, и его Инесса совсем не такая. Сейчас я пойму, с чувством Саша говорит о Гете или нет.

— Страшная? — с надеждой спросила я.

— Нет, что ты! Обыкновенная. Сексуально она не привлекательна. Рослая, крупная. По-моему, спортсменка. Совсем не грациозная. Скорее, ловкая, как парень.

— А на лицо? — приставала я.

— Глаза узкие, чёрные. Волосы — каштановые. Спереди — чёлка, сзади — конский хвост. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки — как положено. Косметики совсем нет. Когда идёт, погружена в себя, по сторонам не смотрит. Я Андрею сказал, что познакомиться с ней будет трудно.

— А он?

Я с радостью заметила, что Саша говорит о Генриетте спокойно, без дрожи в голосе.

— А он ответил, что не моё дело обсуждать приказы. Если я хочу по-прежнему сидеть на тёплом месте и получать достойные деньги, должен замарьяжить её до четвёртого октября. В противном случае он уволит меня. Если останусь в должниках, поставит на счётчик.

Саша явно не знал, что делать. Он волновался, потел. Хотел, наверное, закурить, но мешала Отка. Она спала в коляске, причмокивая сладкими от молока губами.

Я выглянула в коридор:

— Липка, забери племяшку. Саша покурить хочет.

Я поймала на себе удивлённый взгляд Николаева. Видимо, он узнал о своём желании только от меня.

— Момент! — Липка вихрем влетела в комнату, обдав нас запахом дождя и свежей зелени. — Я мальчишек покормила. А вы сами разогрейте, когда надо будет. Правда, картошку я укутала.

И сестрица повезла коляску в детскую, напевая по дороге любимую Откину колыбельную: «Прилетит чёрт с рогами в голубом сарафане и бесплатно молитву прочтёт…»

— Ты её к мальчишкам не вези, — предупредила я. — Разбудят. И уроки у них проверь — все ли палочки написали.

— Ладно, — пообещала Липка. — А Андрей приедет? — И щёчки её предательски заалели.

— Кто его знает? — пожал плечами Саша. — Обещал приехать ближе к ночи.

— Тогда я пошла. — Липка постаралась улизнуть до тех пор, пока к ней не пристанут с разговорами о школе.

Фактически сестра тащила на себе всё домашнее хозяйство, смотрела за младшими — в четырнадцать-то лет! Но только с одним условием — чтобы не отправляли учиться. Самое интересное, что братья слушались её лучше, чем меня. Наверное, потому, что Липка унаследовала мамин голос.

Когда сестру ушла, я предложила:

— Кури! Сейчас форточку открою.

Саша действительно достал из кармана пачку «Салема», но потом сунул её обратно.

— Я не поняла, почему всё надо сделать именно к четвёртому октября? К годовщине, что ли?

— Да, именно, — кивнул Саша. — Андрей хочет сделать это именно четвёртого. Ведь полковник принимал активное участие в расправе с защитниками Дома Советов. С тобой Андрей эти темы не обговаривал?

— Никогда. — Я закусила губу. — А что он сделал, этот полковник? Он омоновский? Или вэвэшник*?

— Не знаю. — Саша улыбнулся печально, даже обречённо. — Андрей настроен очень решительно. И поэтому, боюсь, мне придётся уйти из агентства. Я никогда не буду мстить невинным. Ведь Гета тут ни при чём. Ты согласна, Ксюшенька? Я хотел и тебя предостеречь от слепой ненависти. От желания растерзать любого, кто или иначе причастен к этим событиям. Ты потеряла мать…

— Не Гета же её убивала. — Я подошла сзади к Саше и обняла его. — Ты молодец. Разреши мне поговорить с Андреем. Почему он не пошлёт Брагина? Тот бы замочил полковника прямо на лестнице, не касаясь дочери…

— А зачем вообще убивать человека? — искренне удивился Саша. — Октябрину Михайловну и других всё равно не воскресить — только новые жертвы появятся. К тому же, этот полковник выполнял приказы вышестоящего руководства. И обвинения, которые предъявляет ему Андрей, нуждаются в многократной проверке…

— Красиво девчонку зовут — Генриетта, — заметила я. — А мать её?

— Андрей сказал, что Маргарита Петровна. Она в книжной торговле работает. Кажется, заведует базой.

— Маргарита и Генриетта! — Я испытала истинное наслаждения. Произнося эти королевские имена. — Больше детей нет?

— Нет. Гета — единственная дочь полковника.

— Действительно, зачем их мучить? — вздохнула я, глядя на забрызганное дождём стекло. — Если бы это хоть что-то исправило…

Саша вдруг вскочил со стула, рванулся ко мне, не обращая внимания на боль в ноге. Привлёк меня к себе, усадил на колени. Потом принялся мять всё тело, снова запихал язык в рот, повалил на тахту. Я не сопротивлялась, несмотря на то, что дверь не была заперта. Могли прийти младшие, и всё увидеть. А-а, фиг с ними!..

— Ты — ангел, Ксюшенька! Ты — святая! Простила, всё простила… Я обожаю тебя!

Саша стащил в меня халат, нашёл губами сосок, ощутил вкус молока. Я откровенно наслаждалась запретной любовью. Мой новый мужчина не стал дожидаться ночи — показал характер. Какой молодец — играет долгую прелюдию, а не просто справляет нужду. В первую очередь думает о моих удовольствиях. Гладил и целует именно там, где нужно. Наконец-то я поимею секс в постели. С Откиным отцом этого ни разу не было…

Саша долго целовал меня — всю, от макушки до пяток. Чуть не подавился серёжкой, когда сосал мочку уха. Я думала лишь о том, чтобы не заорать на всю квартиру, хотя главного-то ещё и не случилось. Мне хотелось, чтобы минуты длились вечно. Но такое вряд ли возможно — ведь мы не одни в квартире. И даже в комнате не одни…

Я рванулась и села на тахте, лихорадочно натягивая на грудь халат. Саша лежал ничком, и весь содрогался. Видимо, он уже кончил и отключился начисто. Мне повезло меньше, и я вскрикнула.

Озирский стоял на пороге — в мокром кожаном пальто. Лицо его казалось вырубленным из глыбы льда, и блестело под светом люстры. Я решила, что шеф сейчас пристрелит нас обоих, и толкнула Сашу локтём в бок. Но тот лишь глухо замычал, будучи не в состоянии подняться или что-то сказать.

Из-за плеча Андрея выглянула Липка. Она остолбенела, увидев нас с Сашей на тахте. Потом ойкнула и исчезла, оставив грешников лицом к лицу с разгневанным шефом. Мне стало так страшно, как не было ещё никогда. Но я ведь я не замужем, тем более — не за Андреем. Какое ему дело, в конце концов? Шеф не может ни убить меня, ни даже ударить.

Часы показали, что миловались мы с Сашей лишь семь минут. А я решила, что целую вечность. Слишком долго Озирский молчит. Стоит неподвижно, и в упор смотрит на нас. Вот уже и Саша очнулся. Сел на тахте, потирая больную ногу рукой с обручальным кольцом на пальце. А из-за дверного косяка выглянул Олесь. Потом — Орест. Правда, Липка немедленно утащила их в детскую, заперла на задвижку.

Саша, к счастью, не успел до конца раздеться. Белые брюки были ещё на нём. Правда, ширинку уже наполовину расстегнул. Что и говорить, попались мы капитально. И что делать? Просить прощения или, наоборот, лезть на рожон? Понятно, что Саше уже невтерпёж. Жена фактически выгнала его из дома. А теперь ещё ждёт от него трогательной верности?…

— Андрей, ты голодный, наверное? — спросила Липка из кухни. — Ужин подогреть?

— Олимпиада, погоди немного. Мы тут свои дела решим.

Озирский сам закрыл дверь на задвижку. Оставляя на ковре мокрые следы, подошёл к креслу и сел. Полы его пальто ярко блестели. Шеф закурил сигару, которую вместе со спичками достал из кармана. Мы не шевелились, смотрели на него. Меня сильно трясло — то ли от волнения, то ли от холода. Пришлось при Озирском вставать и надевать халат.

— Ну что, голубки, не успели немного? Пардон, помешал! А, вообще-то, мне кажется, не делом вы занялись…

— Мы просто петтинговали*, Андрей.

Саша сказал это так спокойно, что шеф едва не подавился сигарой. Я никогда не видела у него таких маленьких и бешеных глаз. На миг мне почудилось, что в квартиру проник не Озирский, а кто-то другой.

— Петтинговали, значит? Добро! Дело хорошее. Изменяем Инке по всем правилам. Сначала — петттинг, а потом — «Камасутра»?

Лицо Озирского стало рельефным, щека задёргалась. Сигара в руке дрожала — видно, очень уж хотелось шефу устроить нам тёмную.

— Не понимаю, в чём проблема? — продолжал он, пуская в потолок кольца дыма. — Инесса согласна на развод. Она мне не раз говорила об этом. Думаю, подтвердила бы и сейчас.

Шеф вытянул вперёд ноги в ботинках, обляпанным мокрым песком и берёзовыми листьями. Интересно, где он был? Откуда вернулся такой злющий? Не всегда Андрей так реагировал на чужую любовь. Мог просто посмеяться, съязвить да и пойти ужинать. Липка его там не дождётся…

И зачем сразу о разводе говорить? Саше ведь неприятно, больно. Но когда шефа понесёт, от него всякого можно ждать. Вот Инесса-то обрадуется! Теперь с чистой совестью оттяпает половину жилплощади, и будет во всём права.

— Никто тебя не держит, козёл сраный! Инка не скажет, что ждёт ребёнка, а то вас не разведут…

— Браво, господин директор! — Саша побагровел от гнева и стыла. — Ваш лексикон бесподобен. Потом он широко раскрыл глаза и прошептал: — Инесса… беременна?…

— А ты и не знал? Во, даёт! — Озирский удивлённо покачал головой.

— Но срок-то у неё не больше месяца… Откуда ты проведал? — И дикая ревность свела Сашины скулы.

Это было неслыханно — узнать о беременности супруги от постороннего мужчины!

— А тесты на что? Месяца вполне достаточно.

Я боялась даже взглянуть на Сашу. Не прикасаясь пальцем, шеф унизил, растоптал свою жертву. Лучше бы ударил, даже убил — но только не это! И всё это — при мне, при даме.

— Она сама тебе сказала? — не мог прийти в себя Саша. Кажется, он позабыл обо мне.

— Нет, сорока на хвосте принесла, — жёстко ухмыльнулся Озирский. — Короче, больше ей от тебя ничего не надо. Разводись, а потом трахайся, с кем хочешь. Но по углам пакостить не смей. Инесса Шейхтдинова этого не заслужила. И Оксану я не позволю дразнить несуществующей любовью. Она — молодая дурёха, многого не понимает. А потом может расхотеть жить. Что ж ты, Ромео, законным браком с ней не сочетался, ещё до Инессы? Молчишь? А ты, девочка-ромашка, думала об этом?

Мне сделалось так холодно и страшно, что голова сама собой втянулась в плечи.

— Оксанка, я рад был бы погулять на твоей свадьбе, — с чувством произнёс шеф. — И дочери твоей пожелал бы обрести любящего отца. Но Сашка никогда таковым не станет — уж ты мне поверь! Я его знаю, как облупленного. И мыслишки его поганые читаю бегло. Он боится ответственности, зависимости. Никогда не позаботится всерьёз о чужом ребёнке. Ещё вопрос, как у него всё сложится со своим, родным. Сколько он баб угробил — не сосчитать. Причём некоторых — в самом прямом смысле…

Андрей смотрел на Сашу, как на мерзкое насекомое. Тот сверкнул левым глазом, но промолчал. Он полностью зависел от шефа, и потому вынужден был сдерживаться.

— Я никого не угробил, Андрей! Это ложь! — Саша чуть не плакал.

— Разумеется, ты не убивал их своими руками. Ты делал так, что они умирали сами. Ты соблазнял их, а потом бросал. Кроме того, провоцировал конфликты в семьях. И не изображай оскорблённую невинность, а то при Оксане перечислю всех поимённо. И, в любом случае, Инесса не должна ходить рогатой. Я сказал! Да, кстати, что ты решил насчёт Геты Рониной? Вот там бы и показал себя во всей красе…

— Я отказываюсь! — сразу же ответил Саша. Возможно, моё присутствие помогало ему быть твёрдым. — Девушка ни в чём не виновата. Разбирайся с её отцом сам.

Значит, фамилия того полковника — Ронин. Раз Озирский сам упомянул при мне о Генриетте, можно спросить, кто она такая, не подводя Сашу.

— Андрей, ты можешь обойтись без этих издевательств? Хочешь унизить эту девушку, эту семью. Убить полковника даже не столько физически, сколько морально. Но это же подлость, это произвол, наконец. Дочь не отвечает за проступки отца. И неизвестно ещё, в чём эти проступки заключаются. Опомнись! Ты наслушался чьих-то рассказов, ничего не проверил. Ведь год прошёл, понимаешь? Даже следы побоев нельзя засвидетельствовать! Показания насчёт пыток в отделениях милиции могут быть ложными…

Саша говорил горячо, запинаясь. Он помогал себе руками и часто сглатывал. Озирский сидел неподвижно, слушал внимательно.

— А Генриетта будет просто уничтожена! Ей станет противно жить, и солнце видеть не захочется. В чём её-то вина? Что она могла сделать в те дни? И я должен заниматься такой гадостью?…

— Ты такой гадостью всю жизнь занимаешься, — прервал его Андрей. — И хоть бы раз сделал это с пользой.

— Она тебя не знает, между прочим! — скрипнул зубами Саша. — Если тебе надо, делай всё сам.

Он поднялся и хотел выйти из комнаты. Озирский догнал его и развернул лицом к себе.

— Генриетта не виновата? Согласен. А семья Бабенко виновата, что уже почти год сиротствует? Да, приходится поступать некрасиво. А они с нами красиво поступали? Скольких девушек и женщин изнасилованы подчинёнными Ронина, знаешь? Сколько мужиков, парней избиты до смерти, покалечены? Ты Октябрину-старшую без головы не видел. Безумного Борьку Добина — тоже. В дуло танковой пушки не заглядывал. Валялся в мягкой постели, в ВМА. А в это время вот здесь, в пресненских дворах, трупы лежали. И ведь у каждого убитого, как правило, тоже семья была…

— Андрей, не желал бы я тебе так поваляться! — перебил Саша, тяжело дыша. — И упрекать меня этим…

— А ты меня упрекаешь тем, что я хочу мстить! — возвысил голос Озирский.

Я быстро подошла к двери и проверила, не подслушивает ли Липка. Но нет, она ушла к братьям смотреть телевизор. По уму-то, их уже надо спать укладывать, но сейчас не до того.

— Посидел бы ты в Доме без еды, без воды, без света, без отопления! Поспал бы на полу в холле, на портьерах и коврах, укрывшись одной курткой! А вокруг всю ночь «Желтый Геббельс» ездит и орёт так, что череп лопается… Ты морги переполненные нюхал, Сашок? Ты видел этот пожар, где горели мёртвые вместе с живыми? Я могу допустить, чтобы в годовщину всего этого Ронин был счастлив? И достану его обязательно. Если не сейчас, то потом. Итак, ты отказываешься?

Андрей набычился, словно собираясь ударить Сашу головой в подбородок.

— Отказываюсь. И тебе не советую, — отчеканил Саша. По-моему, он немного пижонил передо мной.

— А срал я на твои советы! Ты по коллекторам в дерьме не ползал. Над шахтой лифта — вонючий, голодный, раненый — не ночевал. Слушай, Сашок, тогда ты мне здесь и вовсе без надобности. Катись-ка в Питер, к Инессе. Только не думаю, что она будет очень рада…

— Отвези меня завтра на вокзал, — попросил Саша. — Я куплю билет и уеду. Может быть, Ксюша меня проводит?

Саша пристально посмотрел на меня. Я кивнула. Что же делать? Не судьба нам, так не судьба.

— Никаких билетов! Брагин завтра джип в Питер погонит, и тебя прихватит. Удивлюсь, если живым довезёт. Ты мне здесь ни к чёрту не нужен. Выполнять приказ не желаешь. А кобелиться можешь и за свой счёт. Оксана, обращаю твоё внимание. Смотри всегда не на слова, а на дела. Языком работать всякий может. А вот ответственность на себя брать — это увольте. Ты — человек смелый, гордый, неглупый, наконец. И мне не хочется видеть твоё унижение, твой позор.

Слёзы неожиданно покатились по моим щекам. Ведь Андрей ударил в самую больную точку. Тут уж я не могла возразить. Тысячу раз Саша мог сказать мне те слова, которых я так ждала. Мог, но не сказал. Значит, не любит он меня, даже несмотря на московскую прописку. С одной стороны, это хорошо. Но, с другой, ужасно. Ведь в жёны берут всяких — косых, кривых, бедных, детных — если хотят этого. Там, где имеются сомнения, где ставятся условия, нет любви.

Да, Андрей давно его знает, может судить, без сомнения. Саша не ставил мне никаких условий. Он, похоже, и в мыслях не имел, что на мне можно жениться. Меня допустимо только пользовать — как обычную шлюху. Господи, как больно, как стыдно! Или Саша так любит Инессу, что готов всё терпеть, всё прощать? Он хочет сохранить место в агентстве ради благополучия семьи.

Почему Андрей не допускает такой вариант? Только потому, что Саша отказался соблазнить Гету? Вообще-то Андрей до такого никогда не опускался. Или он очень изменился за последнее время? Упрекает Сашу в том, что он великодушно простил убийцам, карателям прошлогоднюю трагедию. Конечно, Саша ничего этого помнить не может. Он, тяжелораненый, тогда лежал в госпитале.

Но зато я вижу, как сейчас, трупы у баррикад на Горбатом мостике — под парниковой плёнкой. Помню раненых, которых далеко не всех привезли в больницы. А потом на Пресне долго бродили сумасшедшие люди, ступая по лужам, грязи и опавшей листве. И мою мать Саша им простил? Шептал, что я — святая, раз поднялась над чувством мести. А как я смею подняться над этим чувством? Разве я могу позабыть те кошмары? Неужели Саша простил бы убийц на месте Бориса Добина, который потерял всю семью?

Тогда он — бесчувственный, равнодушный, елейный святоша! Как только сегодня я не стала очередной его глупенькой жертвой? Не знаю, кто меня спас. Может быть, родители с того света…

— Оксанка, слышишь? — Андрей похлопал меня по спине.

Я, лежа ничком на постели, рыдала и грызла подушку. С моих ног давно свалились шлёпки. Кажется, распахнулся халат, но мне было наплевать. Неужели я настолько не разбираюсь в людях?

— Чего? — невнятно спросила я.

— Сашок тебе всё рассказал, конечно?

Я подняла голову и увидела, что Саши уже в комнате нет. Андрей смотрел не на меня, а на светильник, состоящий из семи искусственных тюльпанов. Его сделал ещё папа — в единственном экземпляре. В каждом цветке зажигалась лапочка — как на новогодней ёлке.

— Ну, рассказал. — Я понимала, что врать бессмысленно.

— А я добавлю! — ничуть не удивился шеф. — Никогда не скрывал, что твоя квартира стоит на прослушке. Мало ли, что здесь произойдёт. Я должен быть в курсе. Поспешить, к примеру, на помощь, если потребуется. И Сашка знал. Но, видно, в пылу страсти позабыл. Или, наоборот, всё помнил. И таким образом решил мне ответить. Но теперь с ним вопрос ясен. Оксана, а ты могла бы познакомиться с Генриеттой Рониной? В отличие от первого варианта, ничего предосудительного в этом не будет.

— То есть? — Я не сразу поняла смысл сказанного.

— А чего здесь непонятного? Ты якобы находишь собаку дочери полковника Ронина, а потом становишься её подругой. Разумеется, завершать дело будет другой человек. Но твоя задача — подготовить акцию.

Я задрожала под халатом, поняв, что приказ переадресуется мне. Шеф считает, что жажда мести за мать позволит мне переступить через закон, через инстинкт самосохранения. Саша Николаев не видел тех ужасов, а я видела. И должна отомстить одному из убийц, хоть он практически неуязвим.

— Если же всё пойдёт хорошо, ты и сама сможешь сделать это…

— Что?! — в смятении спросила я.

— Ну, капнешь в бокал, в рюмку, тарелку… Куда будет удобно. И всё, порядок. Полковник покончит с собой. Застрелится, например. И комар носа не подточит. Лучше всего использовать именно это средство — чтобы пострадал один Ронин. Теперь главная задача — чтобы привести приговор в исполнение в октябрьские дни. Сашок, конечно, сказал бы целую речь, взывая к совести и милосердию. Но, повторяю, не ему так говорить! Сашок называет всё это бессудной расправой. А я отвечаю: «Что посеешь, то и пожнёшь». Не надо было расправляться с нами тогда. Понимаешь?

— Понимаю. И тоже не могу осуждать — сама грешна.

Я вспомнила тех четверых, которых лишила жизни. И оба раза именно Озирский помог мне скрыться, уцелеть.

— Нельзя требовать соблюдения законности там, где она и не ночевала, — продолжал шеф. — Я вот вчера узнал ещё одну жуткую историю. Девчонка день рождения справляла. Стала цветы в вазу ставить, на подоконнике, и ей снайпер прямо в лоб выстрелил. Окна выходили на улицу Красная Пресня. Ровно восемнадцать лет прожила студентка. И — прямо при гостях…

— Ровесница моя, — всхлипнула я, вытирая лицо рукавом халата. Носовой платок опять куда-то подевался.

— Вот именно! Верно мыслишь. Это не только её трагедия, но и твоя тоже. Так что усвой навсегда: существуют «они», и существуем «мы». Если каждый мститель начнёт искать именно того, кто виноват лично перед ним, мы ничего не добьёмся. Много воды утечёт, и всё быльём порастёт. Любой защитник Конституции обязан рассчитаться с любым карателем, где бы они ни встретились. Должен только представиться удобный случай. Мы давали такую клятву. Помнишь?

— Помню. — У меня пересохло в горле. — Но Саша тогда не клялся.

— А я не ему и напоминаю, — усмехнулся Озирский.

Я понимала, что не смогу пойти на такое задание. И в то же время буду последней сволочью, если отвечу Андрею отказом.

— Обещание беспрекословно повиноваться хранишь в сердце? — сквозь зубы спросил Андрей. — Или освежить?…

— Нет, я не забыла. — В тексте клятвы не было никаких оговорок и исключений.

— Вижу, ты не горишь желанием знакомиться с Гетой. — Озирский точно уловил мои мысли. — Но я не просил тебя заниматься оперативной работой. Сидела бы в секретаршах — и ладушки. Но ты разве что в ногах у меня не валялась. Было?

— Было. — Я изо всех сил старалась говорить ровно. — Но…

— Никаких «но» моим уставом не предусмотрено. И хватит чистоплюйствовать! Хочешь, расскажу, кто такой Ронин?

— Интересно, конечно, — промямлила я.

Андрей вдруг стремительно вышел из комнаты. Я не знала, что он сейчас притащит. Может быть, человеческую голову в пластиковом мешке. Но шеф всего лишь снял пальто и разулся. Потом пришёл с большой картофелиной в одной руке и ломтем хлеба с солью — в другой.

— Итак, я использовал разные каналы, — жуя, начал Озирский. — но все — одинаково надёжные. Мелкие отклонения общую картину не меняют. Как известно, на стороне Кремля в те дни железно стояло только МВД. Кадры для наиболее ответственной и грязной работы брались именно оттуда. Министерство безопасности явно противилось происходящему. А потом вообще отказалось выполнять преступные приказы. У всех на памяти случай с группой «Альфа». Водились за чекистами и более мелкие прегрешения. Армия тоже колебалась. Министр обороны долго занимал выжидательную позицию и определился лишь в последний момент. А режиму требовались жёсткие умелые исполнители, умеющие хранить тайны.

Озирский доел картошку и хлеб, вытер пальцы носовым платком. Двинув своим мощным кадыком, он продолжал.

— Служащие двух других силовых ведомств в решающий момент могли подвести. Я не сбрасываю со счетов использование других формирований, которым поручались провокации и даже убийства. Это боевые отряды коммерческих структур. Например, уголовники, переодетые в камуфляж, изображающие милицию и ОМОН. Ну, и всякие прочие вооружённые группы…

Андрей замолчал и внимательно взглянул мне в глаза. В принципе, всё это я знала — кроме разве что мелочей. Но понимала, что всё сказанное — только вступление, а главное впереди.

— Только сейчас я выяснил, что самое страшное осталось за кадром. Насилие, творимое в пресненских дворах и подъездах, так и не стало достоянием гласности. Что же касается свидетельских показаний, наших с тобой впечатлений… Чем мы докажем, что говорим правду? Как убедим следствие, что не придумываем, не приукрашиваем, не преувеличиваем? То есть, официально всего этого как бы не было.

Андрей запрокинул голову на спинку кресла. Теперь он говорил, словно читал написанное на потолке.

— Я ещё пятого октября, когда мы возвращались из Дома на Звенигородку, заподозрил, что вся вакханалия — не случайность. Не обычная оргия пьяных победителей, которым отдали если всю Москву, но один её район на разграбление. Всё происходило по дьявольскому плану, над которым поработал мощный, безжалостный мозг. Подумай — под покровом темноты, в подвалах, в подъездах, за заборами… Тут и свидетели не страшны. Всегда можно сказать, что они не разглядели, не поняли, не расслышали. Просто люди очень нервные. Днём танки стреляли, вот им вечером со страху и померещилось.

Шеф опять сделал паузу. Я молчала — не знала, что говорить. Тем более, до главного он пока не добрался.

— Я намывал эти сведения, как старатель — золотой песок. И, наконец, выяснил — дикими расправами непосредственно руководил некто Андронов. Полковник Андронов Антон Александрович. Вместе с прочими многозвёздными лицами он заседал в гостинице «Мир». Кстати, за все эти подвиги он был удостоен звания Героя Российской Федерации…

— Значит, ты нашёл его? Вычислил? — Я буквально задохнулась. — И что теперь будешь делать?…

— Погоди, дай договорить. Я проверил всех людей с таким именем и понял, что никто из них не мог быть тем полковником. То грудной младенец, то подросток, то пенсионер, то инженер. Короче, получалось, чтототАндронов в Москве не прописан. Я особенно не удивился. Тогда в Москву нагнали ОМОН и милицию из других регионов. Все подразделения были сводные — комплектовались с бору по сосенке. Я приготовился разыскивать Андронова в каком-нибудь другом городе. И вдруг, через друзей на Петровке, неожиданно выяснил его настоящую фамилию.

— Ронин? — догадалась я.

— Именно. Слог «рон» объединяется эти фамилии. А звать его действительно Антоном… Чёрт, даже спокойно говорить о нём не могу! — признался Озирский. — Он и разработал тот самый сценарий. Фишка была в том, чтобы привлечь к расправам с мирными людьми натуральных отморозков. Он лично договаривался с главарями банд о сотрудничестве. Всё увиденное покажется людям страшным сном, о котором лучше не рассказывать. Всё равно никто не поверит. Чудовищная реальность отторгается человеческим сознанием. При дневном свете ветер разорвёт все воспоминания в клочья. Они растают, как туман. Как грязные сугробы по весне. Ведь не может быть такого в Москве, не может! Чтобы свои убивали своих, да ещё так жестоко…

Андрей взял со стула вязанные Откины башмачки, стал внимательно их рассматривать. Я выстирала их вчера и потом долго сушила над плитой.

— С третьего октября Ронин и его подручные были свободны от ответственности перед людьми и совестью. А уж о законе и говорить нечего. Вышел высочайший указ, который разрешал всё. За сутки полковник и компания успели свыкнуться со своей неприкосновенностью, неуязвимостью, всесилием. В те дни на подавление выгнали всех — и внутренние войска, и ОМОН, и простых ментов, а также МУР и РУБОП. Так вот, как оказалось, полковник Ронин — мой бывший коллега. Он тоже боролся с организованной преступностью. Кстати, этим он занимается и сейчас. А год назад он образцово справился с заданием. Руководил спецгруппой, предназначенной для выполнения особо важных поручений. Все члены группы имеют номера и псевдонимы. Они даже не знают настоящих имён друг друга. На их командира я вышел лишь чудом. Видно, ему судьба поплатиться за всё. Группа эта и похитит, кого надо, и обработает нужного человека. Разное ещё они делают — не в том суть. «Погружаются» ронинцы часто. Агентура у них мощная. Бандиты предпочитают с ними договариваться. Вот тогда и договорились. В спецгруппе есть пять женщин, выступающих, как правило, в роли приманки. Все они имеют спецназовскую подготовку. Структура подчиняется напрямую министру внутренних дел. По крайней мере, мне так сказали.

— Андрей, объясни, что тебе нужно! — взмолилась я. — Мне ещё бельё стирать…

— Ну, бабы! — присвистнул шеф. — Им такое говорят, а они — бельё стирать. Небось, когда с Сашком в постели кувыркалась, о белье не думала.

— Андрей, мы же не успели ничего, — призналась я. — Прости и забудь. Это больше не повторится.

— Прощение не только попросить, но и заслужить надо, — назидательно сказал шеф. — Да, я тебе не муж, и потому ревновать не могу. Но я год назад сидел с тобой в одном окопе. И потому отношусь к тебе, как к боевому товарищу. А с них всегда особый спрос. Так вот, службист и умник Ронин никогда не халтурил. Всегда выполнял задание только на «отлично». Знаешь, что он в те дни сказал коллегам?

— Что? — У меня уже гудело в голове.

Но нужно было заслужить прощение — любой ценой. Иначе я могу потерять Андрея навсегда.

— Он вспомнил, как жил в клопастых общагах. И потому был вынужден заниматься истреблением паразитов. «Когда моришь клопов, яд надо пускать в каждую щёлку. Иначе весь труд пойдёт насмарку». Это его подлинные слова. Так и на Пресне полковник работал. Аккуратно и вдумчиво, чтобы ни один баррикадник не ушёл. Да и простым жителям досталось, как следует. Своей группе и данным в подчинения уголовникам Ронин поставил предельно ясную задачу. Судя по отзывам коллег, он выделялся именно привычкой тщательно планировать любое своё действие, анализировать, обобщать, изобретать. Он схватывал каждую мелочь на лету и тут же встраивал её в цепь логических рассуждений. Мгновенно уловив суть профессии карателя, Андронов в очередной раз показал пример смекалки, выдержки и дисциплины. Он знал, что уголовники — самые подходящие исполнители. Озлобленные, засидевшиеся без привычных дел, просто сексуально изголодавшиеся, они пойдут на всё. Отсюда и столько случаев изнасилований…

— Ах, вот оно что! Значит, это были не омоновцы? — удивилась я. — Вот это да!

— Помнишь, когда мы над лифтом сидели? Один из них крикнул: «Ты что, язык в жопу засунул?» Так выражаются именно зэки.

— Эти голоса мне до сих пор по ночам снятся…

Я вдруг начала грызть ногти, чего никогда не делала, и сплёвывать на ковёр лак.

— А если так, не допусти, чтобы Ронин получил генеральские звёзды. Это — его голубая мечта. Надеть лампасы — наиглавнейшая цель карателя. Героем он уже стал. Так надо показать этому мерзавцу, что не все убиты не запуганы, не все смирились. Пока жив я, жива ты, не будет ему покоя.

Андрей вскочил с кресла, отдал мне Откины башмачки. Глаза его горели, переносицу прорезали три глубокие складки.

— Он сплоховал, упустив нас, и пожалеет об этом! Между прочим, поиски сторонников Парламента продолжались до самой амнистии. Их находили в разных городах. Под тем или иным предлогом тащили в милицию, заставляли признаваться. Сама понимаешь, какими способами… А что уж говорить непосредственно о тех днях! Андронов присутствовал везде. И на стадионе «Лужники», на «Асмарале» — тоже. Всегда появлялся со свитой. Часто — в сопровождении служебных собак. Не все его подчинённые были в камуфляже. Многие переодевались в гражданское, бегали по дворам. Предлагали свою помощь вышедшим из Дома Советов. Особенно отличились их женщины. Они якобы сочувствовали загнанным людям, обещали спрятать. А сами выводили прямёхонько к автозакам*. А ещё до этого выманивали под различными предлогами из Дома. Арестовывали, везли в отделения милиции…

— Андрей, какой он? — перебила я. — У тебя есть фотография?

Я ожидала увидеть что-то страшное — вроде Кинг-Конга. Этот людоед, холуй действительно не имел права ходить по земле.

— Конечно, есть. Держи. — Андрей достал из кармана несколько снимков.

С одной из них на меня взглянул голубоглазый, светловолосый, гладко выбритый мужчина с выражением лица Моны Лизы. Его полуулыбка могла означать всё, что угодно — и симпатию, и насмешку. Лобастая голова как-то очень ловко и красиво сидела на мошной длинной шее. Я была потрясена. Растерянно взглянув на Андрея, вернула ему фотографию.

— Я так и думал, что он тебе понравится. Ты ведь любишь аккуратных мужчин, верно?

Озирский, как всегда, понял меня без слов.

— Тут ещё не все его прелести засняты. Представь — под два места ростом, стройный, мускулистый. И в то же время — умный, интеллигентный. Может очаровать кого угодно. Вот смотрю на него — и сам себе не верю. Ну, не мог такой симпатяга заниматься зачисткой Пресни! Тем не менее, приходится верить. Те, кому не посчастливилось, как нам, уйти по коллекторам, на своей шкуре познали, сколь он милостив. В течение нескольких суток Ронин проводил инспекции в легавках* Центрального округа. Я встретился с одним парнем, угодившим под раздачу. Он рассказал, как их там прессовали. Поверь — меня даже затошнило, при всём-то опыте.

— Ты только что встретился с тем парнем? — догадалась я.

— Вот прямо от него сюда приехал, — подтвердил Андрей. — Думал Сашка хоть чем-то пронять. На диктофон записал показания. Видно, зря…

— Не зря, — возразила я. — Мне всё это очень интересно.

— Просто интересно? — тут же прицепился к слову шеф. — А юноша, между прочим, при мне семнадцать раз в туалет бегал. Почки ему «посадили» очень грамотно. Бедняга вспомнил, что утром пятого октября всё отделение встало на уши. Явился какой-то полковник в камуфляже и краповом берете. Вот так и живёт юный защитник Конституции — от больницы до больницы. Думаю, что долго он не протянет. Навсегда запомнил того полковника. Вернее, его приятный низкий голос. Поставленный, между прочим, как у артиста. Говорил начальник не быстро и не медленно, совсем не матерился, как другие. Слова произносил чётко, грамотно. Но от этого было ещё страшнее. Ведь не дебил косноязычный, не пьяный солдафон. Беспримерная жестокость умного человека намного страшнее дурацкого куража…

Я рассматривала фотографии полковника, его жены и дочки. Убеждала себя в том, что верю Озирскому, ненавижу картелей. И надо рассчитаться с каждым, кто тогда пролил кровь наших товарищей. И в то же время понимала — этого человека я убить не могу. Особенно сильное впечатление произвёл на меня семейный снимок. Полковник сидел в центре. Справа от него устроилась жена, слева — дочка. Гета даже положила голову на отцовское плечо, а руки запустила в густую шерсть ньюфаундленда. А на заднем плане — два огромных шкафа с книгами.

Может быть, Андрея обманули? Он думает, что Ронин — подлец и мучитель. А на самом деле это не так… А вдруг полковника оклеветали? Лично мы его там не видели, когда бегали по дворам. А голос? На слух и ошибиться можно. Самое главное, что в семье Ронина любят. Полненькая уютная женщина с глазами, похожими на чёрную смородину, вся светится от счастья. И дочка, точно с такими же глазами, очень похожая на мать, прильнула к отцу, словно ища защиты. И это — изверг, убийца? Или я совершенно не разбираюсь в людях?

А если меня ещё как гостью примут, за стол посадят? Нет, не смогу ничего капнуть в тарелку или в бокал! Никогда в жизни. Пусть Андрей даёт любое другое задание — только не это. Не может жить, не отомстив — пусть мстит сам. Прийти в тот дом, что вижу на снимке, разбить счастье ещё одной семьи… И как я после этого жить буду?

А если откажусь? Тогда предам не только Андрея, но и всех других — погибших, искалеченных, сошедших с ума. Надо попросить у шефа другое задание — их всегда много в агентстве.

— Ещё с одним мужиком говорил, — продолжал Андрей. — Всего тридцать пять, а весь седой. Его тогда же привезли в другое отделение. Задержанных складывали в автобусы, как дрова. Штабелями — одного на другого. Нижние задыхались, а верхних всё время били. А потом тушили о тела сигареты, чтобы проверить — живой или мёртвый. Так вот, этот мужик также опознал голос Ронина. Он стоял лицом к стене, как и остальные. Повернуться не мог — сразу били. Но как только услышал роман «Гори, гори, моя звезда» в исполнении полковника, тут же закричал: «Он! Он, сволочь!» Ведь Ронин прекрасно поёт под гитару. В его репертуаре романсы и русские песни. Всегда украшает своими концертами застолья. Между прочим, великолепно готовит. Но это так, к слову.

Андрей на меня стеклянными глазами. Вернее, нет, скорее хрустальными. И в каждом глазу — зрачок, как горошинка чёрного перца. Его губы исчезли, будто растаяли. А ноздри, наоборот, превратились в большущие дырки. В них со свистом втягивался воздух, а потом выходил наружу.

Я поняла, что наступил момент истины. Или я сделаю так, как хочет шеф, или он меня отринет. А у меня на руках — четверо детей. Родственники куда-то пропали, давно не дают о себе знать. Получается, я останусь одна, как была когда-то. Не смогла обойтись без Андрея, обратилась к нему, попросила спрятать нас всех, поклялась в верности. А теперь что?

Исчезнет мощная опора, источник жизни. И каково придётся всем нам? Я не смогу вырастить даже Отку, не говоря о сестре и братьях. Им столько всего нужно, а цены ползут и ползут. С Нового года Андрей нас содержит, не требуя ничего взамен. Он фактически стал главой нашей семьи. Я исполню любой другой его приказ. А с полковником пусть разбирается Брагин. У него ни совести, ни души — ничего нет…

— Так что ты решила?

Андрей, кажется, и так всё понял. В голосе его звенела сдерживаемая ярость. Сначала Саша, а потом и я отказываемся выполнить его приказ. И при этом оба живём фактически его милостью. Если Озирский выгонит нас из агентства, в другое ни за что не возьмут. Кроме того, шеф не привык отступать. Он может сам взяться да дело и сгинуть.

Может, всё-таки попробовать? Но в таких делах пробовать нельзя. Надо или идти с ясной головой и твёрдой рукой, или вообще не подставлять фирму. Ведь тогда всем будет только хуже. И зачем торопиться, пытать отомстить именно четвёртого октября этого года? Ведь и вторая, и третья годовщины будут. А Ронин не старый — он доживёт.

— Сколько ему лет? — шёпотом спросила я, хотя нас никто не слышал.

— Скоро будет сорок шесть, — отрывисто ответил Андрей. — Не тяни кота за хвост. Идёшь?

Я упала на колени, пытаясь заглянуть в лицо Андрею, и замотала головой. Андрей молчал. Мы объяснились без слов, и этого вполне хватило.

— А я-то думал, что ты за мать рассчитаться хочешь! Может, боишься? У тебя ведь теперь дочь…

— Не в этом дело, Андрей. И ничего я не боюсь. Ты же знаешь.

Мой голос то звучал громче, то пропадал вообще — как в испорченном приёмнике. Но я ведь говорила, как обычно — только слегка саднило в горле.

— Мне главного не хватает — злобы, силы. Понимаешь?

— Встань, — устало приказал шеф, поднял меня с пола. — Сядь рядом. — И потянул меня на стул, что стоял около его кресла. — Я пытаюсь понять. Тебе, получается, мало того, что я рассказал? Не веришь, что так было?

— Я верю. По крайней мере, тебе так рассказали. Но, знаешь, для выполнения заданий такого рода нужно вдохновение, как для творчества. А если его нет, ничего не получится. Моё сердце не хочет ненавидеть. Мне не пересилить его головой. Я понимаю, что дыма без огня не бывает. Значит, полковник, так или иначе, виновен. Но я смотрю на него и не чувствую никакого желания убить. Или даже поспособствовать убийству. И знаешь почему? Мне их жалко…

— Кого? — зло перебил Андрей.

— Рониных. Я чувствую, что горе придёт в их семью. И не хочу, чтобы оно пришло через меня. Если он виновен, своё получит.

— «Мне отмщенье и аз воздам?» Бог накажет? — усмехнулся шеф. — Что ж, удобная позиция. Только не для тебя и не для меня.

— Андрей, возможно, мы чего-то не знаем. У этого полковника семья. А вдруг ему угрожали? Не каждый может вот так взять и плюнуть на близких людей. Вот мне бы сказали: или Отку убьют, или…

— Оправдываешь, выходит? Адвокатом дьявола выступаешь? Ну-ну! Значит, Сашок не ошибся. Ты простила. Возможно, в этом виноват и я. Не дал тебе почувствовать всей горечи одиночества. Тебе показалось, что и так жить можно. Это называется — зажралась. Уже и ребёнка забывать начала. Отка тебе мешает загулять снова.

— Андрей, ну ты не прав! Я люблю дочку больше жизни. И подлецов чую с первого взгляда. Но, мне кажется, что Ронин не из них.

— Жаль, что у полковника нет сына в возрасте Божка! Мальчишки, с которым тот мог бы подружиться, — с невероятной горечью сказал Озирский. — Вот кто не отказался бы!

— Да, конечно, — сразу же согласилась я. — Божку ведь нет и девяти. Он не отвечает по закону. И совесть у него, вероятно, пока не проснулась.

— Тебе не совесть мешает прикончить полковника, а женская доминанта. Ты видишь в нём не врага, а самца. Когда ты была беременная, вела себя совершенно по-другому. Тогда тебе, вероятно, мужик был не нужен.

— Наверное, ты прав. — Я не нашла, чем возразить. — У меня случилась трагедия в семье. Но я не хочу, чтобы то же самое пережила и эта девочка с собакой. Сама удивляюсь, но переломить себя не могу. В какой-то книге читала, не помню… Там один герой так это выразил: «Жало у меня есть, а яда нету». Но чтобы ты не думал, будто я струсила, дай мне другое задание. Неужели меня больше некуда послать? Совершенно не собираюсь отсиживаться дома. Сама тебя просила дать серьёзное задание. Так дай, умоляю!

Приоткрылась дверь, и появилась Липка с племянницей на руках. Та ещё не ревела, но уже собиралась — пришла пора ночного кормления.

— Подождите немного, — бросил им Озирский, махнув рукой. — Мы скоро кончим.

— Честное слово, Андрей, поеду куда угодно! Хоть в глухую деревню, хоть в чужую страну. Соглашусь на всё…

— Есть у меня один бандит на примете. И живёт далеко — во Владивостоке…

Андрей улыбался, глядя на меня. Похоже, что и сам обрадовался моему предложению. Я ничего не знала о его проблемах, но, похоже, попала в цель. Возможно, шеф найдёт для меня другого «клиента». И я постараюсь показать себя, чтобы между нами снова всё стало безоблачно.

— Помни, что ты сама об этом попросила, — вполголоса сказал Озирский. — И знай — это всё очень опасно…

— Всё равно я поеду! Ты мне расскажешь, кто этот бандит?

Похоже, я действительно рехнулась. Готова была отправиться во Владик хоть сейчас, лишь бы оправдаться перед Андреем.

— А как же! Конечно, расскажу. — Шеф выглядел таким довольным, что я невольно задумалась.

Вдруг он разыграл всю сцену с Рониным только для того, чтобы привить мне комплекс должника? А если бы я согласилась? Или Озирский рассчитал всё, до мельчайших деталей? Теперь получится, что он не на смерть меня послал, а лишь позволил искупить вину? Наплевать, слово — не воробей. И нечего теперь себя жалеть — всё равно обещание не взять обратно.

— Ладно, о задании поговорим потом. Работать будешь не со мной, а с другим человеком. Я вас скоро познакомлю, — быстро заговорил Андрей. — А пока ответь вот на какой вопрос. Ты не считаешь Ронина преступником? Только потому, что он носит погоны?

— Скорее всего, он нас преступниками считал, — наконец-то сформулировала я свою мысль. — И поступал, как с бандитами. У меня такое впечатление, что полковник тогда ошибся. Я не знаю, что думает про это сейчас. Или, например, не мог изменить присяге. Захотел продвинуться по службе. Или знал что-то такое, чего не знали мы. Бандит — он и есть бандит. А с полковником милиции всё очень сложно…

— Интересно ты философствуешь. — Озирский наклонил голову набок, со всех сторон оглядел меня.

— Андрей, ты ведь сам считаешь, что с преступниками все средства хороши! Их можно заманивать в ловушки, обманывать без жалости. Но это не значит, что ты — плохой отец или друг, что тебе нельзя доверять. И дети твои за тебя отвечать не должны. Пусть этого Ронина «братва» замочит. Но не мы, понимаешь? Вот бы вам встретиться! Поговорили бы, обсудили проблемы…

— Не знаю, кто из нас первым прикончил бы другого, — заметил Озирский.

— А вдруг нет? — с жаром возразила я. — Ты ведь тоже не всегда поступал по закону — с точки зрения окружающих. Ты был свирепым, беспощадным. Всё подчинял одной идее…

Я боялась, что Озирский сейчас прервёт меня или просто выйдет из комнаты. Но он сидел и барабанил пальцами по своему колену.

— Попались бы мы тогда к этому миляге в лапы… — начал Андрей и внезапно замолк.

Он явно выдохся и хотел скорее завершить тяжкий разговор. Тем более, своего добился — я согласилась выполнять другое задание.

— Я боролся с преступниками, а Ронин — с защитниками Конституции. Он из правоохранителя стал жандармом, карателем. И присягал он не Президенту и не министру, а стране и народу. Ну, да ладно, проехали. Чего зря воздух сотрясать? А я тебе клёвого «клиента» нашёл. Зовут его Никита Ковьяр. Ты тысячу раз пожалеешь, что сейчас развела здесь кисель. Ведь в Москве работала бы. А так ещё неизвестно, куда из Владика денешься…

Отка уже ревела в коридоре во всё горло, требуя молока. Но я почему-то стеснялась прервать разговор с шефом и пойти кормить.

— Вот там ты круто погуляешь, — пророчески произнёс шеф. — На всю жизнь хватит. А за Октябрину не беспокойся. Я пришлю сюда домработницу — за счёт агентства. Она и будет следить за детьми. Всё равно ребёнка пора переводить на искусственное вскармливание, — со знанием дела продолжал Озирский. — А суть задания объяснит Прохор Гай, подполковник ФСК. Они с Севкой Грачёвым и с твоим любимым Сашком вместе в Университете учились.

— С Сашей? — обрадовалась я.

Мне почему-то казалось, что этот человек должен быть воспитанным, образованным.

— Ага. — Озирский потянулся, несколько раз присел. — Ладно, корми ребёнка. Мы ведь хоть к ночи, но с одним вопросом разобрались. Правда, не с тем, что я планировал. Не знаю, чем всё кончится. Может, Гай тебя забракует. Но я слово своё сдержу — кандидатуру ему представлю. А понравишься — тоже неплохо. Тогда о детях будут и чекисты заботиться. Они слово держать умеют — несмотря ни на что. Ты — человек опытный. Знаешь — всякое может случиться. Надо, на всякий случай, любые варианты обговорить.

— Скажи хоть несколько слов… В чём суть задания? А потом я пойду кормить Отку.

— Вместо девушки по имени Дайана Косарева ты станешь сводной сестрой начальника охраны крупного дальневосточного «авторитета». С этой стороны он подвоха не ждёт. Всё, ступай, мать! — махнул рукой шеф. — А то твой младенец сейчас весь дом перебудит. А я пойду на балкон, покурю пока. Подумай ещё раз, на досуге. Пока есть возможность отказаться…

17 сентября. Шоссе петляет по золотой берёзовой роще. Мы мчимся на джипе «Ниссан-Патроль» куда-то в сторону Ярославля. Я знаю только то, что едем мы с Прохором Гаем на секретный объект, где сейчас находится Дайана Косарева. Именно её я должна буду изображать не на сцене, а в жизни.

Небо высокое, без единого облачка. Солнце бьёт в глаза, несмотря на то, что стёкла джипа тонированные, а я ещё и в очках. В эту поездку надела кожаную куртку песочного цвета, мужскую полосатую рубашку, голубые джинсы и белые кроссовки «Адидас». Волосы я закрутила узлом на затылке. У нас с Липкой есть специальные заколки из кожи. С их помощью можно делать всякие причёски, но я выбрала самую простую.

Позавчера случился тот самый разговор с Озирским. А я всё думаю, вспоминаю каждое слово и убеждаюсь, что поступила правильно. Всё то, что сказал Озирский о Ронине, запросто можно отнести и к нему самому. Умный, жёсткий, исполнительный, аккуратный. С готовностью берётся за трудное дело, не отягощает себя никакими комплексами. И про клопов или тараканов говорил что-то похожее. Похоже, Ронин среди своих сослуживцев пользуется таким же авторитетом, как Андрей — у нас.

Ладно, хватит о полковнике. Пусть Андрей сам с ним разбирается. У меня теперь другое дело, которому надо отдать все силы. Даже о ребёнке я должна вспоминать реже — чтобы не расслабляться. Мне предстоит провести много времени в обществе Дайны Косаревой — чтобы научиться подражать ей во всём. Фотку Дайаны Гай мне показал. Действительно, мы очень похожи — прямо Принц и Нищий. Мне нужно только волосы подкрасить и перенять взгляд этой девчонки.

Она смотрит рассеянно, туманно, как бы внутрь себя. Я так пока не умею. У меня, сказал Прохор Прохорович, слишком твёрдый, волевой взгляд. У наркоманки и бездельницы такого быть не может. Буду учиться делать такой вид, что мне всё до фени. И вообще я — под балдой. Ничего, Гай научит. Интересный дядька — наполовину японец. Даже интересно за ним наблюдать. Иногда кажется, что Гай — инопланетянин, и никогда не устаёт.

Он велел мне подражать Дайане во всём, стать её отражением в зеркале. Слушать в оба уха её рассказы. Следить за тем, как Дайана двигается. Сидит, лежит, ест, пьёт. Как интересно! Никогда мне такого не поручали. Прямо фильм про разведчиков. Впрочем, я ведь и буду разведчицей. Моя задача — войти в доверие Ковьяру и Косареву, а потом докладывать о них Гаю.

Озирский сегодня нас провожал. Сказал, что мне ещё много надо сделать, а времени в обрез. К примеру, необходимо выучить несколько песен Дайаны Косаревой, чтобы петь их под гитару. Гай спросил, какие у меня условия — кроме заботы о семье. Я ответила, что раньше четвёртого октября, дня памяти мамы, не могу уехать из Москвы. А после — пожалуйста. На новом месте легче забывать горе.

Никакой особой физической подготовки от меня не требуется. Да и та, что есть, избыточна. Дайана ленива, ко всему равнодушна. Ни о каких занятиях спортом и речи нет. Я ни в коем случае не должна показать бандитам, что умею обращаться с оружием.

— Нужно сыграть пацифистку, девицу с философией хиппи. Запомнить на всё время операции, что Бог есть любовь. Ничего не говорить о мести, ревности, зависти. Может, придётся и помолиться. Ты ведь раньше это делала. Надеюсь, не забыла, — продолжал наставлять меня Гай.

А сейчас и Прохор, и я. и шофёр всё время молчали. Странно, но грибники-ягодники ни разу не попались на шоссе. А потом — и на просёлочной дороге. Видно, мы двигались по какой-то спецтрассе. Не может быть, чтобы в субботу москвичи не болтались по лесу.

Гай предупредил, что Дайана слывёт доступной девицей в своей среде. Так что мне придётся перевоплотиться в такую же.

— Ничего, Прохор Прохорович. Я напьюсь! — А что ещё можно было сказать?

Кажется, подобный ответ устроил Гая. Напьюсь — и ладушки. Мужа нет, ревновать некому. Я молодая и красивая — немыслимо и дальше монашкой жить. Невинность давно потеряна, ребёночек рождён — и тьфу на всех. Если с Сашей Николаевым не вышло, то не судьба мне стать разлучницей…

Мы внезапно затормозили перед глухими серыми воротами. Я замечталась и не заметила, как доехали. Через минуту увижу Дайану Косареву и начну с ней усердно общаться, чтобы чувствовать себя ею. Сегодня получится что-то вроде первого урока — ознакомительного. На нём контрольных не пишут, и объяснений учительницы почти не слушают. Большей частью притираются друг к другу.

Я вспомнила, как шла в первый класс. В волосах у меня было целых три белых банта, а в руках — огромный букет гладиолусов. Папа — нарядный, в синем костюме «с искрой» — нёс на руках двухлетнюю Липку. Мама, в вельветовом американском платье от фарцовщиков, с элегантной причёской, волновалась. Всё боялась, получится ли «пощёлкать» фотоаппаратом торжественную линейку. Там я должна была стать примадонной.

Вышагивала я по улице, как гусёнок. На ветру трепетали крылышки белого фартука и огромный кружевной воротник. В руке гордо несла лакированный портфельчик с Чебурашкой. Все, кого мы встречали, охали и ахали. Лучшая первоклассница Москвы, а уж в районе-то — точно! Вместе с десятиклассником Лёшкой Скворцовым мы должны были дать первый звонок. Кстати, пришлось довольно долго репетировать.

Но вышло всё нормально. Баскетболист Лёшка посадил меня себе на плечо. Конечно, от страха моё сердечко упало в живот, и во рту пересохло. Но я мужественно трясла колокольчиком с шёлковым алым бантом и улыбалась направо-налево. Меня выбрали на медосмотре, из трёх первых классов. Сказали маме, что я — как куколка. Попросили нарядить меня, как следует, к первому сентября. А после церемонии сказали родителям, что я, наверное, стану артисткой. У меня есть способности…

Вот и сбылось предсказание. Я должна сыграть Дайану Косареву, войти в её образ, как хочет Прохор. Он сидит рядом со мной на заднем сидении джипа «Ниссан». С водителем не перемолвился и словом. Со мной пока — тоже.

Я понимаю — в случае чего, меня ждёт не провал на сцене. Я загублю всю операцию, на которую работали десятки людей. Они не спали ночами, рисковали собой. И второй попытки для меня не будет. Только сажень земли — если тело найдут.

Едва закроются ворота, и я увижу Дайану Косареву, отрежу себе все пути к отступлению. Но я никогда не откажусь, раз обещала. Будь, что будет, а надо идти вперёд. Наверное, не такая я несчастная — иначе погибла бы в «Белом Доме».

Водитель нажал на клаксон, и одновременно сказал одно слово по рации. Я решила, что это пароль. Гай ободряюще сжал моё запястье. А я будто проглотила брикет мороженого — так заломило гортань и похолодело в желудке.

Стальные ворота бесшумно отворились, и я невольно зажмурилась. Меня вообще-то никто не просил так делать. «Ниссан» въехал во двор, залитый осенним солнцем. Перед закрытыми глазами всё было красно. Секретная дача располагалась в сосновом лесу. Кругом пахло черничником и маслятами, хотя они давно отошли.

Кажется, где-то жгли костёр и пекли картошку. Я запомнила, как это делал папа, когда мы семьёй выбирались на пикник. Сняв очки, я увидела на заборе с проволокой и роликами самую настоящую сороку. Водитель остановил джип, и Прохор кивнул мне — на выход. Я выпрыгнула на аккуратно подстриженный газон, поспешно отошла на дорожку. Из кирпичной дежурки появился молодой охранник в камуфляже, поздоровался с нами.

Не такими я представляла себе гебешников, пусть даже бывших. Гай был одет, как студент — в чёрные джинсы и белый пыльник, обут в кроссовки. Он протянул мне маленькую жёлтую руку и повёл к крыльцу двухэтажного коттеджа. Ничего себе, дачка! Чтоб я так жила…

В сопровождении охранника Димы мы вошли в холл. В вольере бегали два туркменских волкодава. Но я не испугалась — ведь ничего предосудительного не замышляла. Мне нужно было как можно скорее приступить к тренировкам. Только тут я почувствовала, что такое рваться в бой. Дайана Косарева нас не встречала — ей было запрещено появляться во дворе. Та, чью роль мне предстояло сыграть, ждала нас в мансарде.

19 сентября. Я дома, на Звенигородском. Стою перед большим зеркалом. Его повесил папа, когда меня водили на балет. Потом тем же самым хотела заняться Липка — и тоже неудачно. Я раздумываю о причудливых прихотях судьбы. Это надо, чтобы два таких разных человека, как мы с Дайаной Косаревой, имели практически одно лицо!

Чтобы сойти за сестрёнку Эдуарда Косарева, я должна, как она, полюбить всех — особенно ту половину человечества, которая в брюках. И допускать их до себя беспрекословно, ибо все люди — братья и сестры. Я не сделала ни одного аборта, а Дайана — уже три. Но убийством подобные операции она не считает, а просто издержками сексуальной свободы.

Убив своих троих детей, Дайана на полном серьёзе уговаривала меня простить убийц матери, да и вообще — всех врагов. Я едва не плюнула ей в лицо и не отказалась участвовать в операции, но положение спас Прохор Гай. Он поговорил со мной и с Дайаной. Приказал обеим не касаться посторонних тем, а только лишь готовиться к «погружению». Никто нас не просит иметь одинаковое мнение по поводу политических событий, но сейчас надо отодвинуть всё это в сторону. Ведь вряд ли потом мы с Дайаной встретимся.

Прохор Прохорович, когда мы вдвоём пили кофе, предупредил, чтобы я и не думала баловаться с пистолетом. На указательном пальце появится мозоль от спускового крючка, и я могу быть раскрыта. По такой мозоли определяют террористов в международных аэропортах.

Я заинтересовалась и спросила, как можно в толпе узнать террориста. Гай ответил, что существуют такие методики. Сначала должен не понравиться внешний вид человека — напряжённая походка, бегающий или, наоборот, остановившийся взгляд. Потом ищут те самые мозоли, пусть даже самые маленькие. Они остаются после тренировок по стрельбе. Могут навести на определённые мысли и синяки. Например, на плече — от приклада, царапины. Даже ноги у преступников, оказывается, потеют особым образом — от тренировок в тяжёлых ботинках.

Но мой вид должен быть как можно более мирным. Я обязана стать пофигисткой, которой всё равно, где она, и что с ней. Шмаль, трах и разговоры о Боге — на этих трёх китах должно стоять моё мироощущение. Я обязана превратиться в милую, равнодушную и ласковую сучку.

Дома никого нет — понедельник. Братья в школе, Липка гуляет с Отой. Саша уже в Питере. Позвонил вчера вечером и шутливо сообщил, что Брагин его по дороге не прикончил. Хорошо Саше — он на больничном, а мне нужно работать.

Несмотря на предупреждения Гая, я взяла в руки маленький пневматический пистолет. Перед этим надела дамский бронежилет с вытачками и специальные пуленепробиваемые трусики. Для прикола обулась в чёрные полусапожки «Марко Пицци» и туго зашнуровала их. Стоя на высоченных каблуках, я прицелилась в зеркало. Левой рукой взъерошила пышную рыжую шевелюру. Пришлось несколько раз менять насадки фена. Нет, роды меня ничуть не испортили. Талия тонкая, ноги — от плеч.

Итак, я должна понравиться «брату» настолько, чтобы ездить с ним вслед за Ковьяром. И сообщать о группировке всё, что сумею выяснить. А уж Гай определит, какая информация ценная, а какая — не очень.

Но долго думать не пришлось. Щёлкнули замки, и ввалилось всё семейство. Братьев Липка поймала у коммерческих киосков и привела домой, награждая подзатыльниками. С Откой во дворе оставалась наша соседка, потому что с мальчишками и коляской Липка подняться никак не могла.

И снова началась моя уютная, хлопотная жизнь дома. Но четвёртого октября вечером я распрощаюсь с ней — надолго, а то и навсегда. Думать об этом неохота. Пока ещё остаётся пятнадцать дней. Я жива, здорова, счастлива. Я — глава большой семьи, сама уже мать. На мне — дом, ответственность за дочку, братьев, сестру. Я не имею права раскисать сейчас.

Дети ни о чём не должны знать. А то начнутся слёзы, нытьё, просьбы остаться дома. А я, сказал Гай, ни на секунду не должна усомниться в правильности своего поступка и удачного исхода дела. Конечно, я вернусь — иначе и быть не может. Я не могу предать младших, бросить их одних.

Быстро спрятав оружие в сейф, я накинула халат и поспешила в прихожую. Липка сказала, что нужно сбегать за коляской, а мальчишки пусть пока посидят в прихожей и подумают о своём безобразном поведении. Ведь, как оказалось, в ларьках они хотели купить сигареты…

21 сентября, среда. Год назад, во вторник, начался этот кошмар. Мама прибежала ко мне на пятый этаж «Белого Дома» со своего, двенадцатого. Обняла, поцеловала и заплакала: «Верховный Совет распустили. Я боюсь, что будет… Маленькие в квартире одни. Беги, донюшка, пока тихо!»

Учёные люди, депутаты тогда ещё на что-то надеялись. А простая моя мамочка-буфетчица, хлебопёк по образованию, через десять минут после зачтения Указа № 1400 уже всё понимала. Я сказала, что уйду только вместе с ней, и мы обе остались. Выживи тогда мамочка, ни за что не отпустила бы меня сейчас. Да, наверное, и отпускать никуда бы не пришлось…

А поскольку Фортуна не хочет улыбаться мне, и лишь изредка поддразнивает, я с головой ухожу в подготовку к «погружению». Например, засушиваю грудь. И вот это — мука адова! Я туго бинтуюсь, подкладываю марлевые подушечки. У меня было много молока. Никогда не подумывала бы, что придётся, говоря научным языком, прерывать лактацию.

Занимаемся мы с Гаем по полной программе. Отоньку я почти не вижу — оставляю её с Липкой и мальчишками. Гай, с моей точки зрения, душечка. У него педагогический талант и потрясающий объём знаний. Он учит меня запоминать какое угодно количество информации, пытается привить навыки скорочтения. Ладно ещё, что меня посылают не за границу. И Дайана Косарева никаких языков толком не знает, а то бы пришлось учить английский или французский под гипнозом. Я ещё вспомнила одну девчонку, из детского сада, которую потом в китайский интернат отдали. Вот было бы стрёмно!

Гай применяет новую методику обучения для спецслужб. Она специально создана для подготовки агентов. Нескольких подполковник уже умудрился натаскать. Никакой зубрёжки — обучение проходит на подсознательном уровне. Десять дней мне придётся вплотную сидеть перед видаком. Уже сегодня допоздна таращилась на «двадцать пятые кадры». Это улучшает память и помогает научиться уже упомянутому скорочтению. Норма — шестьсот страниц текста за час.

Но вместо этого перед глазами поплыли картины годичной давности. Сразу после того, как был зачитан тот самый Указ, словно потускнели яркие люстры «Белого Дома». А тьма за окном стала мутной, призрачной. Депутаты не расходились, опасаясь, что обратно их уже не пустят. Ну и мы, обслуга, согласились на сверхурочную работу.

Было холодно. В сторону Дорогомилова неслись тучи. Со скрипом качались деревья в парке у стадиона «Асмарал». Странно, почему всё это вспоминается? Гай программирует меня на тоску и печаль? Но я должна стать Дайаной Косаревой, с которой ничего подобного не было. Надо отрешиться от прошлого — хотя бы на время, чтобы ненароком чего-то не сболтнуть.

Постепенно я стала втягиваться. Дайана много курит, и мне тоже всё чаще хочется взять сигарету. От водки и коньяка меня всегда тошнило. А перед видаком с кассетами Гая вдруг захотелось выпить чего-то крепкого. С каждой минутой я приобретаю уверенность, что родственники и друзья Дайаны — мои родственники и друзья. Так недолго и в «дурку» попасть с раздвоением личности. В результате кодирования я на весь день забыла о дочери, сестре и братьях, словно никогда их не имела.

— Надеюсь. Что генетическую экспертизу Косарев проводить не станет, — заметил Гай.

Но, на всякий случай, проверил наши с Дайаной группы крови. Самое интересное, что оказалась одна и та же — первая, с отрицательным резусом. Прохор Прохорович посмеялся и сказал, что мы, наверное, родственницы, только не знаем об этом. Дайана запротестовала, и я её поддержала. Семья Бабенко жила всё время в Донбассе, а Згирские — в Киеве. Косаревы и Рыбины, от которых происходит Дайана, если и бывали на Украине, то только в Крыму*.

— Будем надеяться, что пронесёт!

Прохор Прохорович не любил действовать на «авось», но здесь ему ничего не оставалось делать.

— Для этого тебя, Оксана, нужно заподозрить. А ты не давай повода. Да, придётся тебе пирсинг сделать — никуда не денешься…

Я не ничего против не имела. Строгая тонкогубая косметичка проколола нежную кожицу около пупка, вставила серьгу. В мочке каждого уха Дайана носила по три серьги-гвоздика. Ничего, рожать больнее. Между прочим, все эти серёжки выглядят довольно пикантно.

25 сентября. Прошло всего восемь дней. А мне кажется, что я занимаюсь примерно год. Ну, может, месяцев восемь-девять. Прохор Прохорович — гений! Это надо же разработать такую программу, да ещё подготовить кучу кассет! Сам Гай тоже похож на киборга*. Он днями и ночами находится на объекте, говорит только о предстоящем «погружении». Без веской причины никуда не звонит и не отлучается. Готов обсуждать со мной каждую деталь, если есть хоть малейшие сомнения.

Голос у Гая низкий, но приятный. Взгляд — внимательный, добрый. Я терпеть не могла тех, кто лез меня поучать. В школе грубила преподавателям, в детском саду — воспитательницам. Маме всё время на меня жаловались. Я часто дралась и шалила, как мальчишка. А вот с Гаем век бы сидела рядом и впитывала знания, словно губка. Да и как с таким человеком не пообщаться?

Он знает пять языков, воевал а Афганистане. Выполнял в Таджикистане сложнейшие спецзадания. Ему удалось выжить после смертельного ранения в голову. Это же само по себе невероятно! И даже странно, что у терминатора есть нормальная жена, трое детей. Я, например, не могу представить, что Гай ходит по квартире в одних трусах и трахается с Виринеей.

Мне открылся другой мир. Я получила невероятные возможности. Стала чрезвычайно самоуверенной и убеждённой в том, что могу решить нерешаемые проблемы, свернуть горы и обратить вспять реки. Шестьдесят часов нужно заниматься по этой программе. Гай разбил курс на десять дней.

Осталось пять занятий — тридцать часов. Четвёртого октября мне «погружаться». Как правило, такой курс занимает восемьсот часов, но Прохор Прохорович ненавидит тратить время впустую. Да и Дайана Косарева слишком примитивна, чтобы входить в её образ так долго. Так что ещё пять раз мы встретимся с этим потрясающим человеком!

Подполковник Гай, в вываренной добела джинсовой куртке и таких же брюках, будет пить кофе «Чибо» крошечными глотками, и щипать свои смоляные усы. А я — смотреть на него снизу вверх, хотя гораздо выше ростом. И удивляться, что эта машина в человеческой обличье может есть и пить, бояться и надеяться…

26 сентября. Всё-таки я уговорила Гая, и мы немного постреляли. По его совету, я натянула перчатки, взяла пистолет двумя руками. Одной пока не получается — мешает отдача. Я израсходовала десять патронов, которые легли кучно, почти в центр мишени. В движущуюся мишень, разумеется, попасть труднее, и там я даже промазала. Интересно, знает ли Гай о моих прошлых «подвигах»? Не думаю, что Озирский сказал ему — слишком рискованно.

28 сентября. Сегодня вновь была в медкабинете на объекте. Пришлось наносить ещё и татуировки. Убила бы эту Дайану, честное слово! На фиг себя так уродовать? Конечно, если останусь в живых, татуировки выведу. Они и наносятся в расчёте на это. И лишние дырки в мочках ушей зарастут, если серьги не вдевать.

А пупок до сих пор гноится. Приходится всё время мазать его йодом. Гай дал мне пластиковые пипетки с пенициллином, и всё моментально прошло. Но после выполнения задания эту треклятую серьгу обязательно вытащу и заброшу подальше.

29 сентября. Дайана, на мою беду, имеет смуглую кожу. Мне приходится добавлять пигментации в солярии «Кетлер». Заодно я качаюсь на тренажёрах. Сегодня мы с Гаем не занимаемся. Я просто делаю гимнастику и плаваю в бассейне.

Завтра со мной ещё немного поработают. Например, насажают на руки следы от уколов, чтобы сошла за наркоманку. Дайана просвещает меня относительно сленга и привычек «торчков». Похоже, ей совершенно всё равно, что в результате этой операции пострадает родной человек — Эдик Косарев.

Да что Эдик, которого она не знает! Этой «тёлке» до фонаря, что в цыганском районе Одессы «Палермо» погиб её бой-френд Макс Хохлов. Само собой, он был наркоманом и отцом двух из троих не родившихся детей. Макс просил у цыганских подростков «дозу» в долг. Те не соглашались. Завязалась драка, и Хохлова зарезали.

Район «Палермо» живёт с наркоты и жестоко охраняет свои права, безупречно соблюдает не писаные законы…

Да, ещё новости! Как сказал Гай, мне придётся попробовать «коку» и солутан. Я должна представлять, что это такое. Естественно, ребёнка кормить после этого нельзя — даже утром и вечером. Но что делать? Ещё шесть дней — и моя крошка лишится материнского молока надолго, если не навсегда…

30 сентября. Совершенно неожиданно, ещё до того, как я успела наширяться, приехал Озирский. Он толкнул меня в машину и повёз на другой объект, где была парашютная вышка. Мы с ним прыгнули по три раза. Андрей заметил, что на Дальнем Востоке мне вряд ли пригодятся эти навыки, но проверить себя на боязнь высоты не помешает.

Оказалось, что высоты я не боюсь, головокружениями не страдаю, и решительности мне не занимать. Когда мы прыгали, я привыкала к новым ощущениям, в том числе и к чувству свободного падения.

Сначала светило солнце, но потом внезапно налетели тучи. Хлынул ливень, и вокруг вышки немедленно зачавкало болото. Мы прыгнули в джип и поехали обратно, к Гаю. По дороге Андрей, расстегнув свои «комиссарскую» кожанку, учил меня выводить наркоту из организма.

— Сначала — в сауне пропотеть нужно. Потом — в бассейне поплавать. А перед этим — выпить много воды, побегать, поприседать…

Озирский был вежлив и предупредителен. Подал мне руку, когда выходили из джипа, помог снять куртку, открыл дверь. Раньше если он и делал это, то, похоже, с ленцой, нехотя. Теперь прямо рвётся ухаживать — должно быть, чувствует вину. Но отменить распоряжение не может, даже если хочет.

Странно, но о полковнике Ронине я больше от него не слышала ни слова. Вряд ли наш шеф отступился от намеченного. Скорее всего, придумал другой способ. Остановил, например, выбор на Брагине. Или послушался меня, хоть и не признаётся в этом. Надо всё-таки Ронина прощупать как следует. Может, он и не подлец, а просто служака?

Озирский ведь тоже — как зациклится на каком-то деле, кучу народу убить и покалечить может. Лишь бы главное получилось. Почему-то мне кажется, что Озирский и Ронин могли бы даже подружиться при случае. А что? У них много общего. Тренированные, рисковые, умные мужики. Конечно, шеф плевать хотел на моё мнение, особенно по этому вопросу. Но думать мне никто не запретит.

Вечером вспоминала, как прыгала с парашютом. Вернее, как стояла перед этим на площадке вышки и тонко повизгивала от восторга. Ржавый, полуоблетевший лес внизу — берёзки, осинки, кустики. Почти невидимые тропинки. Серые, горбатые спинки шоссе. Убранные унылые поля. А за ними — Москва. Родная, несмотря ни на что, и любимая. Ой, как мало осталось мне видеть столицу, Звенигородку, мой дом! Мой «Белый Дом»…

2 октября, воскресенье. Последнее наше занятие. Гай дождался, пока я переоденусь в непромокаемый жёлто-синий костюм. В нём я обычно тренировалась на воде — в бассейне, под дождём. Однажды пришлось переплыть местную речку — не знаю, как называется, но очень холодная. Хотя чего я ждала, осенью-то?

Сегодня я хотела поплавать и понырять. Сперва — в бикини, после — в этом костюме. Но в последний момент меня вдруг затрясло, и я сразу влезла в костюм. Гимнастикой и аэробикой я занималась в трико примерно такого же раскраса. Прохор Прохорович обожает символы. Например, у него на белом пыльнике сзади — красный круг, как на японском флаге. А для меня он нарочно заказал «жовто-блакитный»* костюм.

Неожиданно Гай заявил, что я должна научиться ловить рыбу. Оказывается, покойный отец Дайаны был заядлым удильщиком, и брал с собой дочку. Косарева, когда вспоминала об этом, плакала. И я подумала — не такие мы с ней и разные. Обе ещё до двадцати лет остались круглыми сиротами. Действительно, надо думать о том, что нас соединяет.

До двух часов дня я прилежно изучала телескопическую удочку и правила обращения с надувной лодкой «Вейвмастер-180». Дайана обожает эту удочку. Что ж, ей виднее. Безынерционная катушка, высокоскоростная передача «с трещоткой», дальний заброс — всё это, наверное, очень важно для фаната рыбной ловли. С помощью Прохора Прохоровича я всё усвоила. Палатку ставить умела и раньше — мы с папой частенько выбирались на природу. Бывало, прихватывали и маму. Но чаще из-за младших она не могла ехать.

Я спросила Гая, когда же кончится обучение. Кроме того, что будут делать с Дайаной. Неужели так и позволят колоться и нюхать? Гай ответил, что Косареву попробуют избавить от наркотической зависимости по метадоновой программе. То есть постепенно переведут на метадон — слабый наркотик. На него переключаются даже с героина и ЛСД. Дайана всю эту пакость перепробовала, и теперь придётся попотеть.

Девчонке придётся подолгу находиться в сауне, проводить разную другую терапию. А жить придётся на объекте, так как для лечения необходим свежий воздух. Пусть болтается тут всю зиму — не жалко. Когда я уеду, Дайану покажут наркологу — он тоже из ФСК.

Я поймала себя на мысли, что искренне желаю девчонке поправиться. Правда, светлое и радостное чувство вскоре улетучилось, когда Гай предложил мне поближе познакомиться с героином и ЛСД. Разумеется, в малых дозах — чтобы иметь представление об их действии. Отку я уже не кормлю. Ей натащили разного детского питания — «Бону», «Туттели», «Симилак», «Новолакт».

После приёма наркотика я ощутила себя чем-то вроде бокала с шампанским, в котором лопаются пузырьки. Они отрывались от стенок и дна бокала, играли, переливались. Я долго хохотала, а потом уснула. И в забытьи услышала, как работает мой организм.

Желудок усиленно переваривал пищу, и мне вспоминалась наша стиральная машина. Спинной мозг подавал сигналы, похожие на азбуку Морзе. Головной мозг находился в относительном покое. Только время от времени вспыхивали разноцветные огоньки на табло — где-то под черепом. Меня охватил нечеловеческий ужас. Я вскочила с постели и увидела, как заходит красное мокрое солнце.

И вдруг я вспомнила, что сегодня — мамин день рождения. Ей исполнился бы сорок один год. Как я упустила такое? Наверное, из-за наркоты. Сегодня не получилось поехать на кладбище. Но ничего, послезавтра всё отметим. Так уж вышло, что две даты на её плите почти совпали — второе и четвёртое октября. Мама задолго начала готовиться к юбилею. И Боженька дал ей дожить до сороковничка…

Липка сказала, что на Звенигородку часто звонят мамины подруги и знакомые, набиваются в гости. Вчера некоторые из них нарвались на меня. Я сказала, что помянем маму сами, без их участия. Возмущённые вопли слушать не стала — положила трубку. Очень хотела спать.

Блин, как тошно-то после шмали! И зачем эти лбы травят себя. Ведь легче не становится — наоборот, депресняк идёт. И что кумушек интересует-то? Когда я замуж вышла, например. Судя по дате рождения ребёнка, ещё при жизни матери. А она им ничего и не говорила. Лучше бы спросили, как мы все выживали после событий. Да куда уж там! Чего доброго, я ещё помочь попрошу…

Очень уж им хотелось на Отку глянуть, чтобы потом языки чесать. Но я эти попытки пресекла. Ещё не хватало — показывать им мою радость, будто в зоопарке. А Оточке уже четыре месяца. Она упирается ножками в мои колени, ручонками забирается в волосы, хлопает меня по щекам и много хохочет. У неё две улыбки. Одна — радостная, открытая. Другая — кривоватая и скептическая. Кажется, что грудной младенец понимает в жизни куда больше меня. И как нежно, напевно она гулит! Век бы слушала, да нет времени.

А потом ведь у неё появятся первые зубки. К следующей весне она встанет на ножки. А потом будет бегать и говорить, играть во дворе с другими детьми. А ведь когда-то она и в школу пойдёт! Хоть бы увидеть это, хоть бы дожить! Её не оставят, что бы ни случилось, и всё-таки так хочется вернуться…

— Как, будешь употреблять наркотики? Испугалась?

Гай появился в дверях весёлый, свежий, с мокрыми волосами, в спортивном костюме. Я замотала головой так, что стрельнуло в шею.

— Теперь — быстро в баню и в бассейн. Дальше зовём Дайану и пьём чай с травами. Он полезен и ей, и тебе — хорошо очищает организм.

И Гай, буквально выдернув меня из постели, погнал в сауну, где уже уныло потела Дайана Косарева. Похоже, ей совсем не хотелось лечиться.

А потом мы пили чай, вернее, травяной отвар. К тому времени он почти остыл. Уже давно наступило третье октября. В вершинах сосен монотонно шумел дождь. Я старалась не вспоминать ясное звёздное небо над «Белым Домом». Год назад я сумела принять душ, и уже поэтому была счастлива. Казалось, что блокада Парламента вот-вот закончится, и будет победа. Мы с мамой пойдём домой, к семье, с чувством выполненного долга.

Между прочим, будущее рисовалось мне не в одном розовом свете. Ведь я уже чувствовала себя беременной, и нужно было что-то делать. Конечно, маме это не понравилось бы — ведь и так много ртов, а помощи ждать неоткуда. С другой стороны, нельзя губить живую душу, да ещё — внука или внучку. К сожалению, это ответственное решение пришлось принимать лично мне…

За чаем Гай был разговорчивым и предупредительным. Оказывается, мы с Дайаной ничего не знали о ниндзя. А ведь часто слышали это слово, употребляли его, не задумываясь. Мы обе слушали Прохора Прохоровича, разинув рты, забыв о времени. Гай делал так, чтобы я всё меньше и меньше видела Отку, Липку, братьев — не так тяжело будет прощаться.

Вот и сегодня Гай, не желая оставлять меня наедине с мыслями и сомнениями, устроил это чаепитие. Долго развлекал нас, рассказывая про ниндзя. В чём-то даже сравнивал меня с ним. Ведь «ниндзя» переводится с японского как «шпион», а именно шпионкой мне и предстояло сделаться. Подполковник называл и другие значения этого слова — «невидимый», «воин-тень», «соглядатай».

И, уж чего я совсем не знала — слово оказалось даже не японским, а древнекитайским. Один из иероглифов можно прочитать как «сердце-дух», «сердце-клинок». Появились они впервые именно в средневековом Китае. Универсальных воинов стали готовить именно там, начиная с тринадцатого века. Только это искусство называлось там иначе. А потом японцы перекрестили его в «Ниндзя цу». Это случилось уже в шестнадцатом веке.

Прохор Прохорович рассказывал, каким образом появились ниндзя, из кого получались такие шпионы. Дело в том, что самураев не судили, если они пробовали остроту своих клинков, убивая крестьян. Последние, не смиряясь с этим, уходили в горы — иногда целыми деревнями. И постепенно изобретали новые методы ведения боя, учились защищаться.

Жили и воевали они по принципу: есть в руках оружие — порядок. Лишился его — твоим оружием становится собственное тело. Так бывает, например, у каратистов. А потом уже сражается твоё сознание. Ты применяешь нечто вроде гипноза. Когда гаснет сознание, на помощь приходит подсознание.

Кстати, среди ниндзя было много женщин. Следовательно, я имею шанс. Если «погружение» окажется удачным, именно этим и займусь. Кстати, система предполагала такую таинственность, что семейные пары, принадлежа к одному клану ниндзя, даже не знали об этом. Они прыгали через пропасти на пути к трапезной, к роднику спускались по отвесной скале. В опасной ситуации говорили между собой изменёнными голосами. Гай заметил, что я могла бы сойти за юношу, если бы надела хаори — маску ниндзя.

Мы несколько раз кипятили чайник. Прохор подсыпал то одну, то другую траву, шурша целлофановыми пакетами. Мы с Дианой пытались распробовать особый вкус чая, но никак не могли оценить его прелесть. Потом Гай потащил нас вниз по лестнице, в сад, по пути сообщив, что все ниндзя делятся на три категории — пловцы, осведомители, шпионы. Кем буду я — осведомителем или шпионом — даже Гай затруднился ответить.

Перед разговором о боевом искусстве «Дзиссен кампо» он обещал нам, как ниндзя умеют исчезать, проваливаться сквозь землю. Я раньше думала, что это — киношные эффекты. Но Прохор Прохорович завёл нас под мокрые сосны, встал перед нами на тропинке. Мы отчётливо видели его в мутно-синем свете осенней ночи. А потом вдруг исчез. Мы с Дайаной потрясённо переглянулись, не понимая, как такое могло произойти.

Казалось, что сейчас разверзнется земля, и мы провалимся под землю, где нас никто не найдёт. Гай сжалился и вылез из-за кустов, показал дымовую шашку. Спросил, заметили ли мы, что над тропинкой сгустился туман. Оказалось, что в исчезновении ничего исключительного нет. Бросается дымовая шашка, а человек прыгает в ближайшие заросли. И стоит там, не шевелясь, сколько потребуется.

Куда труднее обволакивать себя вакуумом и перемешаться. Для достижения таких высот необходимо посвятить «Дзиссен кэмпо» всю жизнь. На всякий случай, Гай велел мне запомнить, как нужно исчезать — это вполне могло сгодиться. В третьем часу ночи он отправил Дайану спать — на мансарду, в её комнату. А меня лично отвёз на Звенигородку, в пути развлекая подробностями об искусстве ниндзя «Синоби дзютсу». Я так возбудилась, что не могла переключиться ни на что другое.

Поэтому и пригласила Прохора Прохоровича переночевать у нас на Звенигородке. Но он поехал е себе, на Комсомольский проспект. Когда мы прощались у дверей квартиры, я неожиданно для самой себя спросила Гая, живы ли его родители.

Постучав по перилам костяшками пальцев, подполковник ответил, что мать здорова, живёт в Нижнем Новгороде. Сводный брат, восемнадцатью годами моложе, служит на юге России срочную. Да и об отце из Америки ничего печального не сообщали. После этого Гай пожелал мне спокойной ночи и побежал через три ступеньки вниз, не вызывая лифта.

Я бросилась к окну, натыкаясь в темноте на стулья, на коляску, на сервировочный столик. Потом отдёрнула штору и увидела, как джип «Ниссан-Патроль» выворачивает на улицу 1905 года, зевнула и пальцами вытерла с ресниц слёзы.

3 октября. К духам «Пешн» я едва привыкла — мне их запах никогда не нравился. Но делать нечего — ими пользуется Дайана. А Эдик мог про такую привычку узнать — хотя бы ненароком. Только сегодня, проснувшись после всего в первом часу дня, я поняла — Дайана неплохая девчонка. И мне жаль будет с ней расставаться. Но, если нам обеим повезёт, мы будем перезваниваться, общаться, ходить друг к другу на день рождения. Ещё Дайана сказала, что хотела бы увидеть мою дочку. Я обещала — но после возвращения.

В пять часов вечера явились Озирский с Гаем, выпили по чашке кофе. А потом, кинув детей на новую нянюшку Нику, присланную Андреем, мы под проливным дождём поехали на объект. Я и шеф очень жалели, что не смогли побывать сегодня у «Белого Дома». Но мы оба понимали, что участвуем в подготовке секретной операции, и это невозможно.

— Все мероприятия завтра, — шепнул мне Озирский, утешая.

При запертых дверях Прохор Прохорович в присутствии Озирского ещё раз провёл компьютерный психоанализ. Без него меня нельзя было «погружать». Бедняга Гай, оказывается, забросил дом и семью, пока работал со мной. Венцом наших адовых трудов оказалось испытание на так называемом «детекторе правды».

Закончив возню с компьютером и немного подумав, Прохор Прохорович заявил, что я способна на криминальные поступки, к алкоголизации не расположена, а вот к наркотизации и суициду склонна. Мои психические травмы удалось если не устранить, то подлечить. Как выражается Озирский, Гай создал определённую фабулу. Он влез мне в душу, нашёл повреждения в психике. Для меня была разработана индивидуальная программа.

Все эти дни я почти не снимала наушники плейера. Неслышные команды капали мне на мозги и оседали в них. Глядя на Гая, я подумала, что с таким приборчиком, он может стать властелином мира. И Озирский со мной согласился, когда я сказала это вслух. Дважды, в начале и в конце процесса, к моей голове присоединяли электроды, связанные с прибором, называемым энцефалографом.

На мониторе мне показали разные символы, записывали биотоки мозга, исходя из показателей, Гай и делал выводы. Твёрдо знаю лишь, что я теперь другая. Не та, что целовалась с Сашей Николаевым на тахте, когда в комнату влетел взбешённый шеф. Интересно, что же он всё-таки решил делать с Рониным? Получается, что воздействием на подсознание Гай изменил меня. Я даже не представляла, что символы, слова и образы имеют очень важное значение.

Кроме того, что Прохор Прохорович работал со мной сам, он три раза привозил на объект врача с голубыми глазами, тоже кагэбешника. Я уже ни в чём не сомневаюсь, ничего не боюсь. Мне до дрожи в коленях хочется попасть во Владивосток. В моём кармане лежит паспорт на имя Дайаны Косаревой. А в сумочке я должна носить фотографии людей, которые якобы были моими родителями.

Я сказала, что у меня заболела голова. Я не смогла терпеть, едва не потеряла сознание. Может быть, сказывается воздействие на мозг? Озирский нырнул в свой «дипломат» и достал импортное лекарство «Оптальгин-теба». От лекарства мне полегчало. Гай сказал шефу, чтобы тот скорее вёз меня домой. Пока Андрей гнал «Чероки» от объекта до дома, я пришла в себя.

На сон грядущий я приняла ванну с ароматическими маслами. Только когда стояла под душем, боль из головы окончательно ушла. Потом Олимпиада принесла мне дочку, положила под бочок. Дала ребёнку соску-бутылочку в цветочек с тёплой «Боной». И в этот момент я окончательно поверила, что вернусь.

Прохору Гаю удалось избавить меня от многих комплексов, от душевной немощи. Прохор — волшебник! Он творит чудеса. Теперь мне кажется, что я проживу сто лет. И это чувство надо сохранить как можно дольше. В идеале — до того самого дня, когда задание будет выполнено.

4 октября 1994 года. Вот и прошли эти 365 дней. С утра идёт дождь — видимо, к счастью. В расстрельный день, наоборот, светило солнце. Я смотрю на забрызганное оконное стекло и пытаюсь запомнить каждую минуту, проведённую дома. Вчерашнего благодушия как не бывало. Я вся дрожу. Неужели Гай всё-таки не сумел меня закодировать?

Свет в квартире горит тускло. За окном темно — будто в полдень смеркается. Сильный ветер треплет деревья и кусты. На ветках не осталось почти ни одного листочка. Будь такая погода назад, «Белый Дом» не загорелся бы.

Ещё ко вчерашнему дню мы приготовили для поминок водку и кутью, а также собрали мою «отвальную». Готовили Липка с женой Прохора Виринеей, которая сама вызвалась напечь блинов. Несмотря на почти шоковое состояние, я всё же интересовалась стряпнёй. Виринея посоветовала приготовить курицу в соусе из антоновки с карри. Мы поджарили лук, чеснок, четвертинки антоновских яблок в подсолнечном масле. Подбавили немного порошка карри.

Потом оставили латку на плите и отправились купать Оту. Я старалась не думать о том, что этот банный день может стать для нас последним. Виринея расчувствовалась и даже всплакнула над ванночкой. Наверное, я плохая мать — слишком молодая и неумелая. А теперь и вовсе бросаю ребёнка на чужих людей. И Ота словно почувствовала всю важность момента. Она никак не желала уходить с моих рук, хныкала, кричала.

Я укачивала её, пела колыбельные, носила по комнате, но всё тщетно. Дочка так и не уснула до тех пор, пока мы не уехали на кладбище. С ней осталась Виринея Гай. Маленькая моя, кого ты будешь называть мамой, если я не вернусь?… За это время жена Прохора обещала довести курицу до совершенства, чтобы достойно нас встретить.

Пока мы делали горячий десерт из яблок — со сдобной крошкой и молочно-ванильным соусом, — пришёл Озирский и сообщил, что Саша Николаев попал в больницу. У него загноилась рана, и врачи побоялись заражения крови. Инесса его навещает, носит передачи, как и положено верной жене. Но это вовсе не значит, что их отношения окончательно наладились. Так уже было не раз, а потом снова начинались разборки.

На Николо-Архангельское кладбище мы выехали в час дня. Вёл джип Роман Брагин. Пассажирами были я, Андрей, Липка и братья. Если бы не отъезд, можно было перенести визит, но сейчас у нас не было выбора. Ночью я улетаю во Владивосток. Там меня встречает «братец» Эдик, который постоянно сопровождает главаря. Между прочим, мы с Косаревым два раза говорили по телефону. В это время я находилась в квартире Дайаны.

Вроде бы, Косарев ничего не заподозрил. Голоса у нас с его сестрой тоже одинаковые. Да Эдик никогда с Дайаной и не общался — разве что в детстве. Гай гарантирует, что с его стороны проколов нет. Но Ковьяр наводнил спецслужбы своими агентами. К тому же, нельзя оставлять без внимания возможность неожиданного развития событий.

— Пока они о подмене не догадываются, — твёрдо заявил подполковник. — Но за дальнейшее ручаться не могу. Я — не Господь Бог. Будем надеяться на лучшее — без этого нельзя работать…

Прохор сказал это сегодня, когда привёз жену на Звенигородку. Потом он уехал, оставив Виринею в нашей квартире. Руководитель операции срочно потребовал его отчёта.

У нас же оставалось очень мало времени на посещение могилы родителей. Кроме того, надо было проскользнуть незаметно — пока рядом никого нет. Да под таким дождём никто и не пошёл бы на кладбище — дураков нет. Конечно, как я и думала — ни букетика! Всё собирались поминать Рину, и ни одна свинья не появилась. Думали просто пожрать у нас на дармовщинку. И заодно поглядеть, как мы живём, какой у меня муж, если он есть. А для этого любой предлог сгодится, как известно.

Мы положили четыре белых букета по восемь цветов. Повесили красивый венок на ограду. Я смотрела на фотографии папы и мамы, до крови кусала губы. А родители смотрели на меня — с жалостью и надеждой. Лица у них были совсем живые и очень виноватые. Родители словно просили прощения за то, что так рано ушли, бросив на меня малышню.

Потом папа как будто подмигнул: «Ксанка, выше нос! Всё будет хорошо!» А по маминому лицу, как слёзы, катились дождевые капли.

Мы стояли под чёрными громадными зонтами. Но, тем менее, промокли. Особенно досталось ногам. Братья замёрзли, начали ныть и проситься домой. А ведь сегодня им позволили не ходить в школу, так что могли бы и потерпеть. А вот Липка, замотанная в чёрный платок, разревелась. Я опять удивилась, что причитает она точь-в-точь как мама — нежно и звонко.

На этом месте мы оплакивали отца пять лет назад. Только тогда братья сидели на руках у родственников. А теперь те не могут приехать с Украины — нет денег. Озирский обнял Липку, успокаивая её. Потом вытер глаза и носы мальчишкам. А моя сестрица сунула свои ледяные руки Андрею в рукава — погреться.

Я опустилась на колени, подстелив дождевик. Поцеловала лица родителей и серо-сиреневый гранит надгробья. На еловых лапах дрожали бусины капель. Цветы и венок тут же намокли.

— Андрей, если погибну, похороните здесь. Хотя бы фотографию, — шёпотом попросила я шефа.

Он молча кивнул и отвернулся.

— А сейчас провезите меня по Москве. Хочу с ней попрощаться.

— Не болтай! — Озирскому надоел мой пессимизм. — Ну, давай, прокатимся. Только недолго — нам ещё поминки справлять.

По дороге я так надоела Андрею просьбами позаботиться о детях, что он, наконец, взорвался.

— Кажется, я не давал повода сомневаться в своих клятвах!

Но тотчас же, сообразив, в каком я состоянии, тронул Брагина за плечо.

— Ромыч, вези, куда Оксана скажет…

Сестра и братья против прогулки не возражали. Дождь был нашим союзником — с улицы будто всех вымело. Да и примета добрая, опять же.

Мы объехали вокруг Кремля, потом рванули по Тверской. Оттуда уже свернули на Беговую. Поездку скомкали, потому что мальчишки захотели в туалет. Липка тоже шепнула, что у неё месячные, и она больше не может. Пришлось сказать, что с меня довольно, и направиться домой.

Когда вернулись на Звенигородку, Прохор Гай был у нас дома. Он стеснялся шарить у нас по шкафам, и потому не достал скатерти. Андрей с Романом, а также Виринея и Липка стали поспешно собирать на стол. А я заперлась в ванной и попросила не беспокоить.

Сначала всласть наревелась, потом умылась ледяной водой. Долго дышала через нос, как учил Гай. Окончательно успокоившись, принялась медленно раздеваться. Оставшись в прозрачных кремовых трусиках, придирчиво оглядела себя в зеркало. Порядок! Шахматная фигурка — не белая, а загорелая королева. Кожа шелковистая, с розовым отливом. Пышные рыжие волосы несколько осветлили — под Дайану. Болотные светящие глаза, как у ведьмы. Шея и плечи — хоть куда. Ничего себе сестрёнка приедет к Эдику — вместо тощей наркоманки…

Вот только груди подкачали. Видно, что я кормила. Они чуть-чуть расплылись и обвисли. А живот так и остался подтянутым. Надвое его делит аппетитная ложбинка. Руки и ноги — тонкие, почти детские. Короче, «тёлочка» я соблазнительная. И с виду доступная. Если захочу, любой мужик будет моим. С Эдиком, конечно, траха не будет — я же ему сестра.

Сегодня видела Кремлёвские башни без звёзд — так низко плыли тучи. Брагин спросил, ехать ли к Горбатому мостику. Я отказалась. Не могу сейчас видеть мокрый булыжник, жёлтые листья в лужах и пикет женщин в чёрных платках. Конечно, они там уже стоят. Ведь именно в эти часы всё и происходило.

Странно, но я до сих пор не думала о том, что где-то есть Дальний Восток. И уж, конечно, я там никогда не бывала. Далеко-далеко от Москвы шумит Тихий океан. Вспухают сопки на фоне неба цвета чайной розы. Скоро я всё это увижу. Если придётся умирать, только там, где всё чужое.

— Оксана, только тебя и ждём! — Озирский постучал пальцем в дверь. — Поторопись, пожалуйста.

Я как раз заканчивала принимать душ, и потому довольно быстро оделась. Мне очень хотелось выпить и расслабиться — нервы уже не выдерживали. К собравшимся вышла в чёрном шерстяном платье с атласными вставками и клиньями на юбке. Туфли, разумеется, надела тоже чёрные — классические «лодочки».

Около маминого портрета стояли два огромных букета белых хризантем. И между ними — стопка водки, накрытая кусочком хлеба.

Водку пили мы все — кроме, конечно, братьев. Липке тоже разрешили, только немного. Поначалу все сидели молча, и рюмки не звенели — мы ведь не чокались. Дождь барабанил по подоконникам, шумел в поредевших кронах тополей. Ота не нарушала скорбной тишины. Она перебирала подвешенные над коляской игрушки. Вира натянула на неё новые ползунки в клубничку.

— Липка, дай гитару!

Я наконец-то решилась вынести на суд друзей плод собственных трудов. Показать тот самый сюрприз, который так долго готовила. Все смотрели на меня с превеликим удивлением — неужели буду петь? Но я всегда считала, что песня лучше тупого молчания поможет высказать горе, ненависть, надежду. Когда сестрёнка принесла гитару, я взяла её и поудобнее устроилась на стуле.

— Ребята, Прохор Прохорович, Вира, я попробовала написать музыку…

Краска смущения залила мои щёки. Озирский коротко свистнул.

— Да ну! Молодец! Это, как я понял, будет песня?

— Да, конечно. — И я принялась перебирать струны.

Никогда не думала, что так страшно впервые петь перед близкими людьми. Что же тогда говорить о чужих? У меня заплетались пальцы, и пересыхало в горле.

— А слова чьи? Тоже твои? — Гай даже привстал за столом.

— Нет. Я нашла листочек со стихами у «Асмарала». Стихи были напечатаны на машинке и не подписаны. Я прочитала и подумала, что слова так и просятся в песню — как раз о тех днях. В память мамы, в память всех, кто погиб там, я пою…

— Давай скорее! — приказал Озирский.

Брагин молча стиснул на коленях пудовые кулачищи.

— Автор стихов назвал песню «Эхо».

Я старалась исполнять мелодию именно так, как её сочинила. Кажется, из мизинца правой руки у меня пошла кровь — и это было тоже символично.

Все, не сговариваясь, встали из-за стола. Только мне Озирский махнул — сиди, мол, так удобнее. Ведь гитара без ремня, и на весу её держать трудно. Брагин плакал, Озирский кусал губы. Липка закрыла лицо ладошками, плечи её тряслись. Я сидела на стуле, а Ота лежала в коляске и слушала песню. Она ведь тогда уходила с нами под землей — крохотный ветеран подлой войны.

Каждый из нас помнил, что без коллекторов мы бы не спаслись. Что канализационный люк может быть самым безопасным местом в городе. Повезёт ли мне сейчас? Скоро я покину квартиру на Звенигородке и уеду на Спиридоньевку, к Дайане. А уже туда ночью прибудут люди Косарева, которые повезут меня во Владивосток.

Остаётся три часа на то, чтобы протрезветь и сосредоточиться. Около меня не будет уже ни Андрея, ни Прохора. Даже поблизости, на улице им нельзя находиться. Их могут заметить, и тогда мне придётся плохо. Но не стоит напрягаться раньше времени. Сейчас я должна петь.

Как бы я хотела проснуться от тяжкого сна и узнать, что ни куда «погружаться не нужно, что всё почудилось! Как это дико, ужасно! Все молодые матери в это время находятся в декретном отпуске — даже до трёх лет! А я должна бросать четырёхмесячного ребёнка и лезть чёрту в зубы!

Но нет, всё наяву. И зачем только я согласилась? Почему пожертвовала собой, спасая того самого полковника Ронина, который вылавливал и бросал в автозаки не успевших уйти в катакомбы? Андрей, раз решил, всё равно до него доберётся. И нет в моей жертве никакого смысла. Но с другой стороны, и бандитов надо ловить. Так вышло, что именно я оказалась похожа на Дайану…

В полной тишине я допела песню, и все снова сели за стол. Как-то сразу пришло понимание, что пела я не только о том, что было год назад, но и о сегодняшнем своём задании. «Кто же, если не я?»

— Я ещё выпью рюмку? Можно?

— Ксюха, у меня такое чувство, что ты вернёшься. — Озирский обнял меня и расцеловал. — Останешься в живых, хотя лёгкой твоя миссия не будет. И не нужно травить душу ни себе, ни другим. Ты ещё увидишь и Москву, и Пресню. Держись — мои предсказания верные. Помни всегда об этом…

Я старалась отвлечься от ужасных мыслей, внимательно оглядывая стол. Кроме поминальных блюд, Виринея с Липкой нажарили мяса и рыбы. Теперь мы выпили, чокнувшись — за моё благополучное возвращение. Потом собравшиеся принялись молча жевать. Все, кроме Оты и братьев, думали об одном и том же.

— Когда вернёшься, в музыкальную школу подзатыльниками тебя затолкаю! — пообещал Озирский. — Прохор, видишь, какой талант пропадает?

— Только от нас зависит, пропадёт он или нет. — Гай пожал мой локоть маленькой жёлтой ручкой. — В музыкальную школу — обязательно. А потом, возможно, и в училище…

— Я тоже пою под гитару, — заметил Андрей. — И отныне включаю песню «Эхо» в свой репертуар. Обязательно буду упоминать, что автор музыки — героиня обороны Дома Советов Оксана Бабенко.

Прохорович кивнул. А потом поднялся, давая понять, что трапеза окончена — пора и за дело. Брагин только сейчас перестал вытирать слёзы.

Олесь и Орест повисли у меня на руках, заглядывали в лицо. Им было очень интересно. Братья давно просились ехать со мной на ту квартиру. И никак болванам этим было не доказать, что такое невозможно.

— Может, Сашку привет передать? — шёпотом спросил Озирский.

— Передай. И пусть живут счастливо с Инессой. Она действительно забеременела?

— Да. Их ребёнок будет ровно на год моложе твоей Октябрины. Если, конечно, родится в срок.

Это известие, против ожидания, неприятно кольнуло меня в сердце. Получается, я ещё на что-то надеялась. Но Саша безумно хотел стать отцом, и за него рада. Возможно, всё у них образуется. Говорят, после родов женщины становятся мягче. Правда, со мной почему-то так не случилось.

Олимпиада обняла меня сзади и разревелась — в сотый раз за день. Братья крепко ко мне прижались — с двух сторон. Нас было в комнате девять человек — если считать Отку. А квартира выглядела опустевшей, неубранной. Поминальный стол, портреты родителей в цветах… А вдруг скоро там появится и третий портрет — мой собственный? Вдруг судьба окажется немилостивой, и план Гая даст сбой?

Андрей вытащил меня в прихожую. Прикрыв за собой дверь, он заговорил — тихо и чётко.

— Оксана, твоя семья стала мне родной. До конца жизни буду помнить, как Октябрина Михайловна бежала по коридору Дома нам навстречу. Как улыбалась, не зная, что живёт последние секунды. И, поверь, для твоей дочери я всё сделаю. Кавказская черешенка, украинский вареничек… Помнишь, как ты её называла, ещё не родив? Так вот, она будет счастлива. Я клянусь тебе в этом, слышишь? Но ты с этого момента не думай о ней. Ты — Дайана Косарева. У тебя нет никаких детей, и вообще никого нет. Тщательно следи за своей речью. Ни в коем случае не упоминай ни о сестре, ни о братьях, ни о дочери. Сотри их из памяти на это время. А теперь иди и прощайся с ребёнком. Прохор и так опаздывает…

На ватных ногах я вернулась к коляске, вынула заспанную доченьку и принялась, рыдая, её целовать. Ребёнок смотрел испуганно, как зверёк. Вира — высокая, худая, нервная — стояла рядом, ломала руки. Её очки с цилиндрами, чёрный учительский костюм сейчас вызывали у меня невероятную тоску. Прохор Прохорович — аккуратный, невысокий, в однобортной «тройке» асфальтового цвета — терпеливо ждал меня. Он сейчас совсем по-японски наклонил голову вперёд.

Я сделала над собой усилие и протянула дочку Виринее. Гай и Озирский могли проводить меня только до машины. Дальше нужно было ехать в сопровождении совсем других людей.

— Присесть надо! — очнулся Брагин, с шумом отодвигая стулья от стола.

Я рухнула на диван, как подкошенная. Рядом опустился Озирский с Откой на руках — взял её у Виры. Олимпиада пихнула братьев на диван, и сама уселась на краешек. А ведь, кроме меня, никто никуда не уезжал. Всё-таки Андрей переоценивает свои способности. Или я вернусь совершенно другой, или не вернусь вовсе.

Андрей стиснул моё запястье. Казалось, что он никогда не разожмёт свои длинные жёсткие пальцы. Другой рукой шеф прижимал к себе мою дочь.

5 октября. Мы пьём шампанское «Крюг» с моим сопровождающим — на борту самолёта, следующего во Владивосток. Дорога длинная, и потому стюардессы устали. Они плюнули на правила приличия и позволили пассажирам заниматься тем, чем те хотят. Лишь в салоне соблюдался относительный порядок, то есть никто не буянил и не занимался любовью.

Мы летим с громилой — откормленным и накачанным. Третьим в нашем ряду сидит вроде бы случайный парень. Но я догадываюсь, что он тоже от Ковьяра. Только делает вид, что с нами не знаком — так ему приказали.

У моего спутника мощная, как булыжник, челюсть. Кроме того, исключительно чистая, гладкая кожа, внимательные тёмные глаза. Из кармана его пиджака торчит антенна радиотелефона «Нокиа». Бортпроводница сразу же предупредила, что в полёте им пользоваться нельзя. Вадим Гуляев — так зовут моего спутника — рассыпался в любезностях перед этой пухлой блондинкой. Обещал, что к «Нокиа» и не притронется.

Странно, но Гуляев показался мне похожим на Гая — хоть и в два раза крупнее. Кроме того, он имел жёсткий, даже жестокий взгляд. А Гай, по крайней мере, в общении со мной, был добрым, милым, даже стеснительным человеком. Он вёл себя так, словно не был молодым мужчиной, а я — симпатичной девчонкой. Казалось, что при Прохоре запросто можно раздеться догола — он и бровью не поведёт.

А вот Гуляев меня уже хотел. Он часто трогал свои губы большим пальцем, касался своим коленом моего. Когда я подняла уроненный им пластиковый стаканчик, получила влажный ароматный поцелуй — прямо в губы. Хорошо, что предусмотрительно накрасила их несмываемой помадой «Колор Стей». Я чувствовала рядом напряжённое, каменное тело — как у Озирского. Только Гуляев ростом — метр девяносто. От такого амбала всего можно ждать. Но лезть на рожон в самолёте неохота.

Я попыталась как следует напиться, чтобы легче перенести приставания. Раз за разом, мысленно, убеждала себя, что такой контакт может пригодиться. И потому отталкивать руку Гуляева я не имею права. Тем более что Дайана этого не сделала бы. Она могла трахнуться с любым мужиком — лишь бы угостил «вкусняшкой»*. А я чувствовала себя, как невинная девушка, и ничего не могла поделать. Отвернувшись к иллюминатору, я закусила губу, пытаясь справиться со своими чувствами.

Гуляев навалился на меня сзади и сообщил, что является, так сказать, замом Эдуарда по охране босса. Интересно, посмеет ли он приставать ко мне при Косареве?

Заявив, что хочу спать, я отодвинулась от Вадима, насколько могла, и закрыла глаза. Тот прекратил домогательства и ушёл в туалет. Не знаю уж, с какой целью. Я, действительная разморённая водкой и шампанским, задремала под мерный гул самолётных моторов. Мне приснилось, что мы снова на объекте с Прохором Гаем. Будто бы он учит меня разряжать и заряжать разные пистолеты — «Магнум», «ТТ», «Беретту», ещё какие-то.

Передо мной возникли, как из тумана, мишени — фигуры мужчин. У одной из них оказалось лицо Вадима Гуляева. Я выстрелила в него, попала почему-то в живот. Оттуда потекла кровь, а мишень со стоном рухнула.

В диком ужасе я очнулась и увидела, что кресло Гуляева пусто — он ещё не вернулся. Дремал и другой паренёк. Он справедливо полагал, что охранять меня ещё не нужно, и с самолёта я не сбегу.

6 октября. С огромной охапкой эквадорских роз я еду в чёрном бронированном «Мерседесе». Стёкла у лимузина тонированные, кофейного цвета, и пуленепробиваемые. Примерно на таком же Гуляев вёз меня со Спиридоньевки в аэропорт «Домодедово». Тогда вместо своей родной Москвы я видела лишь огни и темноту.

А сейчас передо мной в лёгкой дымке встаёт Приморский край. Мне кажется, что я просто смотрю кино, и телик в любой момент можно выключить. Следом за нами несётся микроавтобус «Рено-Эспас» с вооружённой охраной Ковьяра — то есть с «быками» моего братца Эдика.

Где-то рядом здесь Тихий океан, но я его не вижу. Но, вдыхая сырой, мутный воздух, чувствую его близость. Кроме меня, в салоне «мерса» — Гуляев, два охранника и водила. Все молчат, как рыбы. В том числе и лапавший меня всю дорогу Вадик. Он лишь подчеркнул, что в «Рено» сидят ребята высшего класса. Все они обучены приёмам русского рукопашного боя с применением биоэнергетических эффектов.

Сейчас от Вадима не несёт перегаром. Он приятно пахнет одеколоном «Деним Торнадо». Все члены группировки здоровые и мощные, как атланты у Эрмитажа в Питере.

Я постоянно зеваю. Глаза закрываются сами собой. Никак не могу привыкнуть к местному времени, и страшно хочу спать. Голова сама собой клонится к плечу Гуляева. Тот радостно позволяет мне устроиться удобнее. Мне кажется, что он жалеет о напрасно потраченном времени — в самолёте. А тут Косарев может не одобрить. По крайней мере, до тех пор, пока они эту тему не перетрут. Значит, можно дремать спокойно — как утонувшие корабли в здешней бухте.

Сейчас я в одежде Дайаны. Это — шляпка-таблетка с вуалью, белая блузка с воротником «ришелье»*, трикотажный пуловер и широкая длинная юбка. Поверх всего — кашемировое пальто до пят. Кроме блузки, всё чёрное. Диана носила траур по родителям, что подходило и для меня.

Улицы Владивостока показались мне чересчур холмистыми и узкими. Я узнала памятник Борцам за власть Советов, который видела по телику. Наверное, он расположен в центре города. Сам Владик состоит из невысоких обшарпанных домиков, разбросанных по склонам сопок и по берегам — как я думала, Тихого океана. А оказалось, что это — бухта Золотой Рог. А сам город расположен на юге полуострова Муравьёва-Амурского.

В бухте невероятно много судов и совсем маленьких посудин. Гуляев между прочим отметил, что многие из них принадлежат хозяину — то есть Ковьяру. Тот контролирует китобойное, краболовное и рыбное дело. Скупил почти все плавучие рефрижераторы — прямо второй Онассис!

Я рассеянно улыбнулась, пытаясь изобразить полное равнодушие ко всему мирскому. Дайана вела бы себя именно так. Гуляев заразился от меня зевотой. Хрустнув челюстью, он сообщил, что здесь часто отключают электричество, причём надолго. Но нам это не грозит — у хозяина есть своя подстанция. А по мне — лучше бы отключили. Удалось бы поспать, прийти в себя. Как, оказывается, мучительно пересекать часовые пояса!

Амбалы перемолвились между собой парой слов. Я поняла только, что говорят они о какой-то Второй Речке. Потом я узнала, что так называется один из районов Владика. Кроме того, в городе существуют районы под названиями — Корейская Слобода, Северо-Западный, Артельно-Трудовой, Интернациональный и Спортивный.

Всё-таки я задремала, и много не запомнила. У аэропорта мы стояли минут десять. Потом поехали куда-то по шоссе. Проснувшись, я увидела горы. Гуляев сказал, что это — Сихотэ-Алинь. И самая высокая гора здесь — Облачная. Когда-нибудь я смогу увидеть её с борта личного вертолёта хозяина. Увижу я и то, как строго параллельно расположены хребты этого массива.

Мы стали подниматься на «мерсе» всё выше по узкой асфальтированной дороге. Обернувшись, я увидела не отстающий «Рено» с охраной. А внизу был молочно-голубой заливчик, обрамлённый скалистыми берегами. Все деревья оказались незнакомыми. Как в Ботаническом саду, куда нас водили с классом в Москве. Создавалось впечатление, что я просто осматриваю живописные окрестности, находясь на экскурсии.

Всё тихо, мило, по-домашнему. Никакой опасности. Я иначе представляла себе это «погружение». Экзотическую прелесть здешней природы портил лишь туман — липкий и сонный, как наркота. Очень уж хотелось поскорее куда-то приехать, распаковать вещи, умыться.

— Вдоль побережья проходит холодное течение — отсюда и туман. Климат такой, — любезно пояснил Гуляев.

— Мы к Эдуарду едем? — робко спросила я.

Надо было изображать их себя перепуганную девчонку, у которой, кроме братца, никого не осталось. Гуляев взглянул на меня очень ласково.

— Да. Они с хозяином там — в бывшем санатории.

— В бывшем? — зачем-то спросила я.

А ведь собиралась узнать про деревья. Я не представляла, как хотя бы одно из них называется.

— Да, объект ликвидирован из-за неплатёжеспособности местного населения. Недавно хозяин закончил строительство коттеджа. Зона экологически чистая. Смотри, какая флора! Скинь скорость! — приказал Вадим шофёру.

Тот исполнил приказ, и «Рено» охраны едва не врезался в наш багажник.

— Смотри — вон корейский кедр. Клёвый, правда? А вон там — корейская и аянская ели. Специально высажены на территории санаторного комплекса, чтобы весь растительный мир Приморья отдыхающие видели разом. У хозяина личный заповедник есть, со зверями. Хочешь взглянуть?

— Конечно, хочу!

Наверное, Дайана ответила бы так, не упомянув о том, что устала, как собака. Но, наверное, сейчас они меня в зоопарк не потащат. Нужно и познакомиться, и «привальную» справить. Я покосилась на Гуляева. Он, продолжая тревожить губы пальцем, изучал деревья сквозь солнцезащитные дорогие очки.

— Дайана, видишь? Вон там — маньчжурский орех, а подальше — монгольский дуб. Ну, и простенькие тут есть — не вырубать же! Липа, ясень, граб, жёлтая берёза…

Гуляев, сам того не ведая, произнёс имя моей сестры. Я еле сдержалась, что не зареветь. Нахлынула тоска по дому. Как они там, мои маленькие? Ника — девчонка хорошая. Занимается спортивным рок-н-роллом, да и внешне симпатичная. Но разве она так любит детей, так болеет за них, как я?

Скорее бы всё это кончилось! Ведь страшно подумать — несколько тысяч километров между нами — аж голова гудит. Захотелось бросить всё и сбежать отсюда. Но как? Я же с местностью не знакома. А даже если и удастся — какими глазами буду на Прохора Гая смотреть? А на Андрея Озирского? Вольна была сразу отказаться. Так нет — просила шефа поручить мне разработку настоящих бандитов. А шеф кокетства не терпит. Просила — поручил…

— Неподалёку от коттеджа высажены даурская лиственница и белокорая пихта. Напомни потом, сходим глянуть.

Гуляев сейчас не прикасался ко мне. Но я кожей чувствовала — эта сдержанность до поры до времени. Он ещё не знает мнения Косарева на сей счёт. И, если тот не выскажет возражений, бросится на меня, как зверь. Особенно это удобно делать при осмотре заповедника. Он ведь охраняемый, так что от сопровождения можно отказаться.

Кстати, я до сих пор не знаю, отвечать мне на домогательства Гуляева, или бежать к «братишке» и просить о защите? Какое поведение окажется более выгодным? Моё сознание решить эту задачу не может. Надо воспользоваться методой ниндзя и включить подсознание. Пусть оно и подскажет, давать мне Вадику или не давать. Всё-таки природа тут мишурная — как на сцене…

— После на пасеку поедем. Хозяин мёдом торгует. Вернее, нанимает пчеловодов и сбытчиков.

Гуляев снял очки и помассировал висок длинным пальцем с платиновым перстнем-пауком.

— А зверофермы какие у него — пальчики оближешь! Серебристо-чёрная лиса хорошо за рубеж идёт. Норка, если голубая — тоже. Подарит тебе Эдик две шубы, на что хочешь спорим. Из лисы и из норки.

Гуляев залихватски подмигнул. Я представила, как плыву в мехах по Звенигородке и веду за руку Отоньку. Она тоже в дорогой пушистой шубке…

Мы свернули с асфальтированной дорожки на каменистую. «Мерс» взвыл, с трудом преодолевая подъём. У меня заломило грудь, стало трудно дышать. По лицу тёк пот, Я стащила шляпку, только сейчас заметив, как тяжело удерживать на коленях охапку роз. Мечтала только о том, чтобы поскорее добраться до коттеджа. Там мы познакомимся с Косаревым. Если повезёт, то и с Ковьяром. А потом я завалюсь спать. Если позволят, то на двенадцать часов. Должны же понимать, как трудно после Москвы существовать на Дальнем Востоке.

«Мерс» затормозил около бронированных ворот. То, что путешествие закончилось, очень меня порадовало. Я мгновенно встрепенулась и стала разглядывать забор, сложенный из громадных валунов. Да и не забор это был, а прямо-таки Великая китайская стена. Туман потихоньку расползался, но воздух не становился прозрачным. В нём будто бы висела желтоватая пыль.

Сбоку к нам подрулил «БМВ-730» синего цвета. Оттуда выскочил детина в камуфляже. Наш водила, высунувшись в окно, сказал ему пару слов, и детина рысцой побежал открывать ворота. Я по привычке взглянула на свои часики, и едва не ахнула — они показывали московское время. Ничего страшного, конечно, в этом нет. Но переводить стрелки при Гуляеве почему-то не хочется.

Всё ясно. Сейчас в Москве ночь, и я должна спать. Организм не обманешь. Открылись ворота, и мы въехали в великолепную кедровую рощу. В глубине её белел башенками и стенами, сверкал медной крышей чудо-дом. Он был двухэтажный, с цоколем, с фонтанами и балкончиками.

Шины «мерса» заскрипели красным песком, когда мы подъезжали к крыльцу. Я заметила, как много здесь высажено роз — прямо живой ковёр. Особенно, наверное, приятно смотреть на него сверху. Но когда водитель открыл дверцу, я удивилась. Здешний воздух пах смолой, водой и рыбой, но никак не розами.

Гуляев галантно подал мне руку, помог выбраться из лимузина. От долгой езды у меня почти онемели ноги. Мы пошли к массивным дубовым дверям, покрытым прозрачным лаком.

Из подземного гаража выскочил рыжий паренёк в ярко-жёлтом комбинезоне. Как только мы все покинули «мерс», тут же сел за руль и погнал авто в раскрытую пасть металлических ворот, тоже отделанных дубовыми панелями. Из-за двери дома выглянули молодые мужчины с бильярдными киями в руках. Мы с Вадимом стали подниматься по мраморной лестнице — к входу в коттедж.

Видимо, внутри помещения работала мощная вентиляция. В холле оказалось приятно и прохладно. Еле прикасаясь ладонью к моему локтю, Гуляев повёл меня по первому этажу, указывая то в одну, то в другую сторону. Он объяснял, что и где находится. Словно я была новой хозяйкой всего этого богатства. Там — комната отдыха, тут — купальня с бассейном, сауна, раздевалка. Подальше — мастерская, кладовые. Под полом — котельная и гараж.

Лестница белого мрамора уходила кверху, но Гуляев почему-то туда меня не повёл. Сзади к нам подошёл белокурый юноша в красном пиджаке, с золотой цепочкой на шее. Но держал он себя, как вышколенный официант. Забрал у меня розы и куда-то унёс, а перед этим помог снять пальто. Далее к нам присоединился седоватый гражданин с очень загорелым лицом. На нём был модный пиджак — в бело-голубую клетку.

Когда оба типа исчезли, Гуляев прихватил меня покрепче:

— Дайана, твой брат и наш хозяин сейчас перешли из купальни в комнату отдыха. Даже одеться не успели — так хотят тебя увидеть…

— Я тоже очень хочу! — Видимо, так должна была ответить сестра Эдика.

— Пошли! — Гуляев распахнул передо мной двери с витражами.

Он старался не смотреть на меня, чтобы побороть искушение. Как бы мне захотеть его? Ведь Вадим много знает, и может быть полезен…

Мы поднялись на три ступеньки вверх. Вадик толкнул ещё одну витражную перегородку. Мы вошли в пустую, чистую комнату, залитую жемчужно-белым светом. Восемь дубовых стульев с высокими спинками были задвинуты под длинный стол. Окна закрывали плотные жалюзи, и улицы точно ничего не было видно. В комнате отдыха — духмяной, просторной, бревенчатой — не оказалось больше никакой мебели.

Но, видимо, в ней и не нуждались двое мужчин, которые с огромным интересом уставились на меня. Один из них сидел в торце стола — молодой, интересный, с влажной бородкой, в белоснежном махровом халате. На волосатой его груди красовалась платиновая цепь с крестом. Я облилась холодным потом. Ужас, не надела крест Дайаны! А ведь она — верующая. Но почему-то никак не могла это сделать. Казалось, что в этом случае обязательно погибну. А так, может быть, пронесёт.

Справа от хозяина устроился блондин лет тридцати, с низкими тёмными бровями. Он был круглолицый и основательный, тоже в банном халате. Вот и мой брательник Эдик — просим любить и жаловать! Ничего себе, охранник. За таким, как за каменной стеной. Мускулы ворочаются под халатом. Ребро ладони заточено, как топор. Каратист, блин, никуда не денешься. Ладно, что уж точно не полезет — чай, сводный брат. Ковьяр не производил впечатление сексуально озабоченного. Значит, надо опасаться только Гуляева. Остальные, скорее всего, побоятся меня трогать.

Перед каждым из мужчин стояла высокая хрустальная кружка с тёмным пивом «Афанасий». Эдик улыбнулся по-домашнему, спокойно и доброжелательно. Он вышел из-за стола, обнял меня, поцеловал в щёку сухими крепкими губами.

— Вот какая ты, сестрёнка! Папа и говорил — красавица. Но я не думал, что до такой степени! Знакомься, это мой хозяин — Никита Зосимович…

Ковьяр вежливо наклонил голову. Я не знала, что делать — приседать или вставать на колени. На сей счёт гай мне инструкций не давал. Значит, можно было поступать на своё усмотрение.

— Очень приятно, — прошелестела я, и глаза сами наполнились слезами. — Дайана Косарева…

— Не бойся, тебя не съедят, — успокоил Эдик.

Я наткнулась на взгляд Ковьяра — не столько учтивый, сколько равнодушный. Хозяин лишь терпел меня. И вот тут я поняла, что долго возиться со мной он Эдику не позволит. «Братишка» взял меня за левую руку. Он уже успел заметить, что мои часы показывают пять. А на самом деле — уже около полудня.

— Смотри, сестричка, время по этим часам!

Эдуард ловко снял с моего запястья китайские электронные часики. И надел такие шикарные, что у меня перехватило дыхание. Они были круглые, на браслете, полностью золотые. И сам Эдик носил похожие — только намного больше моих.

Далее он полез в карман висящего на крючке малинового пиджака, достал оттуда коробочку. Вынул кольцо с совершенно прозрачным бриллиантом. Потом не удержался и похвастался:

— Такие «котлы»*, как у меня, носит Плачидо Доминго. А твоё колечко — единственная во всем мире, разовая модель от Картье.

Эдик меня за руку, стал рассматривать кольцо. Я особенно не волновалась, потому что маникюр сделала точно под Дайану. Ногти накрасила её лаком. Да и форма рук у нас примерно одинаковая. Перед появлением Гуляева я надела «маркиз» с бирюзой — любое украшение мачехи Косарева. Оказывается, в подаренном мне кольце присутствуют три вида золота — серое, розовое и жёлтое. А браслет часов из семи звеньев напоминал кирпичную кладку. В заводную головку был вмонтирован сапфир, циферблат держался на золотых винтиках.

— «Высшая линия»! — продолжал хвастаться Эдик.

Наверное, он ждал, что я упаду в обморок. Но Дайана не упала бы. Вряд ли она оценила бы подарки даже так, как я.

— Все экземпляры одиночные. Больше таких нигде не найдёшь!

Я, любуясь кольцом, мельком посмотрела на ноги Косарева. Он был обут в шлёпанцы белого цвета, на пробковой подошве, с антилоповой стелькой. После бани — в самый раз.

Никита Зосимович вышел из-за стола, и мне почему-то стало смешно. Ну, конечно, не идут невероятно дорогие часы фирмы «Alexander» к махровому халатику до колен и синим тапкам для коррекции осанки. Но волосы у хозяина отличные — каштановые, волнистые, не нуждающиеся в укладке. Конечно, с одеждой у него проблем нет. Такие господа живут по принципу: «Три вещи у мужчины должны быть на уровне — причёска, ботинки и часы».

Я даже не знала об этом, но оценивала мужчин именно по таким критериям. И обязательно — чтобы курил дорогой табак, был обходительный и аккуратный. Я вспомнила, что Гуляев также уделяет внимание «ходикам». Немного погодя узнала и марку — «Chopard». Но случилось это при жутких обстоятельствах. Но развязка произошла чуть позже.

А пока Эдик смотрел на Никиту Зосимовича. Тот, отвесив мне бездушную, но ослепительную улыбку, постучал пальцем по своим часам. Косарев пригладил тугой блестящий чуб.

— Ну, Дая, некогда мне сейчас с тобой заниматься. Познакомлю с друзьями за ужином.

Эдик не спрашивал о родных и знакомых. Отец и мачеха погибли. А всяких хиппи и наркоманов, а также непризнанных художников и музыкантов, с которыми водилась Дайана, Косарев знать не мог, да и не хотел.

— Вадим тебе покажет комнату. Иди, отдохни. Думаю, что ты будешь довольна. Не обижайся на меня — дел много.

Я не заметила особого интереса к своей персоне. Эдуард Косарев вёл себя так, как и должен был вести при встрече с настоящей сестрой. Он ни в чём не сомневался и не желал ничего знать обо мне. В голову пришла нехорошая мысль, что Эдик пытается дорогими подарками откупиться от сеструхи. Возможно, проверять меня он не станет. Просто не подпустит к своим тайнам.

Зачем ему посторонний человек, непонятно откуда взявшийся. Да и хозяин недолго будет соблюдать этикет. Конечно, у Гая другого выхода не было. ФСК использовала даже самый малый шанс. Но, похоже, тут не выгорит. Не такой Ковьяр болван.

Гуляев ждал в нижнем холле. Эдик приказал отвести его сестру в комнату и тут же с видимым удовольствием смылся. Так он дал понять, что разговор пока закончен. «Братец» может начать дарить каждый день по безделушке от Картье, но меня Прохор Прохорович не за этим сюда посылал. И как докажешь ему, что впрямь не имела возможности добыть нужные сведения?…

— Дайана, тут недалеко. Пойдём.

Вадим снова чисто символически взял меня под руку, повёл по лестнице, устланной дымчатой дорожкой — на второй этаж. В самом конце коридора для меня оказалась подготовлена целая квартира. Там я нашла свои эквадорские розы. Они стояли в огромной хрустальной чаше. Жилище оказалось оснащено по последнему слову техники. Были тут даже посудомоечная машина и кварцевая плита. Конечно, был здесь и роскошный телефон «Премьер» последней модели.

Неслышно ступая по чёрному паласу своими шнурованными ботинками, я подошла к двухэтажному столику на колёсах. Там разместилась видеодвойка «голубой бриллиант» и четырёхголовочный магнитофон. Вадим достал ключ, открыл бар. Там, между зеркальными перегородками, стояла чёртова уйма бутылок — одних ликёров восемь сортов. Я с удовольствием увидела свой любимый «Курант».

Потом осмотрела санузел, облицованный плиткой топазового тона. Двери были из лиственницы, а ручки — из чёрного пластика с отделкой под золото.

— Сауна-печка с комплексом камней есть на первом этаже, если нужно. — Взгляд Гуляева выражал готовность сопроводить меня и в сауну.

— Не сегодня, — дипломатично отозвалась я, усаживаясь в мягкое кресло апельсинового цвета.

Весь гарнитур состоял из одного такого же кресла, дивана, двух пуфиков и чёрного полупрозрачного журнального столика, на котором стояли мои розы. Пусть Вадик на что-то надеется. Можно будет потом с ним кашу сварить. Главное — не продавать себя дёшево.

— Шкаф здесь встроенный. — Гуляев продемонстрировал, как открывается дверца. Сама бы я его никогда не нашла. — Ладно, я пойду, а ты отдыхай. Закройся изнутри. Надо будет чего — нажми звонок у двери. Придёт горничная.

Вадим немного задержался у порога, посмотрел на меня и ушёл.

Несмотря на то, что глаза закрывались сами, я поплелась в ванную. Там негнущимися руками стащила с себя одежду, залезла под душ. И только тогда вспомнила, что не заперла дверь. Лишь бы не забыть, когда выйду — так всё же безопаснее.

После того, как выключила воду, завернулась в длинный махровый халат цвета слоновой кости, накинула на голову капюшон. Потом всё-таки заперлась, вернулась к постели. У меня едва хватило сил снять покрывало и взбить подушки. Ни о какой просушке феном не могло быть и речи. Я как бы получила наркоз — без видений и пробуждений. Мой организм желал набраться сил и отдохнуть.

За стеной кто-то был. Там слышались шаги, и тихо пел магнитофон. Засыпая, я разобрала слова: «Плачь, скрипка моя, плачь, расскажи о том, как я тоскую…»

7 октября. Званый обед оказался долгим и скучным. На меня крутая владивостокская «братва» в смокингах не обращала никакого внимания. Как я и предполагала, перед выходом к гостям Эдик подарил мне бриллиантовое колье и такой же браслет — «чтобы не ударить лицом в грязь».

Я рисовала лицо два часа, примеряла новые драгоценности. В конце концов, кажется, достигла совершенства. Никудышная я разведчица — никак не могу привыкнуть к местному времени. Да ещё, как назло, заболела грудь. Из соска пошла гнойная дрянь с кровью.

Пришлось, вместо светлого, надеть чёрное вечернее платье фирмы «Max Mara». Оно было короткое, с высокой линией талии, из вискозы с шифоном. К платью подобрала чёрные же замшевые босоножки с прозрачной сетчатой вставкой.

Когда танцевала сначала с Эдиком, а потом с Вадиком, морщилась от боли под мышкой. Хотелось разреветься, как маленькой девчонке. Вид у меня получился демонический. Сегодня я никак не напоминала всегда расслабленную, благодушную Дайану. Скорее, была похожа на Маргариту, ставшую ведьмой — только на щётке полетать не хватало.

Хорошо, что Эдик совсем не знает свою сестру, а то уже почувствовал бы неладное. Несколько раз он покосился на мои нарочито исколотые руки. Наверное, соображал, сколько же я привезла с собой наркоты, раз до сих пор не прошу.

Сегодня утром Гуляев, затянув свой атлетический торс в нежно-сиреневый адидасовский костюм, повёл меня в собачий отель, а оттуда — в заповедник. Его белые кроссовки неслышно ступали по опилкам и опавшей пихтовое хвое. Заповедник начинался сразу же за изгородью коттеджа. В комнате отдыха я вчера приметила бульмастифа Жана. Он производил яркое впечатление — громадный, светло-бежевый, с чёрной мордой и красными свирепыми глазками. Пёс лежал под столом, у ног Ковьяра, и неприязненно косился на меня.

Вообще-то я собак не боюсь, но при виде Жана меня прошиб холодный пот. А утром Жан не обратил на меня ни малейшего внимания, когда мы повстречались в отеле. Он даже не соизволил повернуть башку в мою сторону.

Мы с Вадимом вышли за бетонный забор через металлические ворота. Как оказалось, собачьим отелем Ковьяр и Косарев называли обыкновенную псарню. Поверх забора змеилась колючая проволока под током. На вышках торчали охранники, оберегающие, заодно с собаками, и Никиту Зосимовича. Двор и псарня освещались прожекторами, которые постоянно двигались. Всё это делало усадьбу Ковьяра похожей на концлагерь.

Мы прохаживались вдоль зарешеченных вольеров, разглядывали разнообразных псов. Они оглашали округу лаем, рычанием и визгом. У каждой собаки имелась конура площадью в три квадрата, причём с паровым отоплением. Нас приветствовали вожатые, повар, ветеринар и парикмахер, которые демонстрировали своё умение.

Особенно мне понравилось, как остригли, завили и даже побрызгали одеколоном белого пуделя. Довольная собака долго виляла хвостом с кисточкой. Через минуту после окончания стрижки меня позвали пощекотать нервы. Маленькой пекинесе делали кесарево сечение. Само собой, под наркозом. Извлекли трёх щенков — двух сучек и одного кобелька.

Настал черёд демонстрировать своё мастерство повару. И тот при нас с Гуляевым играючи наготовил кучу блюд для собак. Кроме корма «Чаппи» и костей, они жрут рыбу, молоко, кефир, творог, яйца и сметану, овощи, каши.

Пока мы бродили по псарне, а потом — по зоопарку, я ругала себя последними словами. Чувствовала, что не смогу работать против людей, которые так приветливо, по-доброму ко мне относятся. Любой шпион — человек без сердца. Мне казалось, что, заложив хозяев, обижу и милых собачек, так задорно махавших мне хвостами.

Здесь были щенки чёрного и коричневого далматинца, боевые крепыши — щенки немецкой овчарки. Тут же сидела и их мать. В соседнем номере помещалась ротвейлерша. В другом ряду тявкали той-пудели и тойтерьеры, трясли висячими мягкими ушами кокер-спаниели. Кажется, я лицезрела все породы, которые только знала — включая бультерьеров и «питов». К этим я поостереглась подходить даже при условии, что они сидели в клетках.

— Кроме собачьих, мы проводим ещё и кошачьи бои, — сообщил Гуляев, когда мы покидали гостеприимную псарню.

Я даже раскрыла рот:

— А что, кошки дерутся?!

— Ещё как! Специально дрессированные боевые коты. Хозяин всегда идёт впереди моды.

Гуляев шагал сзади меня по тропинке и говорил без умолку.

— Погоди, через год-полтора начнут на котов ставки делать. Собаки приедятся, захочется чего-то новенького. Котов лучше дрессировать не породистых, а серых-полосатых. Они очень злые и изобретательные. Дая, вот здесь другие звери, тоже в клетках. Не бойся. Зоопарк этот хозяин купил у государства, когда стало животных нечем кормить. Хотели уже усыпить, а хозяин спас, привёз всех сюда. И вот — живут…

С утра было холодно. Поёживаясь и дрожа, я осторожно шла мимо клеток. На какой-то момент совершенно забыла о том, что нахожусь не в Москве, а рядом со мной — не братья и Липка. Столичный зоопарк находился неподалёку от нашего дома, и особых проблем с посещением не было. Сначала мы выбирались туда всей семьёй, потом — с мамой. И, наконец, одни…

Я подолгу не могла расстаться с животными, которых спас Ковьяр. Например, с пятнистым оленем, изюбром, косулей, кабаргой. Сквозь густую сетку изучала лося и кабана. Несмотря на кажущееся благополучие, они выглядели грустными. В неволе тошно, даже если хорошо кормят. Уссурийский тигр, леопард и волк больше испугали меня, чем растрогали. Остальные клетки промелькнули перед моими глазами, будто я проехала мимо на машине. Кажется, там были енотовидная собака, уссурийский кот и маньчжурский заяц.

Вот зараза — кажется, у меня ползёт температура! Теперь уже задёргало обе груди. Я сказала, что досугом очень довольна, но неважно себя чувствую, хочу прилечь. Я должна успеть восстановиться к торжественному ужину. Эдик, правда, называл это мероприятие обедом. Гуляев торопливо кивнул и отвёл меня в коттедж. От завтрака я отказалась — опять тошнило.

Я наглоталась антибиотиков, но боль лишь нарастала. Что тут делать, было непонятно. Закрылась в ванной, попробовала сцедить остатки молока, но вместо него выдавила кровь. Об этом ни в коем случае не должны были узнать Ковьяр. Косарев и Гуляев. Иначе может возникнуть вопрос — а Дайана ли я вообще?

Наверное, я повредила груди, когда экстренно их засушивала, и теперь повышается температура. Мне так худо, что боюсь потерять сознание. Можно свалить на смену климата, на простуду, на лихорадку — лишь бы не выплыла главная причина. Врач на этой вилле — человек Прохора Гая. Я должна буду сказать ему пароль.

Но вся проблема в другом. Врача я должна вызвать, если получу хоть какие-то новые сведения о Ковьяре. Например, куда он в ближайшее время собирается ехать. Доктор приедет за информацией и узнает, что я просто расклеилась, так и не приступив к выполнению задания…

А потом я давилась, глядя на ломящиеся от снеди столы, на батареи всевозможных бутылок. С трудом скрывала отвращение ко всему, что нужно было жевать и глотать. Совершенно не понимала, как раньше могла что-то есть. Поджаренные мидии, салат из авокадо, форель с маслом под винным соусом, шницель из телятины с яйцом и сыром «Пармезан», итальянский десерт…

Ё-моё, за что мне это наказание? Никогда не ела ничего похожего на итальянские кушанья, и теперь не пришлось. Я пила лишь воду со льдом и думала, что пропала окончательно. Мне нужно делать уколы. Может быть, даже операцию. Но как всё скрыть от Ковьяра и его людей? Я ещё могу позволить себе невыполнение задания. Но провал — никогда!

Под вечерним туалетом на мне надето раздельное боди кружевного плетения. Оно сильно давит на живот и бёдра, не говоря уже о груди. Мне кажется, что вся кожа болит, кричит, отталкивая престижную синтетику, и просит мягкого хлопка…

Знаменитые приморские бандиты оказались вовсе не такими страшными, как про них говорили. Или боль притупила мои чувства? Ясно, что Никита Зосимович при мне не станет говорить ни о чём важном. Он лишь один раз вскользь заметил, что брат займётся устройством моей судьбы лишь после их возвращения из весьма ответственной командировки. И случится это минимум через две недели. А мне придётся пожить здесь, под охраной. Никто меня не побеспокоит.

Голос у Ковьяра тихий, речь правильная. Сам он похож на молодого учёного, дорвавшегося до светских приёмов. Никогда не подумаешь, что это — один из главарей мафии. Эдик — неплохой парень. Он явно за меня переживает. Видит, что сестра заболела, и винит в этом себя. Как же — приехала, и сразу слегла!

— Слушай, Дая, не стесняйся, — тихо сказал он. — Тебе «доза» нужна?

— Да нет, у меня жар.

Язык плохо слушался, в горле пересохло. И это несмотря на то, что я минуту назад выпила большой бокал минеральной воды.

— Тогда поднимайся к себе. Я доктора позову, а перед гостями извинюсь. Климат у нас, конечно, дрянной. Не зря сюда каторжных ссылали…

Косарев растерянно моргал. Он был похож на школьника, не выучившего урок.

— С непривычки можно любую заразу подцепить. Малярии у тебя никогда не было?

— Нет. — Я рада была убраться к себе. — Думаешь, она?

— Болота тут поганые, так что нельзя исключать. — Эдуард потрепал меня по горячей щеке. — Да, ты вся плавишься, подруга! Иди в постель, а я врачу позвоню. Хозяин поймёт. С кем не бывает?

Я не торопилась покидать зал со сводчатым потолком, где сегодня собралась вся приморская «малина». Ещё немного послушала трёп Ковьяра и его гостей. Но, конечно, зря. Свои главные вопросы они решали не в присутствии посторонних. Сейчас хозяин, попивая виски с содовой, рассказывал, как был в Лондоне. И там узнал, что говорит по-английски с американским акцентом.

Оказывается, настоящий английский русскому человеку не усвоить. Сленг так и липнет к мозгам, будто варенье. Британия — это не Штаты, где прямо около трапа самолёта начинается мигрень. А туманный Альбион — умиротворение и спокойствие. Жизнь, похожая на неяркое осеннее солнышко. Там тепло и уютно на душе. Англичане столь невозмутимы, что неловко чувствуешь себя, даже поздравляя их с несомненным достижением в жизни. Например, с крупным карьерным успехом. Британцы наплевательски относятся к победам и поражениям, считая, что с ними ничего особенно не произошло.

Ковьяр и сам не ахти как переживал, попусту нервные клетки не тратил. А в моих больных ушах каждое его слово ворочалось, как заползший ненароком жук. Я зажала ладонями голову, страдальчески сморщилась. Проклинала в душе и себя, и этих бандитов, которых мне никогда не расколоть.

Ещё немного послушала Ковьяра и решила, что англичане — не такие дураки, как здешние чиновники из ОВИРа. Порядочным людям десять лет жизни скостят, а такого зубра, как Ковьяр, пропустят через несколько собеседований. Исследование британских спецслужб под названием «Проект Иван» показало, что российской мафии в Англии нет. А если бандит из Владивостока проведёт на остовах пару-тройку недель, не причинив никому вреда, так и Бог с ним.

Надо будет передать Гаю, что Ковьяр недавно был в Великобритании. А вот с какой целью, выяснить не удалось. Кроме того, хозяин с моим «братом» опять куда-то собираются. Скорее всего, за кордон. Для первого раза неплохо было бы определить пункт назначения. Спрашивать напрямую опасно. У Гуляева тоже не разживёшься информацией. Его мой интерес может насторожить. А вот если как бы ненароком узнать, куда они поедут, будет здорово. И пусть Гай сам работает в том направлении — у него больше возможностей.

Никита Зосимович весело болтал о лондонских проститутках, поглядывая на меня куда приветливее, чем вчера. Видимо, сказались обильные возлияния. Кроме того, мне показалось, что хозяин и меня принял за жрицу любви. Из сахарных уст Никиты Зосимовича я услышала, что в Лондоне русские путаны не практикуют. Там навалом немок и скандинавок, а также уроженок Таиланда, Филиппин и стран Карибского бассейна.

Ковьяр назвал полным блефом слухи о повальной скупке «новыми русскими» лондонской недвижимости. А вот деньги наши соотечественники там отмывают. Хозяин говорил таким тоном, будто и сам «прачкой» не был, и их услугами не пользовался. Создавалось впечатление, что Никита Зосимович ездил в Лондон, чтобы посетить дорогие магазины. Дескать, эти торговые точки англичанам не по карману, вот и звучит там сплошь родная речь. Правда, забегают туда и американцы.

Ничего похожего на нью-йоркский Брайтон-Бич Великобритания не породила. Русских ресторанов мало, газет — и вовсе парочка, не более.

Потом Ковьяр вдруг обратился лично ко мне:

— Дая, в Англии сейчас другая мода. — Он осуждающе оглядел моё чёрное платье. — Я понимаю, у тебя траур, но нельзя же пеленать себя смолоду в мрачное. Сейчас популярны «цитрусовые» цвета — ярко-жёлтый, сочно-зелёный и оранжевый. Если хочешь одеться скромнее — серый и беж. Прими к сведению…

— Обязательно приму… — Я не знала, как к нему надо обращаться. — Очень благодарна вам, Никита Зосимович. Обязательно учту.

В пиршественном зале было, на что посмотреть. Рекой лились французские, португальские, испанские, южноамериканские и греческие вина. Почему-то мне официант постоянно подливал американскую водку. Из Англии Никита Зосимович привёз моду на званые ужины. Сейчас он пытался сделать обычную попойку похожей на аристократическую тусовку.

Кружевные скатерти раскинулись во всю ширь столов. Салфетки с вензелями неизвестно чьей фамилии парили над блюдами и бокалами, как паруса регаты. Прислуга заполнила коттедж под завязку — по одному официанту на каждого гостя. Хозяин приказал рассадить гостей «по интересам», но меня позвал к себе под крылышко.

К итальянским блюдам Ковьяр добавил английские, которые полагалось вкушать на званых ужинах. Это были: зажаренная телячья нога, сырное суфле, цыплёнок под тайским соусом, малиновое желе с взбитыми сливками. Последнее кушанье оказалось плодом фантазии поваров Ковьяра. Кроме того, хозяин сменил всю посуду на серебряную и фарфоровую. Из каждой поездки за границу он привозил редчайшую посуду.

Мы пили кофе из чашек сервиза «Величественный» от фирмы «Линда». Я с трудом глотала любимый некогда напиток. Меня едва не рвало. Конечно, надо уйти и не досаждать хозяину своим присутствием. Всё равно он будет говорить со мной только о тряпках и французских тарелках.

Фарфора, конечно, более чем достаточно. Он отделан серебром, золотом, перламутром. Над столами мерцают свечи, благоухают цветы. У меня текут слёзы от блеска кобальтово-золотых супниц и громадных тяжёлых поварёшек. Я окончательно запуталась в многочисленных вилках, бокалах, стопках и рюмках, а также в вещицах из богемского фарфора.

Никита Зосимович предложил мне выбрать, какой из сервизов я хотела бы получить в подарок. Смешно, конечно, но я начала всерьёз приглядываться к серебряному, за двенадцать «лимонов»*. Скорее всего, вместо сервиза я от Ковьяра получу пулю, но помечтать никогда не вредно.

— Никита Зосимович, можно мне вас оставить?

— А в чём дело, Дая? Тебе скучно? — Хозяин поднял густые брови с изломом.

— Нет, у меня температура.

Я лепетала, боясь, что Ковьяр заинтересуется моей хворью. Но он, церемонно пожелав мне скорейшего выздоровления, с удовольствием повернулся к своим дружкам и занялся деловыми переговорами. Эдуард взял меня за руку и, как маленькую, довёл до квартиры. Он сказал, что, если жар не спадёт к утру, мне пришлют врача.

Едва Косарев ушёл, я, не закрывшись изнутри, поплелась к холодильнику. Достала оттуда пакет яблочно-сливового сока, открыла его и жадно припала к краю. Я выпила целый лир — почти не переводя дыхания. Неужели доктор придёт только утром, а всю ночь я буду мучиться? От такой боли и озноба можно умереть. А зачем? Ведь должен же быть смысл в трудах Прохора Гая, в моих усилиях. Иначе зачем мы потратили столько времени и, возможно, денег?…

Первый раз мастит у меня был в Питере — сразу после рождения дочери. Арина вылечила меня уколами. А перед этим пришлось сцеживаться — подолгу, с дикой болью. Тогда это было необходимо, и сейчас тоже. Может быть, полегчает? Вообразив, что придётся перетерпеть, я заранее разрыдалась. Хотела вызвать горничную, попросить вызвать врача прямо сейчас. Но потом решила ждать до утра.

Сунув под мышку термометр, я улеглась в постель. Кажется, даже задремала. Но, когда очнулась, увидела, что прошло двадцать минут. Против ожидания, жар был не такой уж сильный — ровно тридцать восемь. Жалея себя, одинокую и несчастную, я подошла к окну, всхлипнула. За жалюзи клубилась туманная тьма. От отвратительного самочувствия тоска стала невыносимой.

Чтобы отвлечься, я принялась стаскивать с себя вечернее платье, колготки. Потом избавилась от короткой комбинации, сняла раздельное боди. И увидела, что обе груди распухли, покраснели и растопырились в разные стороны. Как была, голая, я прошла в ванную. Там, закусив губу, принялась давить на сосок. Слёзы покатились по щекам, в глазах потемнело. Пол заколебался под ногами. В раковину закапала розовая от крови жидкость с пузырьками.

Я до крови изжевала нижнюю губу, чтобы не заорать. Потом взглянула в зеркало и увидела зарёванное, испуганное лицо. Подумала, что больше не могу сцеживаться. Сейчас поставлю холодные компрессы… Или нужны горячие? Достану-ка я ледышку из холодильника. И найду такое положение в постели, чтобы приглушить боль, дурноту…

— Сколько времени твоему младенцу, Дайана?

Вадим Гуляев стоял в дверях, пьяный вдрабадан, озабоченный и решительный. Я, наверное, взглянула на него с ужасом, потому что охранник захохотал.

— Не бойся, Эду не скажу! Куда дела плод грешной любви? В роддоме оставила или к чужим дверям кинула?

— Это поздний выкидыш был, — нашлась я. — А молоко уже пришло. Он умер, его нет. Зачем я буду Эдику говорить?

Этот вариант мы с Гаем, разумеется, не прорабатывали. Пришлось сочинять на ходу.

— Он ничего и не узнает, если мы договоримся…

Гуляев облизывал губы и весь дрожал. Я вдруг вспомнила, что стою перед ним совершенно голая.

— Ты меня не дури, девочка, — продолжал Вадим, поспешно раздеваясь. — Я ведь женат, у меня детей двое. Как выглядит грудь кормящей женщины, знаю. Так вот, подруга… Никакой это не выкидыш. Ты кормила младенца, причём уже несколько месяцев. Кто у тебя, сын или дочь?

— Да нет у меня никого! — От жара и боли я постепенно зверела. — Что ты ко мне прилип? Какое тебе-то дело, даже бы я и родила? За своей женой смотри, а я и так обойдусь…

— Это ведь ещё не всё, Дайана… — Теперь мы были оба голые. Гуляев, крадучись, приближался ко мне в полной боевой готовности. — Или как там тебя на самом деле…

Я остолбенела. Ноги как будто приросли к полу. Откуда он знает? Так быстро… И сказал ли Ковьяру с Косаревым? Надо выяснить, что именно натолкнуло Гуляева на эту катастрофическую для меня мысль. А потом как быть? Отдаться ему здесь или поступить по-другому?…

— Ты проспись, придурок! — грубо сказала я, пытаясь выглядеть спокойной. — Крыша уже съехала от пойла. Как только хозяин это терпит? Охранничек тоже, мать твою!..

— Ты давай, топай в койку, хромосома простецкая! — усмехнулся Вадим, протягивая ко мне руки. — Я дверь-то запер, чтобы никто не мешал нам получать удовольствие. По крайней мере, мне…

Да, похоже, без последствий здесь не обойдётся, решила я. Надо бы его пистолетом завладеть, который под одеждой, в кобуре. Так попробуй, сунься в ту сторону! Сразу сгребёт в охапку и затрахает до потери пульса. С больной-то чего не справиться? Откуда он знает, что я — не Дайана?… А «хромосома» — на блатном жаргоне девушка. Все эти слова я изучила давно. Ту главное — выиграть время, а потом включить подсознание. Как учил Гай…

— Ты думаешь, я зря тебя к зверям таскал? — Гуляев поднял меня на руки и понёс к постели. — Проверял я, поняла? Сестра-то Косарева очень кошек боится. Ну, до обморока прямо. Об этом и его отец, и мачеха говорили. К врачам водили девчонку, да всё без толку. Ненормальная она какая-то. А ты сегодня кисок с удовольствием гладила, помнишь? Дурь эту родители от всех скрывали — на сторону и не ушло. Ты и не знала, что надо их бояться…

Вот это я понимаю! Кабы знать, где упасть… Как Прохор Прохорович не выяснил про этих кошек? Уж я бы изобразила тихий ужас. А теперь что делать? Ведь для Косарева произвести генетическую экспертизу — раз плюнуть. И уж там-то точно выяснится, что я — не родственница Эдуарду. Конечно, можно погрешить на измену покойной мачехи Косарева, которая пригуляла ребёнка не от его отца. А я. мол, ничего не знала. Но вот от кошек уже не отвертишься.

— Ты не дрожи, соска*! — торжествующе сказал Вадим. — Мне даже всё равно, кто ты такая. Будешь меня любить — скрою всё от хозяина. Нет — пеняй на себя. Он только с виду такой добрый. А на самом деле — зверь. Он уж тебе язычок-то развяжет…

Я вспоминала свою схватку с Игорем Диомидовским в борделе мадам Марины Носковой. И понимала, что тот номер здесь не пройдёт. Мощный бронзовый торс Гуляева блестел при свете люстры. Железные объятия дробили нежные женские косточки. И член уже входил в моё лоно.

Дверь он запер, козёл, и никто не помешает. Гуляев тут почти самый главный. Вряд ли кто-то посмеет встать ему поперёк дороги. Разве что Ковьяр с Косаревым, но они сюда не придут. А если бы и пришли?… Вадим тут же выложит им про кошек. И тогда — прощайте, товарищи!

Да, конечно, дело дрянь. Надо срочно включать подсознание. С этим гоблином мне не справиться. Он ещё раньше говорил, что жрал концентрат М-100 для наращивания мышц, тренировался на «Ровермане». Кроме того, запросто жонглировал гирями. Вот сейчас и начнёт раскладывать меня, забавляясь, как с тряпичной куклой. Вот уже он задвигался, тяжело задышал надо мной, обдавая перегаром. Пьяные глаза его осоловели.

Как говорил Гай? «Нет оружия — сражается тело. Бессильно тело — в бой вступает сознание. Гаснет оно — спасает тебя подсознание…» Ага, хватку ослабил, дядя Сарай. Думает, что сломал меня — физически и морально. Такое обвинение предъявить — любая скиснет. Но только не я, уж увольте! Мне ещё дочку надо вырастить, сестру с братьями поднять…

Я нежно взяла в руки потную голову Гуляева. И вдруг внезапно, неожиданно для себя самой, своими острыми ногтями ткнула ему в глаза — сразу в оба. По моим пальцам тут же потекла кровь. Истошный вопль мачо я приглушила, сунув его лицом в подушку. Потом выскользнула из-под него, оглянулась. На всякий случай, ударила его статуэткой по затылку и запихала в рот край одеяла.

Вот и славно, что он запер двери. Теперь никто не войдёт. Все подумают, что тут в постельке кувыркаемся. А я тем временем найду оружие. Гуляев всегда носил «волыну» при себе. Одеваться было некогда, и я бегала по номеру в костюме Евы. Пистолетик нашла почти сразу. Он был маленький, почти дамский. Марку я так и не смогла определить. Да какая разница? Досылаем патрон, взводим курок, и к стрельбе готовы.

На цыпочках я вернулась к постели, схватила Гуляева за волосы, подняла его лицо от подушки. Поняв, что наделала, я выронила пистолет. Глаз — как не бывало. Охранник номер два был без памяти, в шоке. А я чувствовала, что у меня температура приближается к сорока. Насколько приятен, удачен был мой первый сексуальный опыт, настолько отвратительным оказался второй. Конечно, я не собиралась ослеплять Гуляева нацело. Но, раз так получилось, должна этим воспользоваться…

Я ринулась в ванную, к аптечке. Достала нашатырь и поднесла флакон к носу Гуляева. Теперь я знала, что должна его прикончить. В живых оставлять никак нельзя — по многим причинам. Сон, что я видела в самолёте, оказался вещим. Если здесь стоит хоть один «жучок», мне верный конец. Но, может быть, Косарев не планировал прослушивать свою сестру? И я сумею узнать, куда они вскоре узнают? Если, конечно, Гуляев хоть что-то сейчас помнит.

Он застонал, повернул окровавленное лицо. По щекам текли кровь и слизь. Я настаивала на Гуляева пистолет. Дулом ткнула в живот — вернее, под ложечку. Вадим захрипел и забился, как огромная рыбина, выброшенная на берег. Пришлось треснуть его рукояткой пистолета по черепу.

— Слышишь меня?

Жар помогал. Я почти не ощущала страха. Наоборот, поняла — ниндзя оказывались всесильными именно потому, что включали все резервы организма.

— А-а!.. С-слышу…

Гуляев вытянулся, как мёртвый. Я прыгнула на постель, встала на четвереньки. Вернее, на три точки, потому что в правой руке держала пистолет. Из-под пола доносились звуки музыки. Кажется, начался медленный танец, или просто решили послушать диск.

— Я тебе яйца раздавлю, если не скажешь…

Так поступал Озирский с бандитами — не давил, а только грозил. Эта метода была столь действенна, что я решила её применить сейчас.

— Зачем хозяин в Англию ездил? Говори быстро! Зачем, ну?

— А-а-а-а! — Гуляев стонал отрывисто, то и дело набирая ртом воздух.

Чтобы доказать серьёзность своих намерений, я немного надавила коленом.

— З-зак-каз б-брал…

Гуляев мучился так, что мне на секунду стало его жаль. Ведь утром мы вместе смотрели на зверей. Смеялись, прыгая по камням над горным ручейком. Вечером танцевали. И вот… Но ведь он не просто так сопровождал меня, а пытался раскрыть. И раскрыл, надо признаться. Подвели его только похоть и самонадеянность. Он не ожидал от меня серьёзного сопротивления. В любом случае, считал, что справится без труда.

— Какой заказ, Вадик?

Я, еле удерживая пистолет в прыгающей от озноба руке, то и дело оглядывалась на входную дверь. Из-за болезненного жара я начисто забыла о своей наготе. Мы с Гуляевым были страшны, как призраки из подземного царства, вымазаны в крови. В роскошном номере разыгрывался настоящий фильм ужасов. Я повернулась к зеркалу и увидела, что глаза мои горят красным, как у кошки ночью. Может быть, потому Дайана Косарева их и боится.

— Из космоса снимали…

Гуляев лежал неподвижно. Дышал тяжело, но ровно. Судороги лишь изредка пробегали по его тщательно вылепленному телу.

— В Штатах заказывали снимки важных объектов…

Гуляев боялся, что я опять нажму коленкой на его детородный орган.

— Хозяин в Англии для разведки заказы получал… со спутника… Качество классное… В мире — лучшее. Хозяин знает…

— Снимки из космоса хозяин толкает в Штаты?

У меня перехватило дыхание. Про такое Гай мне не говорил. Надо бы разузнать подробнее, а потом передать через доктора. Гуляев мог врать. Но почему-то я была уверена, что он говорит правду.

— Как это всё происходит, а, Вадик?

— Ателье у него… Фирмачи не могут так снимать. Покупают, и — в компьютер…

Гуляев, вроде, так и пребывал в шоке. Боли он уже не чувствовал. Теперь ему, конечно, лучше умереть. Куда он такой нужен хозяину? Вот, веки дрожат в глазницах, как тряпочки. И плачет он — кровавыми слезами. Нет бы помолчать, другую девочку найти — и был бы жив-здоров. Но в этом случае мне пришлось бы очень туго. Недалёкий, самоуверенный враг всегда удобнее умного и осторожного.

— Аппаратура у нас лучшая, длиннофокусные системы… космическая оптика пользуется спросом… Дорого хозяин берёт, но и те не остаются внакладе… Ты ведь всё равно кончишь меня?

Гуляев шевельнулся, и я вскинула пистолет.

— Да, — честно ответила я. — У меня нет выхода. Зачем ты только пришёл сегодня?

— Пришёл, как к нормальной девчонке…

— Ничего себе! — Злость свела мои скулы. — Ты ведь хотел меня сдать хозяину. Якобы я — не сестра Эдуарда. Ты будешь пятым.

— Ты мочила? — прошептал Гуляев.

— Четыре раза, — с некоторой гордостью ответила я.

— Пацифистка, блин… — Он имел в виду настоящую Дайану. — Чья ты?

— Как тебе разница? Твоя жизнь кончена. С хозяином поговорить не удастся.

Я усмехнулась, вытирая пот и кровь ладонью со лба.

— Странно, что нашли фотки лучше, чем в Штатах. У них свои спутники есть.

— Я говорю то, что знаю. Со всех спутников информацией торгуют. Хозяин у англичан узнавал, что им нужно. Не для войны это. В основном — мирная разведка. Весь шарик — на ладони…

Гуляев, который только что лежал без движения, вдруг вскочил, бросился на меня, ориентируясь на голос. После этого ничего не осталось, кроме как выстрелить. Вадим мог реально задушить — из его рук невозможно было вырваться. Пуля попала как раз туда, куда и во сне.

Я свалила Гуляева с постели на чёрный палас. Теперь буквально заливался кровью, катаясь по полу и суча ногами. Видимо, я прострелила ему подвздошную артерию. Кровь била фонтаном.

— Ты, говнюк! Куда хозяин собирается ехать?

— С-сидн-ней… — прохрипел Гуляев. Музыка под полом стала громче.

Я вложила ствол пистолета в ухо Вадима и выстрелила ещё раз — чтобы не мучился и не орал. Нас вполне могли услышать — хотя бы горничная из коридора. Потом пистолет выпал из моих рук. Я Грохнулась без сознания около тела Гуляева. В дверь уже стучали. Но я реально не могла ни встать, ни одеться.

10 октября. Эдик Косарев сидит у моей постели. Он наблюдает, как я сплю, просыпаюсь. Поворачиваю голову. Удивительно, но он жалеет меня. Возможно, Гуляев сильно наступал ему на пятки, и теперь охраннику номер один стало легче жить. Но законом для него было и остаётся распоряжение Ковьяра.

Мне второй день подряд колют антибиотики. Температура упала, грудь перестала болеть. Она как бы онемела. Эдик поит меня чаем с лимоном из простой кружки. Поскольку вот рту пересыхает постоянно, «братцу» то и дело приходится кипятить чайник. Сегодня он должен сообщить мне решение хозяина. Тот не пожелал более видеть меня в коттедже.

Только отчаянное заступничество Косарева уберегло меня от частной тюрьмы Ковьяра. Это такое мерзкое заведение, о котором во Владике ходят легенды — одна страшнее другой. На хозяина не произвели впечатления доводы Косарева относительно того, что я защищалась от насилия. Конечно, Дайана — не ангел, но всё же и не шлюха помойная. Оказывается, Гуляев отправился ко мне тайком от Эдика.

Потом оправдания еле-еле пищала я сама. Ковьяр выслушал меня с каменным лицом и удалился для вынесения приговора. Косарев заметил, что Вадим был жесток с женщинами, и вполне мог довести до озверения. Брат изо всех сил старался спасти меня от частной тюрьмы, да и от государственной тоже.

Он клялся не допустить жестокой расправы. Но наряду с этим пугал меня, рассказывая, что представляет собой упомянутое заведение. Я скорчилась под одеялом. В шёлковой бледно-жёлтой рубашке мне было холодно. А уж от перспективы загреметь в старый обшарпанный дом, что находился в дальнем районе Владивостока, я и вовсе скисла.

Эдик много курил, чесал мощную волосатую грудь под голубой спортивной курткой. Он потягивал виски со льдом и упоённо расписывал устройство частной тюрьмы. Там, под кухней, есть погреб. Дверь держат многочисленные замки. Стены наглухо забетонированы. Арестанты спят на железных нарах.

Попавших в эту каталажку сначала раздевают догола, бьют. Баб, конечно же, насилуют. Потом накачивают водкой с наркотиками, чтобы развязать бедолагам языки. Мне эта перспектива совсем не улыбалась, благо рассказывать было чего.

— Эдинька, я не должна была защищаться? — Мой голос звучал жалобно и недоумённо. — Напал на меня, больную. Начал насиловать в крайне жестокой форме…

— Хозяин не верит в такую странную защиту от изнасилования, — спокойно сказал Косарев и развалился в кресле, вытянув ноги едва ли не до моей кровати. — Как ты выколола ему глаза? Неужели пальцами?

— Конечно, пальцами! Гляди, какие у меня ногти! — я пошевелила пятернёй. — Ведь больше и не было ничего…

— Косарев хмыкнул, кивнул:

— Ладно, это так. А зачем ты дважды стреляла в него? Зачем била каменной статуэткой по голове? Да ещё коленом давила ему на яйца?

— Я плохо помню, Эдинька. Ты же знаешь, что у меня была температура больше сорока, когда нас нашли.

Прекрасно, что мне повезло с «братишкой». Но вдруг и он заподозрит? Тогда тюрьмы не избежать. И вряд ли я когда-нибудь оттуда выйду живой.

— Мне было очень больно, понимаешь? А он полез. Сказал, что, если трахнемся, снимет «ломку». Мол, у него готовые шприцы с собой…

— Не было у него никаких шприцев, = угрюмо заметил Косарев. — Значит, ты в «ломках» была? Уже давала ему за «дурь», что ли?

— Давала один раз. — Я начала «плести семерик», то есть оговаривать сама себя. — Да он и сам взял. И наврал, что у него «кубы» есть. А потом сказал, что в следующий раз принесёт. И опять обманул. Что же мне было делать? Вот и сделала ему «вилку»*. Я его била, говоришь? Может, и била. Уже не помнила себя.

— А почему стреляла? — вскинул голову Эдуард.

— Он сам «ствол» достал, начал мне угрожать. А потом спьяну уронил пистолет на постель. А я взяла — спасаться-то надо. Очень мне охота в семнадцать лет погибать!

Я с трудом выговорила эту цифру, но всё-таки не запнулась. Да Эдику было и не до того.

— Дура ты, сеструха! Сразу себя так низко поставила. Мы вот послезавтра уезжаем, а хозяин велит мне пристроить тебя куда-нибудь. Ты должна самостоятельно жить, деньги зарабатывать. Я квартирку куплю тебе. А большего не жди. Никита любил Гуляева. Я ревновал, а заикнуться не смел. Теперь ещё подумает, что это я через сестру сработал…

Косарев поднялся и улыбнулся — стеснительно, по-мальчишески.

— Ты, главное, знай, что не оставлю тебя. Папке, понимаешь ли, обещал. Можешь и в Москву вернуться — денег дам.

— Я пока здесь хочу побыть. Надоело дома.

Кажется, у меня опять жар, но теперь уже болит горло.

— Не хочешь, чтобы я жила здесь, пристрой куда-нибудь. Но пока дай отлежаться — голова кружится.

— О чём речь! Лежи, выздоравливай. Обед прислать тебе сюда?

— Нет, я только пить хочу. Спасибо.

Про еду до сих пор было противно думать. Когда Эдик ушёл, я свернулась калачиком. Сладкая истома раскачивала мою постель, как волна — утлую лодку. Косарев предложил мне вернуться в Москву, но я не могу поступить так без разрешения Гая, хотя очень хочется. Надо через доктора спросить, как поступить в сложившейся ситуации, после того, как погиб Гуляев, глупо ждать, что меня будут брать с собой в поездки. А, значит, о Ковьяре я вообще ничего не узнаю.

Я изображала из себя прекрасную розу, которая всегда больно колется. Про наркоту придумала удачно. В «ломках» запросто убивают того, кто пообещал «дозу», но не дал. Тот обморок меня спас. Все решили, что испугалась дела рук своих, и потеряла сознание. На самом же деле просто выключился организм после страшного перенапряжения.

После мастита началась нервная горячка. Я знаю, что сегодня хоронят Вадима Владимировича Гуляева. Кажется, даже слышу траурную музыку. Или она звучит у меня в ушах? О причине его смерти никому не рассказывают. Эдик умолял Ковьяра всё скрыть. Хозяин согласился при условии, что меня больше в коттедже не будет.

— Хоть твоя сестра так строго свою честь охраняет, даром кормить её никто не должен. Передай ей это, Эдуард. И поищи такую работу, чтобы пришлась по вкусу…

Я не знаю, что найдёт «братец». Но могу передать в Москву только то, что задание выполнить не смогла. Добиться доверия Ковьяра невозможно — даже и без истории с Гуляевым. Осталось лишь вызвать врача, чтобы сообщить ему насчёт торговли фотографиями по спутников. Кажется, это шпионаж по заказу одних стран против других. Ковьяр берёт с американских спецслужб деньги за съёмки интересующих их территорий. Колумбия, Мексика, Венесуэла, Эквадор тоже почуяли свой интерес. Никита Зосимович доволен работой своего «ателье»! От недостатка клиентов оно не страдает.

Нужно только выяснить, каких поручений больше — военных или гражданских. Но это уже не моё дело. Между прочим, в Москве об этом бизнесе Ковьяра и не подозревают.

Натянув одеяло до подбородка, я покосилось на окно. Оно было розовым от солнечных лучей. Такого света больше нигде нет — только на Дальнем Востоке. Утром здесь красиво — свежо и прохладно. Белый голубь сел на подоконник. Он взглянул на меня красным глазом и стал чистить пёрышки. Я хотела дотянуться до телефонной трубки и попросить, чтобы позвали врача. Но не смогла, и решила сделать это позже.

Наверное, Гай позволит мне возвратиться. Информация о спутниках тоже очень важная. Но мне здесь оставаться нельзя. Слухи могут просочиться в город, и за мою жизнь никто не даст ломаного гроша. Нужно скорее принимать решение. Меня ведь могут куда-нибудь услать. Всё зависит от кого, что прикажет Ковьяр.

Я не заметила, как уснула. А потом вспомнила, что мне снилась полная луна.

11 октября. Всё-таки повезло, что у Ковьяра и Косарева нет детей. В том случае они видели бы груди жены, страдающей маститом. А так решили, что меня до такого состояния то ли защипал, то ли затискал Гуляев. А я рассвирепела и обошлась с ним круто. Вадим ведь пьяный был. С таким легче расправиться. «Кексов»* даже младшие школьники убивают и грабят. А уж я-то тем более могу это сделать.

«Ломка» всё спишет. Правда, сумасшедшую сестру Косарева Никита Зосимович у себя держать не станет. И самой мне стыдно — ведь валялась голая, поперёк трупа Гуляева, когда сломали двери. Теперь я не могу даже высунуть нос в коридор. Да и горничная смотрит с откровенным презрением.

Скоро хозяин с Эдиком улетят в Сидней. А я должна добиться, чтобы ко мне прислали именно того врача, о котором говорил Гай. Если я не передам в Москву добытые сведения, Гай опять упустит Ковьяра. Ладно, что горничных тут две. Одна — китаянка, которая не лезет в чужие дела. Она пообещала сварить какие-то местные травы, чтобы я избавилась от инфекции.

Вечером явился деловитый и вежливый Эдик. Он потрепал меня по щеке и сказал, что привёл клёвого «лепилу»*. Такого, что я буду на второй день уже плясать. Оказывается, и он на практике использует древние китайские снадобья.

12 октября. В Москве — крах на бирже. Рубль упал чуть ли не на сто пунктов сразу. Деловой мир Владика лихорадит. Следовательно, брату не до меня — надо всё время быть с хозяином. Вообще-то, паника на валютном рынке случилась одиннадцатого, во вторник. Мы же здесь узнали только в среду.

Я не выключаю телевизор, чтобы труднее было подслушивать. Врач — обворожительный молодой мужчина с явной примесью китайской крови — учтиво улыбается и много курит. Мне пришлось жечь бумажки, на которых я писала свои донесения и отчитывалась о пребывании в имении Ковьяра. Иначе изложить полученные сведения я никак не могла.

Доктор спросил, какая у меня была температура в последнее время. Я назвала условные цифры: 37,6; 38,1; а потом — 35.2. Доктор внимательно осмотрел меня и сказал, что сейчас же выпишет рецепт. Он жестом пригласил меня в постель и пальцем в воздухе нарисовал знак вопроса. Я с трудом нацарапала всё, что узнала о поездках Ковьяра за границу. Сообщила, что послезавтра он отправляется в Сидней.

Насчёт Гуляева решила умолчать, но о предложении Косарева вернуться в Москву сообщила. Всё равно никто меня к их кухне не приблизит, так лучше и не вызывать подозрений. Прислуга у них проверена-перепроверена. Кадров хватает с лихвой. Так что ничего Дайане Косаревой во Владике не светит. Разве что купит ей братец квартирку с видом на бухту Золотой Рог.

Врач принял информацию к сведению, сжёг листочки на зажигалке. Пепел смешал с тем, что остался от сигарет. Потом включил кондиционер и наклонил гладко причёсанную голову, давая знать, что свидание окончено. Моё донесение он переправит Гаю, а через несколько дней сообщит ответ.

Когда доктор ушёл, оставив рецепт для отвода глаз, я вытянулась в постели под одеялом. Надо немного поспать — опять устала. Наверное, Прохор позволит мне уехать отсюда, раз всё равно ничего не получается. Съездила Дайана в гости к Эдуарду, и ей не понравилось. А кому во Владике после Москвы понравится? Это валетом нужно быть — то есть без чердака. Вот девочка и сбежала — всё правильно.

Судя по всему, относительно снимков со спутников я дала важные сведения. Пусть теперь разбираются с этим «ателье». А Гуляев… Эдик не даст меня в обиду. Специально хочет отправить в Москву, чтобы я не мозолила глаза хозяину и дружкам покойного.

В это время в дверь постучали — трижды, частой дробью, как это делал только Косарев. Пришлось со вздохом вставать, надевать пеньюар и идти к двери.

— Ты, Эдинька?

Я уже без труда называла так свинообразного громилу. От вышеупомянутого животного его отличали только неестественно чёрные, будто накрашенные брови. Интересно, когда они вернутся из Австралии, отпустят ли меня в Москву? Ах, блин, там же за мной следить начнут — для того и выпроваживают. Куда поеду, с кем встречусь… Это и ежу понятно. А я-то размечталась! Никуда Гай меня не отпустит, и правильно сделает. Разве что силком выдворят меня в столицу. Тогда придётся жить на Спиридоньевке и мучиться от невозможности посетить свою семью на Звенигородке.

— Я. Открывай, дело есть!

Косарев явно откуда-то приехал. Я только что слышала урчание мотора за окном. Он говорит не зло, но и не ласково. Скорее — равнодушно, как с чужой. Эдуард вошёл в комнату, снял белый плащ, кинул шляпу на кресло.

— Что случилось? — Я опустилась на краешек постели. — Ты же сказал, что сегодня больше не придёшь.

А вдруг узнал, что его настоящая сестра находится на объекте ФСК, а я — подсадная утка? Нет, наверное, какая-то друга причина заставила Косарева снова явиться ко мне.

— Работу тебе нашёл, Дайана, — торжественно сообщил Эдик.

— Работу?!

Я не знала, радоваться или пугаться. У Эдуарда семь пятниц на неделе. То собирался отправлять меня в Москву, то держать взаперти, на квартире. Теперь вот работа. Какая, интересно?

— Ты ведь хотел, чтобы я уехала…

— Я хотел, да хозяин отговорил. У него приятелей тут много — учёных, художников. Так одному из них позарез нужна модель. Говорит, платить будет много. Художник сам колется, так что всегда будешь при «дозе». Шеф обещал ему, Дая, так что отказаться ты не можешь. Себя, да и меня подведёшь под топор.

Косарев, как обычно, развалился в кресле и прикрыл глаза. От него сильно пахло спиртным. Наверное, явился из ресторана. Да и устал, конечно. У них там переполох в курятнике. По телику целый день орут про падение рубля. Получается, что чуть ли не крах всему. Когда в нас танки стреляли, такой паники не наблюдалось.

— Знаешь, что такое боди-арт? — спросил Косарев.

— Знаю, что такое боди, — прикинулась я шлангом*.

— А боди-арт — живопись по обнажённому телу. Лучше фигуры, чем у тебя, не сыскать во всём Владике…

Эдуарда явно сдерживало только то, что он мне брат. Губы его распухли, по лицу потёк пот.

— Станут расписывать тебя, к примеру, под русалку, под Арлекина, под солдатика. Будешь, как манекенщица, показываться знатокам. И той публике, которую художник пригласит на вернисаж…

Косарев так и не открывал глаза. А я зажмурилась, не веря, что всё это происходит со мной. Что я не сплю, и не очнуться мне уже от тяжкого забытья. Меня, голую, разрисуют. И я стану разгуливать между столиками, за которыми сидят бандюги и развратники. Обязательно кто-то остановит, начнёт обсуждать линии и краски, водя пальцем по моему телу. И приятель Ковьяра настрижёт за мою красоту гору «капусты»*.

— Дая, выбора у тебя нет. Хозяин очень гневается.

Косарев медленно поднял веки. Ресницы у него оказались белёсыми. Значит, брови он красил — как гей*.

— Почему-то шеф не разрешил отослать тебя в столицу. Толком ничего не объяснил. Пусть, говорит, пока тут побудет. Дая, не говори никому и никогда, что видела его, была на ужине. — «Брат» приложил палец к губам. — Усекаешь?

— Усекаю.

Мне сделалось по-настоящему страшно. Ковьяр хочет задержать меня во Владике. Значит, подозревает. И надо бежать, бежать, пока не поздно. Любым способом выбраться отсюда в город, и там… Там во всех случаях будет легче.

— Эд, хозяин мне за Гуляева мстит? Так ценил его?

— Я ж говорил — как зеницу ока! — Косарев взглянул на меня как-то по-новому. Взял за подбородок жёсткими пальцами. — Папан говорил, что ты другая, Дайана. И я тебя представляла иначе.

— Какая?

Я старалась вести себя так, как если бы Эдуард был настоящим моим братом. Что бы я сделала? Обиделась? Рассмеялась? Стала оправдываться? Пропустила мимо ушей? Скорее всего, здесь уместно лёгкое недоумение.

— Отец жаловался, что ты — безвольная мечтательница. К тому же, в компаниях пристрастилась к наркотикам. Что-то про истерию упоминал. Но я тогда не думал, что придётся свидеться. Ты всё перед глазами маленькая стояла. Года три тебе было. А потом у нас с мачехой контакты разладились. А папан принадлежал к типу подкаблучников. — Косарев перекрестился. — Грех о мёртвых худо говорить, но из песни слов не выкинешь. Я думал, что ты папин характер взяла. А оказалось — мачехин.

Эдик отпустил мой подбородок, покрасневший от его жёстких шершавых пальцев. Посмотрел на свои огромные золотые часы.

— Дая, художник нас к девяти ждёт, сегодня. Имей это в виду. Дальше я уезжаю. Хочу тебя пристроить, чтобы душа не болела. Фотку твою художнику показали — он от счастья слюной изошёл. Конечно, придётся и его пригреть. Но, папан говорил, ты с седьмого класса гуляешь. Или он чего-то не так понял?

— Ну, допустим…

Я чуть не расхохоталась, представив себя трахнутой в седьмом классе. Папа бы меня к забору гвоздями прибил. А мама моего сексуального партнёра своими руками кастрировала. Она ведь так и не узнала, что я стала женщиной. Может, оно и к лучшему. Ей бы это — как нож в сердце. Ведь я никак не могла выйти замуж за этого человека.

— Только зачем тебе, Эдик, это знать?

— Мне всё равно, если честно. Отец с мачехой очень горевали. Надо же, как ты на неё похожа — прямо даже тошнит. И воля у неё была стальная. Совсем отца скрутила — в бараний рог. Ты тоже будешь так мужиков уродовать.

Я рассматривала костюм Косарева из серой тонкой шерсти. Кажется, от Кардена. Галстук и нагрудный платок, усыпанные горохом цветов российского флага, совсем не шли к нему. Наверное, надо возмутиться, что Эд так пренебрежительно отзывается о моей матери. То есть не моей, а Дайаниной. Я слышала, что она была женщиной властной и скандальной. Могла и засесть у пасынка в печёнках.

Косарев проверяет, моя ли это мать? Ведь скажи он такое про мою родную мамочку, я залепила бы ему по вывеске. И пусть бы потом Косарев меня хоть пристрелил. Но Дайана не стала бы возмущаться — подумаешь, делов-то!..

— Это же надо, как по-разному мы с отцом воспринимали её, да и тебя тоже! Во вздорности мачехи он находил очаровательную женскую эмоциональность. Спесь считал гордостью. Инфантильное поведение называл признаком молодой души…

Косарев шевелил буграми мышц под костюмом и внимательно рассматривал свои ногти. Я кусала губы, пытаясь сделать лицо плаксивым, но не испуганным. Эдуард взял меня сразу за обе руки, шмыгнул носом.

— Ты не обижайся, сеструха. Это — только моё мнение. Я знаю, как тебе тяжко. Отец говорил, что ты глубоко верующая. А ведь ни разу не спросила, где здесь церковь. И креста на тебе я не видел тоже. В тот вечер, когда был убит Гуляев, я решил, что с тебя его сорвали. Но и после, и сейчас ты не надела крест. Не хочешь помолиться, покаяться?

— Нет, не хочу. Гуляев сам во всём виноват. А крест я действительно где-то потеряла. Не хотела приставать к тебе с этим. Думала — сама разберусь…

Я решила надеть крест Дайаны — якобы нашла его среди вещей. Надо сделать это — ради главного дела. Интересно, скажет ли он насчёт кошек?…

— Твои убеждения запрещают тебе ненавидеть обидчика, — назидательно произнёс Косарев. Он поднялся, взял шляпу и плащ.

Я тоже встала с постели.

— Значит, грешна.

Мне с трудом удавалось сдерживать улыбку — такой нелепостью казалась сама мысль о покаянии.

— Мы когда едем, Эд? Мне лицо нарисовать нужно.

— Рисуй до восьми. — Косарев направился к двери. — В девять мы должны встретиться с Веденяпиным. Это — фамилия художника. Постарайся нарядиться так, чтобы произвести на него впечатление. Всегда помни о том, что дело об убийстве Гуляева хозяин замял на условиях твоего полного подчинения. И ещё — сюда ты больше не вернёшься. Веденяпин поселит тебя на своей хазе. Потом подберём тебе подходящий вариант.

Косарев нахлобучил шляпу, натянул белый плащ, будто бы опять собирался на улицу.

— Готовься. Заеду за тобой ровно в восемь. И манатки собери, чтобы мне в дамских трусиках не копаться. Кстати, как ты, выздоровела?

— Вполне. — Я вымученно улыбнулась.

Когда за Косаревым захлопнулась дверь, я стиснула виски ледяными ладонями. Меня опять трясло, как два дня назад. Каждый нерв дрожал — натянутый, как гитарная струна. Я боялась, что хоть один лопнет — и я потеряю сознание. Тогда я не смогу следить за собственной речью и наговорю недозволенного.

Меня разрывали противоречивые чувства. Я радовалась, что попаду в город, смогу уговорить художника отпустить меня погулять. А уж там как-нибудь доберусь до людей Гая, которые живут во Владике. Попрошу спрятать меня, переправить в Москву. Но ведь я могу и засыпаться. Тогда — частная тюрьма, арест за убийство, долгий срок или смерть. Но попробовать стоит — чтобы потом не винить себя в трусости, чтобы не стыдиться перед людьми и собственной совестью…

12 октября (поздний вечер). Я жую круглый сэндвич с ванильной начинкой и пью кофе. В небольшом уютном ресторанчике тепло, мягко светят бра, стреляют поленья в камине. Ужас охватил меня только за этим столиком, словно сидел на соседнем стуле. Я убила пятерых, и только одну родила. Мне зябко и тоскливо.

Но, к моему удивлению, стыда нет. Я доложила руководству о первом, выполненном мною задании. Другое дело, что с домашним доктором Ковьяра мы больше не увидимся. И передать ответ Прохора Гая на мою просьбу об эвакуации он не может.

Эдик заехал за мной, как и обещал, восемь часов вечера. Он даже не переоделся — лишь настроение сменилось на прямо противоположное. Утром благодушный, сейчас «братец» стал злым. Как мне показалось, даже испуганным.

В бронированный «мерс», кроме нас, сели шофёр и охранник. Косарев, как я знала, тоже был вооружён. Очень долго, как мне показалось, мы добирались до города. Когда, наконец, приехали во Владик, там отключили электричество. Лимузину пришлось пробираться к ресторанчику, рассекая темноту светом мощных фар.

Перенасыщенный влагой воздух дымился перед лобовым стеклом. Мне казалось, что мы попали на другую планету. И теперь бултыхаемся на таинственном вездеходе, а за каждым поворотом, в каждой яме нас подстерегает опасность.

Удивительно — краевой центр, здесь есть университет. Туда и пыталась поступить мать Прохора Гая. Имеется филиал Академии наук, несколько институтов, театры, музеи. И — темень, как в глухой деревне. Город весь на сопках; по нему очень сложно передвигаться. Пока доползли до Центрального района, трижды попадали в «пробки».

Наконец, электричество дали, и наши дела сразу пошли веселее. Художник Веденяпин жил где-то на берегу Амурского залива, в своём коттедже. Он приехал на час раньше нас и ждал у входа в ресторан. Когда мы приехали, очень радушно улыбнулся. Мне же было не до смеха.

Этот художник имел внешность типа «козья рожа», хоть и пользовался благами знаменитых дальневосточных курортов — климатических и грязевых. Теперь они стали недоступны подавляющему числу жителей Приморья.

Веденяпин — тощий, с бородкой клинышком, в кожаных штанах и сбитых кроссовках — проходил сквозь стены и двери благодаря своему знакомству с влиятельнейшими людьми края. Он тут же взял меня под локоть, сияя обширной лысиной. Косарев думал о своём и скрипел зубами, будто на лицо ему села муха. Художник приехал на новенькой «Тойоте-Крессиде», о чём и сообщил почему-то мне. Я вежливо улыбнулась и промолчала.

Нас провели за столик, всегда занимаемый Косаревым. Крахмальная чистейшая скатерть пахла лавандой. Я ёжилась, не зная, куда деть руки. Вспоминала тигра, которого, по распоряжению Ковьяра, выпускали на ночь бродить вокруг коттеджа, за забором из валунов. Как выяснилось уже после убийства Гуляева, в зоопарке не было только слона. А вот крокодилов было даже два.

В доме Эдуарда, на берегу Тихого океана, я почему-то не побывала ни разу. «Братец» сказал, что держит бурого медведя, леопарда и лемура. Кроме того, по коттеджу у него летают попугаи — и маленькие, и большие. Они качаются на кольцах, орут, разговаривают и ругаются матом. Косарев вскользь заметил, что тут у всех имеются редкие экземпляры живности, в том числе и змеи. Но лично мне их не показывали даже в зоопарке.

Самое потрясающее известие Эдик выдал, когда официант ушёл сервировать двухэтажный столик на колёсах. Оказывается, покойный Вадик Гуляев держал у себя на вилле бегемота и уйму тропических тараканов. Меня буквально передёрнуло. Гуляев и сам на блатном жаргоне должен называться «бегемотом» — хам, трус и подонок.

Художник Веденяпин тем временем пытался покорить меня своей мужественностью. Он вертел перед моим носом гражданский пистолет Марголина, который годился лишь для самообороны, да и то с натяжкой. Может, про Гуляева он и знает, а вот про предыдущих четверых — ни сном, ни духом. Иначе перестал бы петушиться со своими игрушками, не смешил бы опытных людей.

Хорохорился дядя до тех пор, пока официант не привёз столик. Мы выпили шампанского со льдом, закусила ананасом и приступили к деловой беседе.

— Дайана, ты видишь самого, наверное, интересного человека во всём Владике. По крайней мере, я так считаю.

Эдик болтал механически, а сам думал о чём-то важном. Мне даже показалось, что он влип в серьёзную разборку.

— Уговор нерушим. Саша согласен взять тебя на работу. Трудись прилежно, сестрёнка!

Веденяпина звали, как Меншикова — Александр Данилович. Но, несмотря на свой почтенный возраст, он требовал обращения, как к пацану.

— Если собиралась прокатиться мой счёт, сестрёнка, то зря. Начинай самостоятельную жизнь. Тебе ещё нет восемнадцати, поэтому я и принял участие в твоей судьбе. Будь ты совершеннолетней, я и пальцем не пошевелил бы. А ты ещё и человека убила…

Так, значит, Веденяпин обо всём знает. И, несмотря на это, хочет со мной работать? А если я и его тоже?…

— Хозяин не может отпустить тебя в Москву. Там у Вадима влиятельные друзья. А власть Ковьяра в столице гораздо слабее, чем тут. Я, тем паче, тебя не сберегу…

Эдик лично открыл вторую бутылку шампанского.

— К тому же, я хочу дать тебе шанс, деньги в руки. Мне некогда много думать о твоём будущем. Ладно, Саша, по дружбе, вошёл в положение. Берёт тебя на вакансию, за которую все «тёлки» Владика дерутся.

Мне мучительно хотелось сбежать от Ковьяра и его банды. Но в Москву, как выяснилось, хода нет. Но, может быть, Озирский спрячет меня в Питере? О связи своей мнимой сестры с этим городом Эдик ничего не знает. Наверное, там я смогу отлежаться. Тоска по дочери, по семье заставит меня хоть пешком пройти через всю страну. Нет смысла мне здесь оставаться.

Конечно, зря прикончила Гуляева. Но иначе он бы выдал меня с потрохами. А Эдик-то таков хмырь! В боди-арт, практически в проститутки отдаёт свою сестрёнку. Пользуется тем, что она сиротка, и никуда ей не деться. А от покойных родителей помощи, как известно, не дождёшься.

При встрече Веденяпин преподнёс мне камелии. Официант тут же притащил вазу, украсил цветами наш стол. Художник, хоть и под богему одет, носит часы «Pasha» и перстень их чистого золота. Видно, неплохо гребёт за мазню по голым телам.

Сама я оделась круто — даже Эдику понравилось. На ногах — длинные, выше колен, лакированные сапоги. Каблук — высокий, тонкий. Чем-то сапоги похожи на туфли с велюровыми чулками. Ещё на мне брюки с атласными лампасами и женский пиджак — под смокинг. Ногти я покрыла вишнёвым лаком, с блёстками.

Эдуард по дороге восхищался, что ногти у меня не накладные. Не нужно таскать с собой коробочки, как здешним путанам*. Ногти пригодились, чтобы снять стресс. Я впилась ими в ладони, подсознательно чувствуя — что-то Эдику во мне не нравится. Сегодня утром он отзывался о мачехе дурно. А по дороге в ресторан, наоборот, говорил, что она была привлекательной и сильной духом женщиной. Вспоминал, как они втроём играли в теннис на кортах, ходили на яхтах по шлюзам северных рек.

В салоне «мерса» горел яркий свет. Косарев внимательно следил за моей мимикой. Каждое слово, произнесённое мной, было для него исключительно важно. Пришлось перетряхивать в памяти сведения, сообщённые Гаем. Например, вспоминать огромного плюшевого медведя, которого братец подарил на трёхлетие.

Похихикивая в кулак, я рассказала, как столкнул с окна цветочный горшок — прямо в кузов грузовика, который тут же уехал. Эдуард смеялся, а сам не переставал сомневаться. Только в чём именно, я не знала.

Вместе с Веденяпиным и Косаревым я ела жульены, пила красное вино. О том цветочном горшке могла знать только сама Дайана. Она и рассказала мне забавную историю. А вот о кошках почему-то умолчала. Неужели хотела оставить братцу «маячок»? А. может, просто забыла. С наркоманки какой спрос?

Художник не мог скрыть своих чувств. Вожделение прямо-таки сияло в его глазах. Нет, не думаю, что Эдик подозревает меня в шпионаже. «Утка» надела бы крест, отстаивала все службы в церкви — лишь бы сойти за Дайану Косареву. Да и Гуляевым она обошлась бы совершенно по-другому. Стала бы с ним спать, но на рожон не полезла. А если и прикончила бы, то иначе.

Создаётся впечатление, что Эдик всерьёз боится меня, и желает поскорее сплавить Веденяпину. Тот довольно жмурился, воображая, как оттрахает девочку в мастерской. Я ела мороженое из тыквы с сиропом из какого-то местного плода, а художник смотрел мне в рот. Кажется, он остался доволен. Умилила его и сумочка, лежащая на скатерти рядом с моим локтем.

Это был очередной подарок Эдика — настоящая змеиная кожа с золотыми дорожками. Сегодня «братец» словно между прочим, проверил содержимое сумочки и не нашёл там даже крохотной иконки. Попивая минеральную воду, он смотрел на часы. Я же прикидывала, как мне удрать от художника.

— Мою работу только вместе с головой можно потерять, Дая. Ты знаешь, кто такой наш хозяин. Признайся, что не я тебе нужен, а «бабки». Кроме того, знакомства и возможности. Всё это Сашка представит тебе в лучшем виде. Ты осталась одна, тебе нет восемнадцати. В жизни нужно на кого-то опираться, и ради этого смирять амбиции. Тебе везёт — лови удачу!

Мне пришлось танцевать несколько раз подряд — и с Косаревым, и с Веденяпиным. Кавалеры меня хвалили. Я в подростковом возрасте занималась танцами, в том числе и бальными. Папа хотел видеть меня образованной во всех отношениях. Но потом я перешла на спортивные — с элементами акробатики. Кстати, тренировались и в паре с Прохором Гаем. Между прочим, подполковник ФСК — идеальный партнёр, хоть и ниже меня. Куда до него громиле Эдику!

Пока мы плясали, художник ел шоколад «Дайв», отставив палец, как жеманная барышня. Тем временем Эдик доходчиво объяснял мне, кто на самом деле Веденяпин. Он держит здесь несколько борделей. Гости разбирают его моделей, — какая приглянется. Следовательно, мне грозит то же самое. А я знаю, что такое притон для извращенцев, и больше туда не хочу.

Перемещаясь, как лунатик, по танцполу вслед за Эдиком я соображала, как выпутаться из ситуации. Как раз исполняли медленный танец — была возможность сосредоточиться.

— Не изображай из себя целку, — в который уже раз повторял «братец».

— А я и не изображаю. Только не люблю, когда меня берут грубо, — честно призналась я, намекая на Гуляева.

— Ну, Сашка Веденяпин — мужик вежливый, — успокоил меня Косарев. — Считай, что срок отбываешь. Сама знаешь, за что. И будешь делать это, пока хозяин не смилостивится.

По легенде, я не должна была знать, чем конкретно занимается Косарев. Но он от меня этого, похоже, и не скрывал. Считая сестрой, спокойно отдавал в публичный дом — правда, изысканный. Бедная Дайана, ей бы грозила подобная участь. Другое дело, что она никогда не замочила бы Вадима Гуляева. Конечно, и за меньшую провинность можно жестоко пострадать.

А, может, Косареву пришло в голову, что я — подсадная? Намекает же он на то, что отец в разговорах рисовал меня совершенной другой. Да. я виновата… А в чём? Ведь Гуляева всё равно пришлось бы убивать. Досадная оплошность — мне не сказали о том, что сестра Косарева боится кошек. И я прокололась, после чего едва не погибла. Судя по всему, Эд ни о чём не знает, но подозрение закралось. А уж о хозяине-то и говорить нечего…

Сейчас бы с Гаем посоветоваться, но как это сделать? Врача уже не вызовешь. Да и нельзя подставлять самого ценного связного. Надо сделать рывок — верный и единственный в данной ситуации. Из горного коттеджа меня увезли. Теперь бы ещё и из Владика сбежать! Иначе Веденяпин запрёт меня в борделе, а тем временем Ковьяр с Косаревым тщательно проверят мою личность. У них ведь тоже агентура имеется. А вдруг сумеют выяснить, где сейчас находится настоящая Дайана?…

Я вновь решила положиться на безотказное подсознание, о котором мы так часто говорили с Гаем. Представила, что Эдик — действительно мой сводный брат, а перед ним ни в чём не виновата. Наш покойный отец умолял сыночка, в случае чего, позаботиться о сестрёнке, не бросать её в беде. Это всё равно, что я бы отдала Липку в бордель! Даже подумать о таком страшно…

Неужели из-за Гуляева, который был соперником Косарева, можно так поступить с сестрой? Неужели страх перед Ковьяром затмевает свет для Эдика, лишает его последних проблесков совести? Неужели девчонка, потерявшая обоих родителей, не имеет права на нервные срывы, эксцессы, слёзы? Значит, я должна оскорбиться. А, может, выразить брательнику признательность за протекцию в публичный дом?

Будь работа моделью у Веденяпина нужна для дела, я бы, скрепя сердце, согласилась. Но раздеваться каждый вечер догола, чтобы вон тот лысый череп с шоколадкой во рту малевал на мне всякую гадость?… А потом ещё нужно полночи в таком виде разгуливать между столиками, за которыми сидят местные богатеи. А, в сущности, бандиты и воры. И хоть бы какая-то польза от этого! На кой чёрт мне сдался этот Веденяпин? У него я буду, как тёлка на мясокомбинате. Всё равно вычислят и прикончат.

— Слушай, когда тебе восемнадцать исполнится?

Эдик спросил так неожиданно, что я ответила не сразу. А потом с ужасом поняла, что забыла, когда у Дайаны день рождения. А ведь эта дата стоит в моём паспорте! Да что это со мной? Я же всегда помнила!

— Двадцать седьмого февраля, — наконец-то сообразила я. — Извини, после болезни голова кружится. И потом…

Я поняла, что надо действовать именно сейчас. Дальше будет поздно. Я сейчас подниму весь ресторан на уши, чтобы Косарев забыл о досадной заминке.

— Соскочишь тут с катушек, когда братец дорогой тебя кидает, как последний сукин сын!

Косарев, похоже, не поверил своим ушам. Он сразу не сообразил, что ответить, и разжал объятия. Я бегом кинулась к нашему столику. Веденяпин как раз покончил с шоколадкой. Он уже собирался, на правах хозяина, лапнуть меня за бедро и усадить к себе на колени. Но я, оскалившись, отвесила две затрещины — ему и подошедшему Эдику.

— Брат называется! Хабло*! Козёл! Единственную сестру разным мудакам в койку пихаешь… Я к тебе приехала, как к человеку. Без родителей ведь осталась. Думала — поможешь, как нормальный мэн*. Послал бы сразу подальше, но сейчас не оскорблял, не издевался! Не подкладывал под кодлу! Да, я — не целочка. Но и не маруха последняя… Уеду в Москву, и пусть там меня в тюрьму сажают! Пусть убьют дружки Гуляева, если сумеют поймать. Но я в этой дыре не останусь, понял? И не читай мне ботанику — убьют, зарежут, четвертуют… Да пусть! Тут-то точно этим кончится…

— Я-я-я!

Эдуард, качая головой, пытался схватить меня за руки одной левой, но его подвела реакция. Мне удалось выскользнуть, схватить салатницу с чёрной икрой и надеть её на лысый череп Веденяпина. Тот громко охнул, вскочил из-за стола и кинулся к двери. По дороге он хватался за углы столиков, за локти официантов и края их подносов, сметая скатерти, салфетки и приборы других пирующих.

Весь зал так хохотал, что замигали лампочки в люстрах и бра. Я надеялась, что сейчас погаснет свет, и можно будет потихоньку смыться. А уж потом я как-нибудь найду людей Гая во Владивостоке. Но Косарев, уже не экономя силу, дёрнул меня за руку и усадил за столик. Я ожидала мордобоя прямо в ресторане. Хотя бы пощёчину Косарев должен был мне отвесить, чтобы отплатить за свой прилюдный позор.

Но вместо вульгарной драки я получила полный презрения взгляд — глаза в глаза. Наркоманка, психопатка. Что с неё возьмёшь, кроме анализов? Я решила, что нервы у Эдика крепкие — не в пример Дайане. Видимо, любил Дмитрий Косарев мужественных женщин, раз сам был слабак.

Ронять себя в глазах пьющих и жующих Эдик не захотел. Решил, наверное, потом объяснить, что его сестричка с приветом. Он внимательно изучил каждую чёрточку моего лица, напряжённо размышляя и постукивая по полу каблуком. Я тоже следила за тем, как колыхалась теперь уже грязная скатерть. Безусловно, ему нужно время, чтобы отыграть назад. Веденяпин теперь меня ни за что не примет. В коттедж Ковьяра со мной возвращаться нельзя. Что остаётся? Прикончить меня или придумать другую пакость?

Если Эдик считает, что перед ним действительно сестра Дайана, он вряд ли возьмёт грех на душу. Значит, решение будет иным, и моя судьба не окажется трагичной.

— В Турции бывала? — неожиданно миролюбиво спросил Косарев.

Я, ожидавшая крика или зловещего шёпота, отрицательно покачала головой.

— Нет? Ну, тогда собирайся. Едем в Стамбул!

— Зачем?

Я окаменела. Ничегошеньки себе, наработала! Лучше было оставаться во Владике. Здесь хоть нужные адреса есть. А там? Нет, откровенно не везёт мне в этом «погружении». Какую дорогу ни выбери — все ведут в тупик. Уж в Стамбуле-то меня точно никто не найдёт. Врач доложит Гаю, что я исчезла. Но Эдик вряд ли проговорится, куда действительно меня засунул.

Всё понятно. Решил, что раз я такая разборчивая в связях, надо продать меня в турецкий бордель, чтобы наглухо. Вот там мне и покажут, чего стою на земле нашей грешной. Пока я раздумывала о том, что делать дальше, Косарев швырнул на скатерть несколько купюр. Я только поняла, что это — доллары. Слёзы застилали глаза, руки и колени дрожали.

Не поинтересовавшись, куда делся Веденяпин, Эдик взял на себя все расходы. Видимо, в порядке компенсации за оплеуху. Потом вышел на улицу, волоча меня за руку. Когда мы пробегали мимо двери в мужской туалет, оттуда выглянул Веденяпин — прилизанный, с мокрой бородой. Он тут же юркнул обратно. Я в последний раз оглянулась и увидела, как официанты хлопочут около нашего столика — убирают приборы, вилки ножи; скатывают скатерть.

Вазу с камелиями утащили первой — кто-то из обслуги. Скорее всего, метрдотель. Наверное, подарит любовнице — цветы ведь дорогие и престижные. Но мне теперь нет дела ни до чего, кроме собственной судьбы. Какой она окажется — жестокой или милостивой?

Раз Косарев решил избавиться от меня, вернее, от сестры Дайаны, он это сделает. Тем более, на сей счёт есть приказ Ковьяра. Слезам и соплям здесь не место. Эдик не злился. Более того, он заметно повеселел. И, когда охранник открыл дверцу «мерса», подсадил меня очень ласково. Видимо, такой вариант понравился ему куда больше, чем сделка с Веденяпиным.

Кажется, я начинаю понимать. Эти ребята за долги расплачиваются своими жёнами и детьми. Они маму родную шлёпнут, если босс велит. А уж что там сестра, да ещё сводная, незнакомая! К тому же, Гуляева убила, Веденяпину икорницу на голову надела. А это — уважаемый во Владике содержатель притонов. Ладно, если удастся вырваться живой и здоровой. Надежда, как известно, умирает последней. И я ещё побарахтаюсь…

Косарев сказал три слова водителю на ухо. Тот кивнул и повёл «мерс» прочь из центра, по туманным улицам. Фары освещали мокрый, горбатый асфальт. Охранник сидел рядом с водителем. Косарев вцепился мне в локоть мёртвой хваткой, хотя я и не собиралась никуда удирать. Да и не смогла бы — ни в коем случае.

Значит, Турция, Стамбул. Вряд ли я смогу там найти посольство. То есть, тьфу, консульство. Я ведь не знаю иностранных языков. Тот английский, что я вынесла из школы, вряд ли позволит мне объясниться на улице. Ладно, пока не ясна обстановка, нельзя планировать побег. А сейчас лучше расслабиться и отдохнуть.

Куда они меня везут, всё равно не понять. Вроде бы, неподалёку плещутся волны. Дождь барабанит по стёклам, во все стороны летят брызги. «Дворники» неустанно разгребают потоки воды. За нами следовал тот самый микроавтобус «Рено», который сопровождал нас в день моего приезда. На сопках мерцали огоньки. Навстречу нам неслись грузовики, лимузины с правым рулём, микроавтобусы — вроде того, что шёл за нами.

Я прикрыла глаза и собралась задремать, но не удалось. Думала об Озирском, о Гае. Ведь они исказнят себя до смерти, если я пропаду. А что говорить о дочке, о сестре и братьях? Лучше пока переключиться на другое. Паника мешает мыслить здраво. Если я — мать и сестра, то должна вернуться домой. Пусть мне для этого придётся переспать с сотней турецких клиентов. И я вновь увижу Москву, прижму к груди Октябрину. Вопрос лишь в том, какая она будет в тот момент, сколько ей исполнится…

Вышло так, что у «братца» я прожила всего неделю, и ничего о нём не узнала. Не смогла стать для него не только необходимой, но даже нужной. Сейчас с трудом, зевая, я разлепила веки и увидела на лобовом стекле «мерса» снимок, обращённый внутрь салона. Маленькая Дайана Косарева в красной курточке, на руках отца. Рядом стоят её мать и подросток Эдуард. На нём самые модные в ту пору джинсы «Монтана» и эластичная куртка.

Фотографировались они под дождём, на булыжниках Красной площади. И вот эту девочку её старший братец готов запросто продать в публичный дом Стамбула! Не в «челноки» же он меня прочит, не в продавщицы мелкого магазинчика. Видимо, подспудно Косарев ощущает, что не сестра я ему. Нет в душе тепла, тревоги, жалости. Ничего нет. Я противна ему, враждебна. Я — чужая. Нам лучше расстаться. А, значит, я провалила задание, но не по своей воле.

— Куда мы едем? — Я решила, что могу задать вопрос.

— В Находку. — Косарев, оказывается, спал. Пожалев, что отозвался, он процедил сквозь зубы: — Помолчи, будь добра. Тебе на месте всё объяснят.

Эдик взял меня за запястье. Я удивилась — зачем? Не будет же он мне целовать руку! Этого и не случилось. Меня как будто укусил слепень. Я захлебнулась самым обыкновенным воздухом, которого раньше и не замечала. А потом без чувств свалилась головой на колени Косарева. Кажется, он сделал мне ещё два укола — в вену и под коленку. Потом меня повело на бок, и всё пропало.

Мне ни разу в жизни не давали наркоз перед операцией. Но я уверена, что всё происходит именно так. А потом — ничего. Ни страхов, ни снов, ни боли…

17 октября. Как интересно быть вещью, да ещё в руках типа, считающего тебя сестрой! Представляю, каково было бы настоящей Дайане Косаревой. Она бы поехала к брату, надеясь на помощь и сочувствие, а оказалось бы в Стамбуле, под клиентом. Всё это же самое можно ведь найти и в Москве.

Оказалось, что Косарев бесился в ресторане из-за неожиданного появления во Владике турецкого сутенёра Сулеймана Аюб-оглу, которому был должен пятьсот тысяч долларов. Я так и не смогла узнать, на что у Эдика ушли эти деньги. Но Ковьяр об том не знал. Попросить у него баксы начальник охраны не мог. И потому крайне обрадовался моей выходке в ресторане.

Сулейман, крупный делец стамбульского порнобизнеса, согласился списать за четырёх переданных ему девчонок треть долга. Это случилось после того, как меня в бессознательном состоянии, всю осмотрели. По понятной причине, я ничего не помню — знаю со слов нового хозяина. Эдуард боялся, что буду царапаться и кусаться — потому принял меры предосторожности.

Потом толстяк Аюб-оглу лично попробовал меня, став третьим мужчиной. Если, конечно, вторым можно считать Гуляева. После того, как я пришла в себя на борту самолёта, отсчитывающего часовые пояса в обратном порядке, правая рука и левая нога не действовали ещё два дня.

В самолёте я познакомилась с тремя симпатичными девицами. Все были русскими. Звали их Катя, Маша и Наташа. Сразу скажу, что последнее имя в Турции стало нарицательным. «Наташами» называют всех проституток из России. Таким образом, я стала «наташей» — совершенно бесправной личностью. Моё благополучие, моя жизнь отныне зависели лишь от огромного толстого турка.

Он был похож на аэростат в рубахе, бараньей шапочке и дублёном жилете. Брови у Сулеймана были, как у Брежнева*. Усы выглядели, как третья бровь — под носом. Крутой, выпирающий, голубоватый от щетины подбородок пересекала тонкая глубокая бороздка.

Пока летели до Стамбула, успели рассказать друг другу о себе всё самое сокровенное. Вернее, я-то представлялась Дайаной Косаревой и плакалась, что козёл-братец продал меня Сулейману за долги. А ведь приглашал к себе после гибели моих родителей в автокатастрофе, выполняя просьбу отца. Обещал позаботиться, поддержать. Да вот задолжал Сулейману, побоялся босса, и… Знает, что заступиться за меня некому, и искать никто не будет.

Что касается четырнадцатилетней Машки Безъязыковой, то её привезли из Хабаровска. Там она работала стриптизёршей, была самой популярной «лолиточкой». В бизнесе с одиннадцати лет. Тогда и встала необходимость, после идиотской гибели пьяного папаши под колёсами самосвала, заботиться о больной раком матери. А также о братишке — инвалиде детства. Пришлось нимфетке-Маше заняться «бесконтактной проституцией» в фешенебельном клубе.

Народец туда ходил проверенный, уважаемый, щедрый. Кое-что перепадало и Машке. Она удовлетворяла всем требованиям вербовщика — жила в неблагополучной семье, где совсем не интересовались досугом ребёнка. Месяц назад Машка стала совсем свободной. Мать скончалась, а брата забрали в интернат. Машке исполнилось четырнадцать, и пришла пора переходить к контактной проституции.

Уже три года Мария жила на полном «гособеспечении» — в съёмной квартире, ещё с тремя подружками. Младшей было всего восемь. На что у неё смотрели гости клуба, Машка не понимала. Наверное, были среди них педофилы. Моя попутчица была и сама не фонтан — волосы красные, лицо землистое, взгляд затравленный. Всё это она пыталась замаскировать обильной косметикой.

Одета Машка была в короткую юбку-трапецию из шотландки и светло-фиолетовый пиджак из крепа, перетянутый блестящим ремешком. Маленькие ножки в ботиночках из чёрной замши Машка поджимала под себя. Она пила много вина и дрожала, как осиновый лист. Привыкнув к своему положению рабыни, она не представляла себе другую жизнь. Да особенно и не хотела перемен в судьбе.

Хозяин предоставлял ей еду, жильё, косметику, машину с водителем. Но он сам влез в кабалу к Сулейману, и тот потребовал в счёт долга нимфетку, которой уже есть четырнадцать лет. Непременным условием для тружениц детского стриптиза было оставаться целочкой. И сейчас Машка летела в Стамбул как ценный груз. Сулейман собирался взять большие деньги с клиента за «право первой ночи».

Машка отвела от лица волосы, загнула мочку уха. Сняла крохотную рубиновую серёжку и показала мне латинскую букву «Р» — так она сказала. А я бы приняла её за русскую. Всем стриптизёршам ставят такие на ухо, чтобы не переманил и не выкрал конкурирующий клуб. Это — крепкая татуировка — так просто не избавишься. Кроме того, у Машки есть номер «14» под мышкой. А между пальцами ног — татуировка «ромашка».

Передавая Сулейману, девчонку вычеркнули из всех реестров и облегчённо вздохнули. Стриптизёрш можно набрать новых, а быть должником Сулеймана опасно для жизни и для здоровья. Машка курит, но в меру. Зато уже нюхает «коку». Она давно знала, что станет проституткой, но хотела остаться на родине. Мечта не сбылась, и теперь Машка летела с нами в Турцию. Там она будет жить без визы, незаконно. Против воли станет преступницей, и будет вынуждена держаться за хозяина. А, значит, выполнять самые немыслимые его прихоти.

Нас устроили в грузовом отсеке транспортного самолёта. Самого Аюб-оглу мы не видели, его охранников — тоже. Кормили нас шашлыком и лепёшками, похожими на оладьи. Пили мы красное вино и зелёный чай. Вроде бы, самолёт садился два раза, загружался-выгружался. Но на нашем положении всё это никак не отражалось. Сулейман «подмазывал» любое официальное лицо, и четырёх девушек в огромном самолёте никто не замечал.

Нас не предупреждали, но мы всё равно разговаривали шёпотом. На пол бросили четыре матраса, четыре шерстяных одеяла. Вместо подушек пришлось использовать зимние армейские шапки, невесть как тут оказавшиеся. Надо сказать, что мы почти не спали. У четырёх девчонок тем для разговоров хватит и на двенадцать часов, и даже на двадцать четыре.

Выслушав горестную Машкину исповедь, мы перешли к откровениям Катьки Урясьевой. Это была обворожительная длинноногая блондинка с тёмно-голубыми глазами за уши. А вот взгляд мне не понравился — нарочито томный и очень хитрый. В августе Катьке стукнуло семнадцать. К тому времени она уже два года жила в Югославии. Работала в солдатском борделе. Обслуживала всякого, кто платил оговорённую цену.

Среди Катькиных клиентов попадались и сербские бойцы, и военнослужащие ООН. За время пахоты на Балканах Катька пристрастилась к ракии — самому популярному тамошнему напитку. Нам она объяснила, что «газда» — значит, хозяин. В своём кабаке «газда» и устроил бордель. Естественно, его с дружками всегда обслуживали бесплатно. Это железное правило не нарушалось ни в одной деревеньке.

Катька сбежала в Югославию из Курска, где её имела на всех молодёжная преступная группировка. Когда такое положение окончательно ей обрыдло, было принято решение скрыться за границу. Сводная сестра как раз предложила поработать в баре официанткой. Но в Югославии Катерине доходчиво объяснили, для чего она здесь нужна, и пообещали платить в валюте.

Новенький, только что полученный в Курске паспорт забрал «газда». Потом кончилась виза. Катерину повозили по многим деревням. Обслуживала она нескольких клиентов за ночь, пока не попала к другому хозяину. А тот неожиданно сжалился на несчастной. Не встреться добрый человек, век бы Катерине не видать России — ведь у неё не было контракта с работодателем. Значит, не было никаких прав.

Многие из девчонок, вместе с которыми она хотела покорить мир, погибли. Попались и везучие — те, что заработали на подержанную машину. Последний «газда» согласился дёшево продать Катьку солдату российского миротворческого батальона. Тот увёз «покупку» с собой в Комсомольск-на-Амуре. Сначала парень обещал жениться, потом передумал.

— Скажи спасибо, что привёз тебя, дуру, домой. Жила же где-то до Югославии, вот и езжай туда. Билет тебе куплю.

Возвращаться в Курск Катька не захотела. Мамаша и бабка солдатика разозлились, что их Колька истратил на эту потаскуху драгоценную валюту. Они выгнали Катьку вон из своего домишка. Пришлось идти в ночной клуб. А там, как обычно — долги Сулейману, смотрины, придирки. Конечно, Катерину уже сильно потасканная, хоть и не в «пенсионном» возрасте.

— Кажется, пока порядок, — заключила она. — Лучше попасть в Турцию, чем в Курск. Всё-таки это — приличная страна, и войны там нет, — заключила Катерина, вытягиваясь на матрасе.

Одета она была в красную курточку и голубые узкие джинсы. Обута в остроносые ботинки на «молнии», украшенные скрещенными кинжалами. Катька — гибкая и грациозная, будто в ней нет костей. А волосы просто замечательные. Каждый, не осекаясь, идёт до пояса. С такой внешность кончить в турецком борделе — всё равно что миллионное наследство, улыбаясь, спустить в канализацию.

Самая интересная судьба оказалась у Наташки Бобышевой. Как оказалось, она была моей соседкой по Красной Пресне. Танцевала в ночном клубе топлесс, то есть с обнажённой грудью. Жила в Москве с рождения. Имела приличную семью. Когда нравственные ценности круто поменялись, начала выступать у шеста и на начальственных столах. Выделывала кренделя ножками, неплохо зарабатывала. Её мамаша хвасталась подругам, что дочь нашла себя в новой жизни.

В вырез лифа и за эластик подвязки Наташке совали всякие иностранные купюры. Платили и за беседу, когда приглашали посидеть в тёплой компании. Местом в клубе Наташка дорожила. Обычно, танцовщиц выписывали из Америки, а её приняли по огромному блату. В отличие от американок, Бобышева не боялась встречи с налоговой инспекцией.

В один прекрасный день она услаждала взоры какого-то нефтяного дельца, раздвигая каблуками-гвоздиками бокалы на его столике. И очень ему понравилась. Чем — не знаю. Вид у Натуси, хоть ей и двадцать, как у школьницы. Крупные, словно недавно сменившиеся зубы, бесхитростная улыбка, светлые волосы, короткая стрижка. Косметика на её лице смотрится дико. Лучше бы пионерский галстук надела, что ли.

Одета Бобышева в джинсовый блузон с фурнитурой. Сверху — тёплая куртка, тоже из джинсы. По рукавам — отделка из искусственного леопарда. Велюровые цветные брючки, ботильоны типа «казаков» из свиной кожи выглядят слишком уж кричаще. Впрочем, что с проститутки взять? Натуся подавлена случившимся, но пытается бодриться. Конечно, отыскать её в Турции будет трудно, но предки в беде не оставят.

Нефтяник дождался, когда Натуся под утро выйдет из клуба. Проследил за ней и втиснулся в подъезд. Там сказал, что хочет пригласить её к себе, в номер «Метрополя». Обещал дорого оплатить время, проведённое вдвоём. Боялся, что по уставу клуба это не положено, поэтому и ехал следом в предрассветных сумерках.

Бобышева не возражала. Действенно, за сутки траха она получила чёртову кучу долларов. Нефтяник пригласил её вновь, и Натуся пришла. В третий раз он предложил покататься на лимузине по Москве. Ничего не подозревающая девочка села в роскошный «Линкольн», который рванул от «Метрополя» в сторону области. Короче, прибыл он в аэропорт «Внуково». Там уже ждал билет — на Наташкино имя.

Кавалер сразу стал жёстким и властным. Он предупредил, что Натуся не орала, а летела с ним в Тюмень. Там она будет жить с ним, пока не надоест. А после, если родители не поднимут шума, вернётся в Москву. Натуся согласилась, а вот её родители — нет. Они подняли переполох, не давали милиции покоя. Сыщики сумели вычислить того нефтяника. Он всполошился, так как не хотел прокалываться на сущей ерунде.

Он накачал Натусю наркотой и отправил во Владивосток, вместе со своим племянником. Желая наказать родителей, которые позволяли дочери заниматься развратом лишь поблизости от дома и под их неусыпным контролем, нефтяник по сотовой связи дал приказ. Девку, если уж совсем припечёт, забросить за границу.

Бобышева не знала, что там заметили люди нефтяника Рафаэля Ремизова. Но когда Сулейман Аюб-оглу завернул к ним на огонёк, сделали ей три укола, как мне, и отдали ему с рук на руки. Натуся всхлипывала и шёпотом ругала предков, которые разозлили Рафаэля. Позабавился бы и отдал. А теперь век родного дома не увидишь…

Всё это происходило четырнадцатого октября. Следующие два дня провалились в темноту. Когда мы с девчонками утомились, осипли и решили немного поспать, к нам зашёл охранник. Это был турок, сносно говоривший по-русски. Вежливо и дружелюбно он предложил нам попить чайку. Поставил поднос на пол и не ушёл, пока мы не подчинились. Вкус чая показался мне странным, но я не могла отказаться. Если нас хотят усыпить или отравить, всё равно это сделают. А так могут ещё и избить, чего совсем не хочется.

Пиала выпала из моей руки. Я лишь успела свалиться на матрас и понять, что самолёт идёт на посадку. Наверное, мы уже в Турции. А, может, ещё в России? А-а, ладно, наплевать, всё равно отсюда не вырваться…

О том, что Гай или Озирский смогут найти меня в Стамбуле, я даже не мечтала. Решила непременно вернуться сама — хоть через десять лет. Я ведь состарюсь, стану не нужна Сулейману. Он меня выгонит, и тогда… А до тех пор я решила жить мечтой.

Очнулась я шестнадцатого числа вечером. А вспомнить всё смогла лишь через сутки…

10 ноября 1994 года, Стамбул, он же Константинополь, он же Царьград. Только эти названия заставляют с уважением относиться к древнему городу. Теперь я знаю, что пролив Босфор расположен между Чёрным и Мраморным морями. А Дарданеллы — между Мраморным и Эгейским. Другие платят большие деньги, чтобы съездить в круиз, а я попала сюда даром.

Босфор представляется мне только в россыпи электрических огней. Днём я его не видела, так как не покидала своего уютного номера в публичном доме, принадлежащим Сулейману Аюб-оглу.

Кстати, лучшая гавань Босфора у европейского берега, близ выхода в Мраморное море, тоже зовётся «Золотой Рог». Из-за этого создаётся впечатление, что я всё еще во Владивостоке. Тем не менее, уже двадцать пять дней я здесь. За это время моей дочери исполнилось пять месяцев. Никаких отголосков с воли сюда не проникает. А неизвестность душит меня каждую ночь своими липкими лапами.

Ведь, пока я сижу здесь, Ковьяр и Косарев вполне могут через агентуру получить информацию о том, что к ним был заслана агентша. А потом они приедут в Стамбул, заплатят Сулейману и заберут меня на растерзание. Если бы удалось скрыться в такое место, о котором Косарев не знает!..

Стамбул правильнее называть Истанбулом. Это огромный город, не похожий ни на один другой. По крайней мере, я не знаю города, одна половина которого находилась бы в Европе, а другая — в Азии.

Меня выгружали из самолёта сонную. И я не знаю, каким образом оказалась в заведении Сулеймана. За паспорт особенно не беспокоилась. Ведь мои документы на имя Дайаны Косаревой никакой ценности не представляли. А паспорт Бабенко Оксаны Валерьевны сейчас находится у Прохора Гая. Тот обещал вернуть после прибытия в Москву. Интересно, удастся ли?…

Господин Аюб-оглу за взятку мог добиться чего угодно. Иностранные проститутки, косяками прибывающие для работы в его борделях, получали зелёную улицу до тех пор, пока над ними простиралась длань хозяина. Гнёзда разврата у него имелись в европейской, и в азиатской частях города. Меня возили по вызовам часто. По дороге словоохотливые охранники на ломаном русском пытались приобщить меня к прелестям родного Истанбула.

Между прочим, им это удалось. Город уже не казался мне таким страшным и непонятным. Я узнала, к примеру, что европейская часть рассечена на две зоны проливом Золотой Рог. С азиатской частью Ускюдар соединена мостом длиной в полтора километра и паромами. И тем, и другим способом переправы мы тоже неоднократно пользовались.

Наверное, во всём мире интим-сервис существует по определённым правилам. Мне во второй раз поменяли имя. Сулейман назвал меня Яхой и определил в штат «девушек по вызову». А ведь сначала пророчил мне карьеру исполнительницы «танца живота» в дорогих ресторанах. Отказаться я не имела права, но Сулейман передумал сам.

Он предложил, на выбор, два варианта — принимать клиентов в самом заведении или выезжать к ним домой. Вызывают девочек, как правило, две категории турецкоподданных. Сулейман подробно растолковал мне, какие именно. Одни не в ладах с законом, и не желают, чтобы их видело много народу. Другие — очень богатые, влиятельные люди, которым хочется развлечься. Открыто ехать в клуб им мешает высокое общественное положение.

Я рассудила, что нужно получить возможность хоть ночью, да выбираться в город. А если попадётся подходящий клиент, надо попросить его о помощи. Обязательно скажу, что в Турцию меня вывезли насильно. А вдруг повторится Катькина история? Надежды на такой исход мало, но нельзя сидеть, сложа руки. Тех девчонок, с которыми мы летели из Приморья, я больше никогда не встречала.

За двадцать пять дней работы в заведении я не бывала трезвой более одного часа в сутки. Мечту выбраться собственно в Стамбул и найти там консульство России я отбросила как невыполнимую. И переключилась на более проходные варианты. Изо всех сил стараясь хорошо зарекомендовать себя в глазах хозяина, его друзей и охранников, чтобы получить послабления, я планировала дальнейшие действия. Почти месяц дней работала на совесть, и уже не вызывала подозрений.

— Как вам будет угодно, господин. Я согласна на всё.

Так я ответила Сулейману семнадцатого октября. Тот, видимо, остался доволен оказанным почтением и моим выбором.

— Ладно, Яха, твои данные переправлю диспетчеру. Будешь «девушкой по вызову». Понимаешь, о чём говорю? Так тебе будет лучше. Номер остаётся за тобой. Днём ты станешь там отдыхать. Зато ночами, по вечерам, даже утром тебе придётся прилежно работать.

Сулейман поочерёдно щипал то брови, то усы, и улыбался блестящими красными губами.

— Сразу предупреждаю — убежать не получится. Охрана у меня отличная. Я могу отпустить девушку только за выкуп — если кто-то из клиентов пожелает внести нужную сумму. А так — и не пытайся. Вижу — что-то задумала, смирная очень. А твой брат говорит, что ты человека убила. За тобой, он предупреждал, глаз да глаз нужен. Сбежишь — найду и убью, запомни. Ты — моя собственность. А я с собственностью никогда добровольно не расставался, так и знай. Слышишь, Яха?! А будешь умницей — ничего не бойся. У меня в кармане несколько адвокатов, полиция на жаловании. Всё будет о’кей. Только слушайся меня… Если бесплатно захотят изнасиловать, сразу двадцать пять лет получат.

Глаза Сулеймана блестели, как мокрый уголь. Кажется, ему было даже жалко меня.

— Пойму, что ты надёжная, пущу тебя гулять в город. Встретишься со своими, поболтаешь. Здесь очень много ваших. Магазинчик напротив есть…

Хозяин мотнул головой в сторону окна, за которым серело унылое небо. Мне кажется, что здесь никогда не бывает солнца. Пепельные облака, серые камни, мрачные дома. И воздух, как во Владике — непрозрачный, горький.

— Там кожей торгуют. «Челноки» толкутся. Продавщица красивая — университет окончила. Она свободная, может уехать, а не хочет. Ей здесь очень нравится. А вдруг и ты останешься? Из-за «челноков» и туристов нужен персонал с русским языком. Вид на жительство получишь. Можешь и замуж выйти…

Хозяин соблазнял меня, думая, что я одна на свете, а в Москве у меня никого не осталось. Для Дайаны Косаревой эти посулы, возможно, годились. Но для Оксаны Бабенко выход был один — возвращение в Москву.

— Фиктивные браки в среднем стоят пятьсот долларов, — продолжал между тем Сулейман. — Так что можно попробовать. В лавочке люстрами тоже ваш торгует, украинец…

Я вздрогнула, потому что по легенде украинкой не была. Да и выговор у меня московский. Но у хозяина оказался намётанный глаз. Догадался о чём-нибудь? Не думаю. Косарев вряд ли отправил бы меня сюда, имея подозрения. Ведь хоть маленькая, да есть возможность сбежать.

— Не хочет он в свой Крым возвращаться. Голодно там, бедно — никаких перспектив. А я тебе помогу, Яха, помогу обязательно…

Я спросила Сулеймана, где он так хорошо выучил русский. Он ответил, что жил в Азербайджане, в Нахичевани у него есть дальние родственники. Он оказался неплохим мужиком, насколько это возможно для содержателя борделя. По крайней мере, лучше мадам Марины Носковой, хозяйки садомазохистского притона, у которой я работала сразу после гибели мамы.

Хозяин пригоршнями ел сжигатель жира, но ни на грамм не похудел. Он часто бывал навеселе, да и я тоже. Потом мы приводили себя в норму средством от похмелья «Эндрюс Ансвер». Целыми днями я вливала в себя виски, ром, коньяк. А потом заваливалась на широкую постель, опустив на окно вертикальные жалюзи.

В течение всего дня и в начале вечера к диспетчерам поступали заказы от клиентов. К семи часам я успевала принять ванну, навести красоту и надеть одно из великолепных вечерних платьев, предоставленных в моё распоряжение. Вскоре за мной, деликатно постучавшись, заходили два охранника. Звали их Хикмет и Джеват. В первый же день мне предоставили и шофёра Мелиха.

Таким образом, у нас сложилось нечто вроде бригады «скорой помощи» для мужчин, изнывающих от желания. Охранники, с одной стороны, должны были препятствовать моему побегу, а с другой — обеспечивать мою безопасность. От клиентов требовалось аккуратно вносить плату, и со мной обращаться корректно — не избивать и не насиловать в очередь. За возможные извращения такса удваивалась или утраивалась.

Мелих знал сложнейший мир улиц Стамбула, как свои пять пальцев. Он возил меня по вызовам в европейскую часть города — через Босфор. Но чаще мы бывали в нашей, азиатской. Возможности сбежать пока не представилось, а рисковать по-глупому не хотелось. Совесть грызла меня и жгла. Не могла простить себе, что не выполнила задание, не заслужила доверия Ковьяра с Косаревым.

А теперь ещё оказалась в Турции, откуда не могу ничего сообщить о себе. По примеру Машки Безъязыковой, я стала регулярно нюхать кокаин. Надо было расслабляться, чтобы не спятить и не выйти из игры. А вообще-то неплохо, что Гуляева удалось обнулить. И про снимки со спутников Прохору Гаю тоже надо знать…

Я мучительно тоскую по дочке, реву каждый день. Просыпаюсь на мокрой подушке и проклинаю себя за идиотское поведение. Почему я забыла коляску с дочерью у забора, когда брали бандитов на Пресне? Зачем дала Озирскому повод заподозрить, что могу покинуть своего ребёнка ради опасных приключений? Отоньке шестой месяц, а грудные дети быстро меняются.

Появились ли у неё первые зубки? Умеет ли девочка сидеть самостоятельно? Буду ли я жива, когда она встанет на ножки? Мне снится, что ребёнок лежит рядом, зовёт меня. Я вскакиваю, хлопаю рукой рядом с собой и натыкаюсь на пустоту. После этого не могу видеть дневной свет — даже зимний, тусклый. Лишь чёрной ночью я немного оттаиваю. Мы с ребятами садимся в белый «Мерседес» и выезжаем в море огней, под свет витрин.

Пока меня нет, горничные убирают номер, меняют бельё. Потом приходят банщицы и массажистки, помогают привести себя в порядок. Я объясняюсь с ними жестами, а имён не знаю. Если бы не болтовня с охранниками и водителем, я отвыкла бы от человеческой речи. Клиентура не была особенно разговорчивой. К тому же, русский знали немногие. Они поили и кормили меня, а потом приступали к делу.

Как правило, это были турки — толстые до безобразия, вроде самого Сулеймана. Носатые, в белых рубахах и жилетках, с сигарами и трубками в зубах, они словно пришли из другого века. Прислуживали нам женщины. С моей точки зрения, старухи — в платках, платьях, шароварах и разбитых шлёпанцах. Они приносили чай и сладости, а потом исчезали за цветастыми занавесками. В каждом доме висел портрет Кемаля Ататюрка — их первого Президента.

Через десять дней Хикмет любезно объяснил, что хозяин пока посылает меня развлекать преступников средней руки. В основном, это торговцы наркотиками. Некоторые из них имели связь с курдскими повстанцами, продавали туда оружие. Эти сведения подтвердились, когда, доплатив охранникам, клиенты передали меня двум курдам. От них я подцепила вшей. Сразу не поняла, что это за насекомые. Если бы не помощь Джевата, дело зашло бы далеко.

Низенький, толстый, усатый, как все турки, но очень добрый, он немедленно притащил мне средство от вшей. Велел мне скорее лезть в ванну и как следует промывать голову — чтобы не пришлось стричься наголо. А этого допустить нельзя — ведь в парике я подешевею. Вроде, обошлось. По крайней мере, крохотных серых букашек больше не было в волосах, ни в белье.

Меня спасало только то, что «кока» в организме причудливо перемешивалась со спиртным, вызывая положенное проститутке весёлое настроение. Джеват, Хикмет и Мелих тоже спали со мной — так полагалось по уставу заведения. Сам хозяин почему-то больше не изъявлял желания меня иметь. Наверное, не понравилась, — ведь была тогда под наркозом. А это всё равно, что иметь дело с тёплым трупом. И я, надо сказать, особенно не огорчалась.

Несмотря на отличные отношения с ребятами, я даже заикнуться не могла о побеге. К концу первого месяца жизни в публичном доме я упала духом. Не представляла, как возьму на руки мою чистенькую, тёпленькую Отку, как обниму Липку и братьев. Конечно, здесь тщательно выискивают всякую заразу. Каждую неделю проводят медицинский осмотр, берут кровь на анализы. Если не считать тех вшей, с гигиеной у меня всё в порядке.

Но от одной мысли о том, что я — проститутка, и у меня было уже больше семидесяти партнёров, имён которых я не знала, становилось стыдно и тошно. Если останусь жива, как стану воспитывать свою девочку? Неужели посмею предъявить ей какие-то претензии после всего, что вытворяла сама? Да Ота по сравнению со мной — настоящий ангел! А я буду требовать, чтобы приносила из школы одни пятёрки и не смотрела на мальчиков…

Сегодня вечером Сулейман соизволил лично посетить меня. Трахать не стал, и пробыл всего десять минут. Улыбаясь и приплясывая, он заявил, что меня все хвалят. С завтрашнего дня, то есть с одиннадцатого ноября, он повышает мою категорию и переводит на обслуживание состоятельных клиентов.

Он уверен, что всё будет о’кей, и я покажу себя умницей. А сегодня, в качестве поощрения, мне позволяется не выезжать к клиентам ночью. Я должна, как следует, выспаться, чтобы отдохнуть перед более трудной работой. Те, кто щедрее платят за девочку, большего от неё и требуют.

12 ноября. Мне приснился светлый, добрый и одновременно печальный сон. Будто бы я оказалась с родителями на Украине. Видела хату, и рядом с ней — гнездо аистов. Там была парочка белых птиц на красных длинных ногах, с чёрными кончиками крыльев. Они щёлкали клювами и целовались.

Снилось, что мне четыре года. Нет ещё ни Липки, ни братьев. В то же время я всё ощущала, как взрослая. Тогда, кажется, была жива ещё прабабушка Горпина. Согнутая годами и болезнью, она стояла на крыльце и улыбалась, показывая один зуб в стянутом морщинами рту.

Я смотрела на то на аистов, то на родителей, сидевших за столом под шелковицей. И понимала, что никого на самом деле уже нет. Мне так не хотелось просыпаться, а пришлось. И подушка опять была мокрая…

Жалюзи поднимать не хотелось, а ведь уже был день. На стуки горничных я не отвечала. Накануне визита Сулеймана у меня был табачный магнат. Я уже тогда поняла, что пошла на повышение. Коротконогий, лысый и сердитый, он заездил меня до потери пульса. И я почувствовала непреодолимое отвращение ко всем мужикам.

Хикмет сказал, что Эмин Керюкчю не столь влиятелен, как раньше. Кроме того, у него не в порядке с головой. Магнат боится, что его отравят, и наезжает в бордели внезапно. Выхватывает девочку попроще. Так, мол, к его приезду не сумеют подготовиться и насыпать яд в вино или пищу.

Знали бы мама с папой, бабушка и прабабушка, что Оксаночка, которая резво бегала между мальвами, подсолнухами и зонтиками укропа, станет проституткой в Стамбуле! И, может быть, там погибнет…

Я неожиданно забылась вновь. Потом открыла глаза и увидела, что проспала ещё час. Лицо так и оставалось мокрым от слёз. С огромным трудом я встала, прополоскала рот, приняла средство от похмелья. Уже собралась идти в ванную, как зазвонил телефон. Чертыхнувшись, я швырнула на постель купальный халат и, голая, косматая, взяла трубку. На проводе оказался Сулейман.

— Яха, вечером наденешь лучшее платье. Все украшения — с бриллиантами, другие не пойдут…

Хозяин даже не поздоровался, хотя обычно это делал. Мне показалось, что его буквально колотит от волнения.

— Тебе принесут серьги, браслеты, колье. Туалеты от Диора, понимаешь? Я так рад, так рад! Ты подошла по внешности очень уважаемому человеку. Он почтил вниманием меня, ничтожного. У меня именины сердца! Я знаю, ты сумеешь ласкать его так, как нужно. Уж постарайся, и я тебя не забуду. Понимаешь, он справляет сегодня день рождения, как принято у него на родине. Он из России, как и ты. Нужен подарок — самая горячая любовь, на какую ты способна. Я пришлю к тебе массажистку, косметичку, парикмахера. Ты сегодня должна быть красивее всех на свете. Если я не услужу этому клиенту, Яха, у меня могут начаться большие проблемы…

Я находилась в полуобморочном состоянии. Повторяла про себя: «Из России… Он из России! Неужели? Но, скорее всего, это мусульманин. Иначе стал бы хозяин так извиваться! Подобной прелюдии перед визитом на адрес ещё не бывало…»

Распрощавшись с шальным от восторга хозяином, я ринулась в ванную. Вылила в джакузи пену на розовом масле. Потом долго, часа два, мылась. Мне всё казалось, что грязь и пот не отходят. Я очень постарела, поблекла, и потому не понравлюсь клиенту. Кто он? Каков из себя? Может, удастся добиться его милости? Как хорошо, что с ним можно будет говорить по-русски. Если есть надежда и вера, то будет и любовь!

При поступлении в заведение Сулейман приказывал девочек фотографировать — во весь рост, в профиль, анфас. На оборотной стороне снимка указывались возраст и кличка. Значит, я подошла солидному господину. Наверное, это эмигрант, который здесь удачно устроился. Очень интересно…

В течение дня я испытала нашествие всевозможных специалистов, каких ещё не встречала в борделе. Первой явилась здоровенная турчанка-массажистка и отдубасила меня так, что потом пришлось долго приходить в себя. Голова у меня кружилась, ноги подгибались. Не успела убраться массажистка, как постучал парикмахер. После него явился дизайнер по драгоценностям, потом — гримёр и косметолог.

Я надела чёрную кружевную грацию на косточках. К ней — чулки, тоже чёрные. Освежало ансамбль розовое платье с открытой спиной и разрезом сзади. Оно же позволяла бриллиантам, нанизанным на меня, сиять и искриться, очаровывая окружающих. Туфли надела под стать туалету — на тонком каблуке, с тремя ремешками, своей любимой фирмы «Марко Пицци».

Охранник Джеват набросил на мои плечи легчайшую шубу из голубой норки, так как на улице было холодно. Я почему-то думала, что на юге зимы не бывает. На самом же деле, с каждым днём заметнее становилось её приближение. Меня знобило уже несколько часов подряд — то ли от сквозняка, то ли от волнения.

Обычно, при выезде по вызовам девочки не видели друг друга. Они пересекали пустые холлы в сопровождении охранников, спускались вниз на лифтах и рассаживались по автомобилям. Так случилось и сейчас. Только, в отличие от прежних кожаных курток, мои спутники нарядились в чёрные костюмы и белые рубашки. Меня запихали в «мерс», за рулём которого сидел непривычно расфуфыренный Мелих.

Мы тронулись с места, и привычно завиляли по узким улочкам Стамбула. Ехали мимо запертых на ночь мелких лавчонок и сияющих витрин магазинов. Охранники курили сигареты через японские мундштуки со сменными фильтрами. Я тоже попросила покурить, и мне разрешили. Джеват, Хикмет и Мелих, против обыкновения, молчали, проникнувшись важностью момента.

Я на какое-то время выключилась — так устала от этой суеты. На сей раз меня никто не колол — организм отказал сам. Когда я пришла в себя, то увидела, что Стамбул давно остался в прошлом. Лимузин нёсся по шоссе над морем. Значит, клиент живёт не в городе. Возможно, он имеет виллу на побережье. А дальше в голову полезли глупости. Я не заправила постель, оставила беспорядок в ванной…

А вдруг я к Сулейману больше не вернусь — всё может быть. И тогда наплевать — горничные приберутся в номере. Туда сразу же поселят новую девочку. На мой робкий вопрос, куда мы едем, Джеват ответил, что в сторону Измита, по берегу Мраморного моря. Конечный пункт нашего путешествия — курортный район Анатолийская Ривьера. Это у Измитского залива. В темноте я чудом сумела заметить, что берега обрываются вниз, а там клокочут волны. Вокруг громоздились отвесные скалы, нахлёстанные ветром и дождём.

«Мерс» резко свернул налево, поехал по широкой алее, усаженной кипарисами. Точно так же, как и во Владике, скрипел под шинами красный песок. В свете фар я заметила двух встречающих охранников — высоких, тонких, молодых. Интересно, куда я попала? Когда Мелих выскочил из автомобиля и открыл передо мной дверцу, я убедилась, что была права. Этим ребятам оказалось лет по двадцать пять, не больше.

Они были похожи на диких прекрасных зверей в своей чёрной форме. Казалось, что их гибкие торсы можно завязать узлом. Мои турки в сравнении с ними выглядели неуклюжими кубышками. В моем сердце трепыхнулась жалостливая нежность к охранникам и шофёру. Лица у парней были холёными и надменными. Каждый имел под курткой по автомату «узи». В темноте бегала огромная собака, как будто сделанная из верёвок. Впрочем, хуже уже не будет.

На рукавах молодых охранников я заметила зелёные нашивки. Один из них сказал несколько слов Хикмету на ухо. Тот сразу обратился ко мне.

— Яха, мы втроём едем в ресторан, тут недалеко. Утром заберём тебя, не волнуйся. Они гарантируют вежливое обращение. Их слово твёрдое, мы знаем.

Охранников и водителя словно подменили. Они, как заведённые, кивали после каждого слова стройных мальчиков. Потом, забравшись в наш «мерс», отбыли в Намит. Я осталась в обществе парней, потрясающих воображение тёмной загадочностью и сдерживаемой силой.

Тот, что стоял ближе, подошёл ко мне и задал вопрос по-турецки. Я и так плохо понимала этот язык, а тут уж и совсем поглупела. Набрав в себя побольше воздуха, я решилась на первый шаг.

— Вы говорите по-русски? Рюс, рашен…

— Тебя как зовут? — с лёгким кавказским акцентом спросил тот же парень.

Я едва снова не упала в обморок. Мне почудилось, что от охранника пахнет прекрасной туалетной водой и крепким ароматным табаком. У него были карие глаза, сросшиеся на переносице брови, горбатый нос. После турецких чужеземцев он показался мне родным — почти братом.

— Оксана, — машинально отозвалась я, забыв и о Дайане, и о Яхе.

А вдруг он подсадной — от Косарева? Ладно, слово сказано, дело сделано. Теперь уже на всё плевать. Да, это кавказцы. Но кто именно? Я не настолько хорошо в этом разбираюсь, чтобы точно определить.

— Оксана? Украинка? — удивился другой парень, подходя ближе.

Он был очень похож на первого, но светлый, рыжеватый.

— Да, да! — Я всхлипнула, не в силах более сдерживаться. — А вы откуда сюда приехали? Очень хорошо говорите. Сулейман сказал, что ваш хозяин из России…

— Мы чеченцы. Меня зовут Махарби, — представился первый. — Его — Хункарпаша, — Это относилось к рыжему. — Я проведу тебя. Уже опаздываем, а тебя хочет видеть Падчах.

Проходя в ворота, я прикусила губу. Последнее слово оказалось до боли знакомым. Его часто произносил Андрей Озирский. Да и Саша Николаев тоже. Неужели тот, что взорвал подземку у финской границы? Правильно, он ведь скрылся в Турции. Не может быть… А вдруг всё не так? Жизнь, сколько можно бить меня? Я не перенесу очередного удара.

— Махарби, как мне к нему обращаться. Так и говорить — Падчах? — Между делом я решила узнать его подлинное имя.

Мы почти бежали через оранжерею, засаженную тюльпанами. Там были и красные, обыкновенные, и похожие на хризантемы. Встречались фиолетовые, шёлковые. А также — нежно-малиновые, белые. Эти последние очень походили на маленькие вазы. Жёлтые с белой и красной окантовкой, благоухали почему-то особенно сильно. Потом я заметила, что цветы высажены не как-нибудь, а в виде ковра.

Ближе к входу в дом тюльпаны стали другими — похожими на спелые персики, нарциссы и розы. Увидела я и мелкие, дикие тюльпаны, о существовании которых даже не подозревала.

— Да, желательно называть его Падчахом.

Махарби вывел меня из оранжереи на свежий воздух. В лицо ударил дождь — кажется, даже со снегом. Белый особняк, увитый виноградом, спрятался за мощными пальмами. На обложенных морскими камешками клумбах летом росли всевозможные розы. Я хотела бежать быстрее, но мешали каблуки. Ведь рядом были не турки, а свои ребята, свои! Ведь моя дочь имеет половину их крови. Значит, я с ними породнилась. Этих парней боятся даже люди Сулеймана. Они богатые, и их хозяин сможет заплатить за меня…

— Падчаху сегодня исполняется пятьдесят два года, — продолжал Махарби, завода меня на крыльцо. — Он пожелал провести ночь с юной красавицей. Сам себе решил сделать такой подарок.

— Я готова, в меру своих скромных сил, доставить ему удовольствие…

Мои губы сами собой шевелились под несмываемой помадой «Макс Фактор». Из глаз бежали горькие слёзы.

— Махарби, можно узнать, как его зовут?

— Его зовут Руслан. Ты должна спросить лично у него, как надо обращаться.

Мы прошли под шикарной австрийской люстрой и золочёной бронзы. Я снова вздрогнула — теперь уже радостно. Точно, это тот самый Руслан Эфендиев. А я называла Сулеймана «эфенди» — господин.

У самого входа в дом мы повстречали ещё двух охранников в такой же чёрной форме. На сей раз они были чуть постарше, и оба бородатые. Жилище Падчаха поражало азиатской роскошью. Мраморный особняк был одинаково прекрасен — изнутри и снаружи. Андрей Озирский переживал за него, не зная, как сложилась судьба Эфендиева после вынужденного отъезда из Питера. Теперь я могу рассказать, если вернусь. Вот шеф обрадуется!

Махарби снял с меня шубку, отдал бородатому. Я, покрывшись «гусиной кожей», на цыпочках двинулась по мягчайшим коврам. Потом поднялась по лестнице из розового мрамора. На узорчатых стенах горели настоящие факелы. Пахло пряностями, кипарисовой смолой, розовым маслом и мускусом. «Прямо «Тысяча и одна ночь!» — подумала я, заходясь от восхищения и волнения.

Тяжёлые золотые серьги с бриллиантами оттягивали мочки моих ушей и хлестали по щекам. Каблуки то и дело подворачивались, хотя раньше я свободно на них ходила. Перила и дверные ручки были инкрустированы золотом. Чуть позже я убедилась в наличии на вилле драгоценной сантехники. В этом бесподобном доме мне довелось прожить несколько дней. До тех пор, пока Руслан Эфендиев, двоюродный дядя Октябрины, не увёз меня через Батуми в Москву…

Махарби отворил одну из дверей — видимо, с большим трудом. Золотые блики заплясали в моих глазах. Охранник сделал мне знак подождать, а сам вошёл в комнату. Я переминалась с ноги на ногу, сжимаясь от холода, обхватив себя руками за плечи. Охранник вернулся минуты через две, но мне они показались часами.

Надо сказать Падчаху, что я знаю и Андрея Озирского, и Сашу Николаева, и остальных. Может быть, он согласится мне помочь? А вдруг он обиделся на Россию и на всех, кто там живёт? Ему ведь пришлось год назад спешно уехать, бросив в Питере дом и работу, а также другие свои дела. Но он, похоже, любит женщин. Ему трудно будет не показать себя джентльменом. И к Ковьяру Падчах уж точно никакого отношения не имеет. Плевать он хотел на разных там мелкотравчатых браконьеров типа Гуляева.

Да и вообще, какое дело Падчаху до приморской «братвы»? Для него существуют только свои люди, свои интересы. Мне дан шанс, и я буду последней дурой, если им не воспользуюсь.

— Заходи, — пригласил Махарби, выглянув из-за двери. — Твои приедут только под утро. Не беспокойся — за всё заплачено.

Как только я увидела Падчаха, дыхание остановилось. Не поддержи меня Махарби, упала бы замертво. Это был тот мужчина, о котором я думала всё время, с тех пор, как отдалась ему. И теперь будто бы не было никаких клиентов, никакого Гуляева — только он один. Но всё-таки передо мной сидел другой человек, только очень похожий на того. Кроме внешности, у них одно имя, один год рождения, даже месяц. Только вот числа разные…

Падчах сидел на низком диване — почти вровень с полом. С лазерного диска лилась тихая, нежная мелодия. В её сопровождении трепетно горел огонь внутри медных плошек. От них волнами распространялись пронзительные, экзотические ароматы. Кругом пестрели всевозможные ковры и подушки. Блестела старинная чеканная посуда.

На богатой скатерти, прямо на полу, были расставлены вазы. В них горами лежали фрукты и ягоды. Бросился в глаза виноград — особенно «Изабелла» и «Дамские пальчики». Были тут и персики, и финики. На огромном подносе стоял необычайный кофейный сервиз фарфора «Боне Шина». Вообще-то он на шесть персон, но тут были только два прибора. Забегая вперёд, скажу, что ела я в тот вечер золотыми ложками и вилками. Чашечки казались настолько хрупкими, что я боялась раздавить их пальцами. Падчах с ласковой усмешкой попросил меня не стесняться.

Но это произошло потом, уже тринадцатого ноября. А сейчас, стоя на коленях, я подняла глаза к лицу этого человека в белом костюме. Как это всё могло произойти? Наверное, неспроста. Он в силах подарить мне свободу, если только захочет.

Танцующие блики пламени маскировали страшные шрамы на щеке Падчаха, способные испугать кого угодно — только не меня. Я слышала и его голос из-за двери — точь-в-точь тот самый. Но такого шрама тогда не было. Господи, я схожу с ума…

— Ну, здравствуй, здравствуй! — Падчах явно наслаждался произведённым эффектом. — Иди сюда, садись, потеряшка…

— Это сказка! Невероятно… — пробормотала я, будучи не в силах даже пошевелиться.

Потеряшка! Значит, он в курсе дела. Тогда и просить незачем. Значит, ребята нашли меня. Они связались с Падчахом, зная, что тот живёт в Турции и много что может.

Сейчас он был весь в белом. Не только костюм с золотыми пуговицами, но и носки, и туфли. Галстук — шёлковый, в пестрину — выделялся на общем фоне. Чёрные волосы лежали в литой, безукоризненной причёске. Что же у него с лицом-то, ужас какой! Кроме больших рубцов, есть ещё и маленькие шрамы, и глубокие морщины. Неужели при этих-то средствах не сделать хорошую пластику?…

— Что ты дрожишь вся? — удивился Эфендиев. — Я тебя не съем. Привет от Озирского и компании…

То, что произошло потом, было неожиданностью как для Падчаха, так и для меня самой. Я поползла к нему по ковру, обхватила его ноги, уткнулась лицом в маленькие для мужчины туфли с пряжками. И завыла, заскулила, как раненый зверь.

Падчах, никогда не терявшийся, был озадачен. Он молча поднял меня с пола, усадил на низкий диван, попытался обнять и успокоить. Но я рыдала и рыдала, понимая, что веду себя отвратительно. Надо всё-таки в руках себя держать, а не позориться перед заслуженным человеком. Кроме того, я рискую закапать слезами с краской его белые одежды.

— Очнись, дорогая моя! Всё позади. Я не оставлю тебя, — поспешно сказал Падчах.

Но я, как заведённая, продолжала целовать его руки, ноги, ковёр и что-то бормотала, будто в бреду. Два лица накладывались одно на другое, а потом растворялись в слезах.

— Как вы меня нашли? — наконец выговорила я, связно, вытирая физиономию платком клиента. — Это, наверное, было очень трудно.

— Мне ничего не трудно, — без ложной скромности ответил Падчах. — Особенно дело касается моих родственников.

— Родственников? — довольно глупо переспросила я.

Понятно, что только родственники могут быть так похожи! Андрей, вроде, что-то говорил, но я тогда не вдумалась.

— Твоя дочь — моя двоюродная племянница, — пояснил Эфендиев. — Я не желаю, чтобы она осталась без матери. Хватит и того, что у неё фактически нет отца. Мой брат живёт в России и не может взять вторую жену — даже если бы очень захотел. Но я вполне могу это сделать. Конечно, неволить тебя я не стану. В любом случае ты поедешь домой.

Я не верила своим ушам и боялась проснуться в борделе у Сулеймана. Неужели всё кончилось, и меня простили? Конечно, Андрей всыплет мне под первое число, да и Прохор Прохорович не будет доволен. Это они искали меня, и нашли, даже в Стамбуле. А я, кретинка, не верила, что такое возможно!

— Оксана, успокойся, возьми себя в руки! — Падчах немного повысил голос. — Скажи, Сулейман обижал тебя? Только честно.

— Он не обижал, — заверила я. — Ему меня продали. Вернее, отдали за долги. Сулейман сразу сказал, что меня можно выкупить. Если вы всё знаете, то понимаете, как я мучаюсь. Ребёнку всего пять месяцев… И ещё сестра, два брата…

— Я знаю, что вы сироты, — мягко перебил меня Падчах. — Именно потому я и обещал найти тебя в Турции.

— Откуда узнали, что меня увезли сюда? — прижимая платочек к искусанным губам, спросила я.

— Сообщил агент с Дальнего Востока, — спокойно пояснил Падчах. — Андрей очень переживает. Я не мог не посодействовать.

Я робко взяла его маленькие жёсткие руки в свои и прижалась к ним щекой. В комнате было тихо — только потрескивал огонь в плошках. Мысли, восклицания, обрывки фраз пронизывали мой мозг, как молнии. Я почему-то боялась, что Эфендиеву наскучит моё общество. Может, он и отправит меня в Москву, но останется весьма нелестного мнения о сотруднице Озирского.

— Значит, тебя так называемый брат за долги продал? — вкрадчиво спросил Падчах.

— Вот именно. Я ничего не могла сделать. Конечно, вам всё это не интересно. Я должна отчитываться перед своим начальством. Пусть делают со мной, что хотят, но я ни в чём не виновата…

Я опять заплакала. Падчах на сей раз решил утешить девочку по-другому. С минуту он внимательно на меня своими шоколадными глазами, а потом стал целовать мои руки — ладони, запястья, пальцы. Я даже не знала, что это так приятно.

— Ну, успокойся, малышка, не надо плакать…

Падчах умело удалил раскисшую косметику с моего лица. Сразу видно, что делал он это далеко не впервые. Я обняла клиента, как родного отца, заступника, избавителя. С отчаянием утопающей я вцепилась в белый плотный шёлк эфендиевского костюма.

— Перестань себя уродовать! — Падчах тоже обнял меня, заглянул в глаза. — Ты варварски относишься к богатству, данному тебе природой. Такие сокровища не должны содержаться в сырости. В зеркало посмотри — нос распух, губы искусаны! Я же сказал — всё позади. Радоваться надо, пировать, а не реветь. Здесь тебя уже никто не тронет. Ты этого боишься?

— Я всего боюсь. Пока не окажусь дома, буду дрожать…

— А вот этого не нужно…

Падчах снова стал меня целовать. Через некоторое время я ответила ему тем же. За свою свободу я готова была заплатить любую цену. Но Падчаху не нужны деньги — он сказочно богат. И никого не боится — уж я-то знаю. Всё, что я могу дать ему, я дам.

— Женщину надо лечить любовью, — уверенно сказал Эфендиев.

И я сама не заметила, как наши губы слились в долгом поцелуе. Точно такой момент уже был в моей жизни. Но то происходило, будто не со мной. Невинная девочка и проститутка из Стамбула — две большие разницы. Я поняла, что такое страсть, любовный пожар — когда была зачата Октябрина. Но та любовь была запретной, и потому особо сладкой. А сейчас нам никто не мешает, кроме моих собственных эмоций.

Да, вчерашняя школьница, потерявшая невинность на казённом диване, ничего не смыслила в любви, действовала только по инстинкту. Теперь же я должна показать класс, сдать трудный экзамен. Мои губы словно пили хмельное вино, а по телу текли ручейки тёплой воды. Я пила счастье мелкими глотками — будто из узкого бокала-флейты. У любви оказался аромат крепкого табака с привкусом мёда и кардамона.

У Падчаха оказалась какая-то особая методика. Незаметно, осторожно он раздел меня. А потом сам мгновенно оказался без белого костюма, да и вообще без всего. Неуловимым движением он продел руку под мою левую подмышку, а правую завёл за спину, под копчик. В тот же момент нас словно магнитом притянуло друг к другу. Я уже знала, что надо делать дальше — первый опыт так и жил в моей памяти. Мы сидели на ковре, лицом к лицу, уже став единым целым. Прошлое вернулось мне. Я даже не мечтала о таком счастье.

Ровно в полночь, под бой часов, я кончила и громко застонала. Но почему-то немедленно охрипла и полностью отключилась. Качаясь на пронизанных солнцем волнах посреди южного моря, я подумала, что теперь точно всё будет хорошо…

20 ноября. Батуми. Раньше я сочла бы, что нахожусь уже в своей стране. Но теперь это — заграница. Грузия, вернее, Аджария.

На море — шторм. Мощные волны швыряют на берег мандарины. Те разлагаются на гальке. Мы с Падчахом бродим по берегу и стараемся на мандарины не наступать — пусть они даже подгнившие и горькие. За нами, на берегу — колонны, ступени, цветная мозаика, летнее кафе. Это — бывший Советский Союз. Уже не Турция, но ещё не Россия.

Сулейман Аюб-оглу продал меня Падчаху задёшево; хотел даже подарить. Он поступил так из уважения к личности моего будущего мужа. Я больше никогда не увижу Мелиха, Хикмета и Джевата. Из-за чего даже немного грущу. Хозяин тоже всплакнул, когда расставался со мной.

В ноябре как раз полагается убирать мандарины, но этим никто не занимается. Здесь я впервые увидела бамбуковую рощу, равно как и мандариновые деревья. В Батуми проблемы со светом, как и во Владивостоке. Даже телефон мы нашли с трудом, но дозвониться до Москвы не смогли.

Потом решили, что так даже лучше — безопаснее. Мы поселились в пансионате, заполненном беженцами из горячих мест Кавказа. Наскоро помылись, поймав воду в кране — по подсказке местных жителей. Но мне было всё равно, чистая я или грязная, сытая или голодная. Ведь впереди у меня встреча с Отонькой, Липкой, Олесем, Орестом. Да и Андрея с ребятами тоже очень хочется увидеть.

Перед Гаем я как-нибудь отчитаюсь. Не знаю только, как он посмотрит на появление в Москве Эфендиева — компаньона погубленного им китайского бизнесмена. А точнее — бандита. Андрей обратился к Падчаху по своим каналам, не поставив в известность Гая. Но иначе меня вообще никогда бы не нашли.

От Падчаха я узнала, что милый и любезный Прохор Прохорович лично застрелил этого китайца. Честно говоря, я никак не могу себе это представить. Но, конечно, Падчаху верю. Китайцы эти все, как один, не в задах с законом. Они осваивают российский Дальний Восток, прибирают к рукам огромные земельные участки. Кроме того, китайцы скупают недвижимость в России, наплевав на таможенный и визовый режимы.

Падчах имел свою долю в их бизнесе, давал деньги на взятки должностным лицам. Он знал, что китайцы вывозят к себе металл и топливо. Кроме того, занимаются браконьерством. В конечном итоге, нашим спецслужбам это надоело, и группировкой занялся лично Прохор Гай. Как сказал Падчах, уже одно это имя много о чём говорило.

Я оценила великодушие Эфендиева, который согласился вызволить агентшу того самого Гая. Конечно, главную роль тут сыграла просьба Озирского. Да и о родственных связях с моей дочерью Падчах тоже не забывал. Но, даже узнав об участии в деле Гая, он не стал отыгрываться на женщине.

— Ты будешь мстить подполковнику? — понимающе спросила я в одну из наших бурных ночей.

— Нет, почему? — удивился Падчах и взбил свою подушку. — Это — его долг. Значит, мы сами где-то не доработали. Мой компаньон очень любил листья и побеги одуванчиков — китайцы ведь всё едят. Так и лежал мёртвый — с побегами во рту. Это — фирменный стиль спецслужб. И, в частности, Прохора Гая…

Подполковник должен понять, что без помощи Эфендиева я бы сгнила в публичном доме. И это — в лучшем случае. Думаю, что такой умный человек и без меня догадается. Если Падчах дал слово не мстить Прохору, то так оно и будет.

Интересно будет взглянуть на Озирского, когда он узнает, что мы с Русланом решили пожениться. И, самое главное, я буду у него четвёртой женой! Никогда бы не подумала, что попаду фактически в гарем. Нас приглашали и в баню — раз в неделю местных пускают туда бесплатно. Когда мы прогуливались по столице Аджарии, видели раздачу керосина и газовых баллонов — для того, чтобы люди могли приготовить себе пищу.

В Батуми хлещет дождь, тротуары скользкие. Пальмы на набережных какие-то задрипанные. Но, говорят, тут есть хороший Ботанический сад. Половина женщин ходит в норковых шубах, добытых «челноками». Половина — в коже, как я. Руслан купил мне куртку «Анжелика» с капюшоном. А сам надел «мафию» — прямую куртку с поясом. Что ж, по ремеслу и прикид*. Он отпустил щетину, стал носить джинсы и кепку «аэродром». В таком виде стал похож на парня — если не видеть лица.

Я была потрясена, когда узнала, что Падчах не берёт с собой охрану. Кроме того, мы ехали с чужими документами — как муж и жена. Никто не должен был знать, где конкретно в данный момент находится Эфендиев. Поэтому мы пренебрегли роскошью и тронулись в путь, как простые смертные.

Кроме того, в Чечне очень неспокойно. Каждый житель мятежной республики на заметке у московской милиции. Падчах не хочет рисковать своими парнями. Хватит тех, кого он потерял в прошлом году, в Питере. Более того, мой будущий супруг даже не имел при себе оружия, хотя спокойно мог провезти его через все границы. Но он не хотел лишний раз подставлять меня.

Говорил, что его появления в Москве никто не ждёт. Да и документы, как уже говорилось, на другое имя. Авось, пронесёт. А если Аллах пошлёт испытания, не поможет никакое оружие, никакая охрана. Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, несмотря на убогое наше существование. Всё время сморкалась в платочек, а под куртку надевала свитер. Ветер с моря раздражал и без того слезящиеся глаза. Но я всё-таки пыталась выглядеть достойно. К синим, дерюжным джинсам подобрала ботфорты на каблучке.

Турция совсем близко. Слышно, как там кричит муэдзин*. От центра Батуми до границы — двенадцать километров. Граница открыта, и мы совершенно свободно её пересекли. Теперь будем пробираться через Абхазию в Краснодарский край. А оттуда — прямиком в Москву. В Абхазии нам помогут — ведь чеченцы воевали на их стороне, и пользуются там огромным уважением. Руслан сказал мне, что я очень похожа на чеченскую девушку — особенно в косынке.

Оказывается, здесь у него всё равно отобрали бы пистолет, и вернули только при выезде из Аджарии. Тут всех немедленно разоружают — чтобы не возникало желания пострелять. На перекрёстках тормозят почти все машины на предмет шмона*. Мы передвигались пешком, и к нам не цеплялись. И ещё я узнала от Падчаха, что Аджарией правит настоящий князь — Аслан Абашидзе.

Нам нужно прожить в Батуми ещё три дня — почти без воды. И при условии, что кругом — собачий холод, а свет дают с перебоями. Но меня угнетает лишь одно — нам никак не уединиться и не заняться любовью. В номере, кроме нас, живёт пара с маленьким ребёнком. Это — беженцы из Гагры, грузины. Руслан им представился турком.

22 ноября. Я кончаю вести воображаемый дневник. Мне это больше не нужно. Теперь рядом со мной — самый лучший человек на свете. И связывает нас с ним не только постель, но и общая родственница — Октябрина. Кроме того, нам всегда есть, о чём и о ком поговорить.

Я рассказала Эфендиеву о себе всё, без утайки. Он на откровенность не отвечал, только кивал и улыбался. Давал мне понять, что всё слышит и переживает. Уверена, что жить без него теперь не смогу. Если он попадёт в беду — всё отдам для спасения. Погибнет — уйду вместе с ним. Случаются моменты, когда я забываю даже о дочери. Для меня существует только Падчах.

Мы опять стоим у моря, целуемся, разговариваем. Руслан греет меня под распахнутыми полами своей куртки. Волны набегают на гальку, а потом с шипением откатываются назад. По небу, в сторону Турции, несутся тучи. Пахнет солёной водой и тиной. Над водой, у горизонта, мерцают то ли огни кораблей, то ли звёздочки. Когда они погаснут, и настанет день, мы уже покинем Батуми.

— У нас есть ещё третий брат, — говорил мне Падчах. — Мы все двоюродные между собой, сыновья родных сестёр. — Но я не знаю, каков он сейчас. И говорю «есть», хотя формально — был.

Падчах не выпускал меня из-под своей куртки, тоже смотрел на яростное море и чуть не плакал.

— Был? — встрепенулась я. — Он умер?

— Не знаю, — признался Руслан. — У меня много родственников, но именно об Анваре я думаю каждый день.

— А что с ним случилось? — оторопела я. — И когда именно?

— Очень давно. Это было ещё в ссылке, в Акмоле. С казахского это переводится как «белая могила». Ты знаешь, конечно, мы все оттуда. А Анвар и родился уже в Казахстане. Ему исполнилось три года, когда погибла их семья. Деши, сестра моей матери, и её муж Хасан. Они уже потеряли старшую дочку при депортации, но потом появился сын. Это было в сорок девятом году. Дядя Хасан дошёл с боями до Берлина. У него фронтовые награды не помещались на гимнастёрке. Она весила несколько килограммов. Конечно, он немедленно приехал к жене в Казахстан. Потом семья неплохо устроилась. Родители не могли нарадоваться на своего малыша. Моя мать его много раз видела и говорила, что мы все очень похожи. Потому я и вспомнил сейчас Анвара. Более того, решил рассказать тебе о нём…

— А что случилось-то с ними? — недоумевала я. — Они не вернулись в Чечню?

— Нет. Они погибли — нелепо, внезапно. Пережили ведь не только войну, но и Сталина, о чём всегда мечтали. То ли восьмого, то ли девятого марта пятьдесят третьего года Деши и Хасан угорели насмерть, в собственной мазанке. Работа у них была тяжёлая — на морозе, на степном ветру. Каждую копейку несли в дом. Видимо, вымотались так, что организм уже не почувствовал опасности. И пришёл беспробудный сон.

— Раньше времени закрыли вьюшку? — предположила я.

— Или кто-то закрыл, — загадочно ответил Падчах. — Ведь раньше-то никогда такого не было. Разумеется, дядя с тётей не пили, даже по случаю смерти Сталина. Вот так, Ксюша, и настигает нас судьба…

— А их мальчик тоже угорел насмерть? — спросила я. — Это ведь было больше сорока лет назад. Неужели до сих пор ничего не известно?

— Моя мать ездила туда много позже, выясняла. Вся семья похоронена в Акмоле, но имя мальчика не указано на камне. Официальные лица отмахнулись — мол, просто забыли. Тут Вождь скончался — о мальчишке ли думать? Уж если взрослые не выжили, то трехлетний пацан — тем более. А моя мать не верит, что забыли. Говорит: «Анвар жив, я чувствую. Так что ищи, сынок, ищи». Я искал почти всю жизнь, но пока ничего не получилось. Многие чеченцы кости родственников из Казахстана везли на родину в чемоданах, чтобы похоронить. Отправились и мы туда с той же самой целью. Ну, за бакшиш* можно всё, и могилу разрыли. Там были только два скелета — взрослых людей. А маленького мы не нашли…

— Ничего себе! — ахнула я. — Тогда, значит, твой кузен действительно может быть живой. Вот будет здорово, если вы встретитесь!..

— Поэтому я и хочу найти его, обнять и расцеловать. И быть вместе с ним всегда. Иначе — позор мне!..

— А я всегда буду помогать, если позволишь.

— Не знаю, чем ты способна помочь. Вот отвезу тебя в Москву и займусь поисками вплотную. Матери моей под девяносто. Она почти ослепла, и ноги отказали. Остаётся лишь невероятно острый слух…

Эфендиев говорил шёпотом, хотя на каменистом пляже мы были одни. Вокруг лишь плескались волны, да посвистывал ветер.

— Я знаю, что мать не может умереть спокойно, пока не узнает про сына своей сестры Деши. Но всё-таки может случиться так, что я не успею. Больше всего на свете боюсь именно этого. Тогда получится, что я солгал матери, не выполнил сыновний долг. Тяжко всё это…

Падчах грустно усмехнулся, крепко взял меня под руку и повёл по дорожке от моря.

— Пойдём, Ксюша, нужно отдохнуть. Завтра вставать рано. За нами заедут в пять часов утра.