Ребята, да минует вас то, что выпало на мою долю. Вы даже не представляете, как мне тяжело. Не дай Бог, чтобы с вами когда-нибудь случилось такое. Ведь это далеко не одно и то же — убить в перестрелке преступника и расправиться с собственной женой. Она жила вместе со мной, спала в одной постели, обустраивала дом, растила детей. Часто встречала меня у порога, брала из рук кейс. Случалось, что и цветы…

Но я должен был убить её. Сложилась патовая ситуация. Я понимал, что рублю по живому, потому что семья — святое. Палач кромсает здоровые ткани, хирург — больные. И разве можно ставить их рядом, судить одним судом? Если твоя половина оказалась гангренозным, разлагающимся органом, что делать? Не отсечёшь — погубишь весь организм.

Чувство любви привязанности ко мне у Лилии не пропало. Его и не было никогда. Ею руководил один голый расчёт. Она привыкла из всего извлекать выгоду. Родители научили этому их с сестрой Георгиной. А вот совестью, видно, всю эту семью Господь обделил. Мой бывший тесть Николай Наумович, директор крупного молокозавода, и в советские времена не бедствовал. Кроме зажиточной квартиры, имел зимний загородный дом, две машины — «Волгу» и «шестёрку», двух собак дорогих пород. И дочек родил сразу двоих. Они были прекрасны, как цветы, и потому получили такие имена — Лилия и Георгина. Его жена, Галина Яковлевна, ни дня не работала, и институт окончила зря.

При всём этом финансовые дела на предприятии Николая Наумовича оставляли желать лучшего. В девяносто первом году уже показался кончик верёвочки. Лилин папа вполне мог предстать перед судом. По этой причине, как выяснилось, Лилия и возобновила знакомство со мной, перед этим попрощавшись как будто навсегда.

Тогда я не понял, зачем Лилии это потребовалось. Решил, что она хочет поддержать меня после гибели сводного брата Михаила, которого лично знала. Для этого и позвонила моей мачехе, напросилась в гости. А потом естественным образом оказалась в моей постели. Но главное было не это. Я пожалел её мальчишек, которые росли без отца. И, в сущности, без матери — ведь Лилия гуляла сутками. Гуляла не от нищеты, как изобразила, а просто от скуки. Ей всё время не хватало драйва.

Оказывается, на семейном совете Селедковы решили выгодно выдать Лилю замуж. То есть получить в родственники работника правоохранительных органов. Он, при случае, заменит папу. И, скорее всего, выручит его на следствии, поможет выпутаться. Но, пока это не потребовалось, пусть Николай Наумович остаётся для зятя бедным стареньким папой. Таким он и стал сейчас — после обширного инсульта.

Почему я мысленно всё время к этому возвращаюсь? В чём себя убеждаю? Я был контужен, приехал прямо из больницы. Тогда мы брали бандитский хурал, и я чудом уцелел после взрыва гранаты. В таком состоянии человек подвержен аффекту, особенно если узнаёт об измене жены. И не откуда-нибудь узнаёт, а прямо из её уст. Одно дело, когда тебе сообщает об этом сестра, или ты догадываешься сам. И совсем другое — когда сама благоверная с милой улыбочкой подтверждает все эти слова и догадки.

Я не привык чувствовать себя опущенным*, и потому сделал это. Знал, что всё равно не смогу видеть себя в зеркало. Меня использовали всё это время — цинично и хладнокровно. Под конец супруга высказала всё, что думает обо мне — в том числе и как о мужчине. Ради детей, скажут ханжи, надо было себя сдержать. И сделать вид, будто ничего не произошло.

Но не я был зачинщиком этих откровений. В то утро, после боя и контузии, у меня страшно болела голова. И одновременно я очень хотел спать. Поэтому только спросил у жены, почему она опять бросила дома детей одних. В том числе и грудного Мишку, который в итоге чуть не умер — старшие братья накормили его слишком густой смесью. И в ответ услышал то, о чём приличные люди предпочитают молчать.

Жалею ли я о том, что сделал? Нет, нет, и ещё раз нет. Да, моя жизнь круто изменилась. Но она и не могла после того утра остаться прежней. Я лишился детей — включая младшего, родного сына. Со старшим, Костиком, удалось поговорить всего один раз. Парень шёпотом попросил меня не звонить на Комендантский, потому что бабушка заругает.

— Она говорит, ты маму убил, — объяснил Костик.

— И ты веришь в это? — Я еле ворочал языком.

Если бы тёща в тот момент была рядом, я свернул бы ей шею. Как бы там ни было, детей впутывать нельзя. Они — не просто пешки в игре.

— Не верю, пап, но она кричать начинает. Сказала, что из дома нас выгонит, если встретимся с тобой. Или в детский дом отдаст.

— Не отдаст, врёт она всё, — поспешил успокоить я. — У вас есть отец. И вы будете с ним.

— Я тоже ей так сказал. А она говорит: «Мы его посадим надолго. Так что слушайтесь меня. Всё равно вам с нами жить…»

Интересно, кто это «мы»? Они с Геркой, что ли? Тесть бревном лежит, уже никому не нужный. Вероятно, нашла каких-то доброжелателей. Не знаю, что у них там получится, но противный осадок остался. Наверное, с Сашкой Николаевым спелась. Пока суд да дело, я мог бы отобрать детей — на правах отца. Но на кого их оставить? На мачеху? Но двое старших для неё — совсем чужие. И где такую жену взять, которая приняла бы — со всеми проблемами?

Пока такой женщины нет. А расписываться с кем попало — хватит, накушался. Если станет совсем невмочь, обращусь к Катерине Огарковой. Она жила с моим отцом, родила от него сына. Оформим брак с ней — всё-таки не чужая. Но четверо детей — это слишком много для двоих оперативников. Между прочим, надо торопиться. Пока не вытравили у старших мальчишек память об отце. Не убедили всех троих в том, что он — подонок, и место ему в тюрьме. Я ведь люблю Костю с Яшей, как родных, и только добра им хочу.

Вот сейчас смотрю на Прохора и вспоминаю, как в актовом зале университета он познакомил меня с Сашкой Минцем. На сцене стоял концертный рояль с поднятой крышкой. Это было неприятно — будто взлетает большая чёрная птица. Лучше бы этого дня вообще никогда не было. Сашка не только разбил мою семью, но и ещё поставил в курс дела Прохора и Виринею Гай.

Я даже не сразу понял, почему Вира стала пугливо коситься из-под толстых стёкол очков. Прохор, правда, вёл себя, как обычно. Прояснил всё их старший сын Лука. Встав из-за своего компьютера, мальчишка вежливо попросил разрешения обратиться ко мне. Из-за двери выглядывали ещё две прелестные русско-японские помеси — шестилетний Фома и годовалая Нонна.

— Всеволод Михайлович, я не совсем понял…

Лука в свои десять лет казался взрослым — настолько чинно, достойно он себя вёл. Никто не принуждал его к этому — просто японские гены взяли своё.

— Что ты не понял? — В тот момент мы с Прохором пили «Метаксу» и говорили о работе.

— Александр Керимович пошутил? — продолжал допытываться Лука, почтительно наклонив голову.

— Как именно?

Я всё ещё не догадывался. Не мог представить себе, что можно такое говорить при чужих детях.

— Мама, прости, но я нечаянно услышал, — обратился Лука к Виринее. — Он говорил очень громко. И ты тоже почти кричала. А я шёл по коридору на кухню…

— Да в чём дело-то?

Мне хотелось поскорее разрешить сомнения Луки и снова заняться делом.

— Мама сказала, что Сева не мог убить свою жену. Александр Керимович болен. У него было тяжёлое ранение в голову. Ему всё кажется…

Тут Вира разрыдалась и призналась во всём. Оказывается, господин Николаев, который раньше был Минцем, зачем-то вывалил всю грязь и в этой квартире.

— Лука, это говорилось в переносном смысле, — быстро нашёлся Прохор. — Неужели ты думаешь, что жену так просто убить? Вообрази, что я убил бы нашу маму…

Парень так замотал головой, что она едва не оторвалась. Я пил и пил «Метаксу». Вира подошла ко мне сзади и положила на плечи маленькие тёплые руки.

— Они поссорились, и Лилия Николаевна умерла от сердечного приступа. Поэтому Александр Керимович так и выразился. Ты понял?

Лука молча кивнул.

— Чтобы человек поднял руку на жену, на родственника должно случиться что-то страшное, невероятное. Это табу — родную кровь не проливать. А жена — тоже родной человек. Вот влюбишься — узнаешь…

Мне же Сашка сказал только одну фразу:

— Самое страшное — остаться наедине со своей совестью. Когда вокруг никого — только ты и она, беспощадная…

Да, в риторике Сашка преуспел. Не зря наш декан в университете пророчил ему блестящую карьеру прокурора или адвоката. Нам же с Прохором предрекали работу в правоохранительных органах. Так оно, собственно, и вышло.

Гай завершил учёбу с отличием. С «конторой»* он связался ещё раньше — когда служил в пограничных войсках. Потом туда же попал и я. Минц же, как и предполагалось, стал прокурором. В восемьдесят четвёртом году он проиграл процесс Стеличека. Вернее, не до конца его выиграл. Юного бандита отправили в колонию — но не на десять, а на пять лет.

Сашкино уязвлённое самолюбие страдало так, что он просил у моего отца табельное оружие — чтобы застрелиться. Я тогда от всей души сочувствовал молодому специалисту, которому на взлёте подрезали крылья. Когда произошёл конфликт из-за секты кришнаитов, и Минцу пришлось уйти из прокуратуры, мы наперебой его утешали. Никому даже не пришло в голову добить страдальца, сказав, что он сам во всём виноват. Мог смирить гордыню, придержать язык — и работал бы, делал карьеру.

Пока я всё это вспоминал, Прохор успел объяснить Андрею суть дела. Поскольку Озирский имеет большой опыт работы с агентурой, а также успешно внедряет своих людей в преступную среду, он может найти нужную девушку. Начальство Гая план одобрило — даже при условии, что придётся немало заплатить. Задание нужно было выполнить любой ценой. А для этого — подобрать нужную кандидатуру.

Я вспомнил свадьбу Прохора Гая и Виринеи Качановой. После этого мой забайкальский друг стал москвичом. Но, разумеется, женился он по любви — иначе не мог. Мы тогда гуляли в ресторане «Славянский базар» — неподалёку от Кремля. Эта поездка сильно встряхнула Сашку, который чуть не спился, потому что сидел без работы…

Впервые мы с Прохором увидели друг друга в студенческой столовке, «десятке» — так её называли. Я забежал туда с целью пообедать и укрыться от грохочущего на улице ливня. Гай очень много ел — брал на поднос по две порции первого и второго. Именно поэтому я и обратил на него внимание. Когда познакомились, выразил удивление. Вроде бы, японцы — малоежки.

Прохор ответил, что японец он только наполовину. А дед по матери — казак, высланный в Читинскую область из кубанской станицы. Прохор Карпович Гай с супругой Меланией Макаровной имел троих детей — Анисима, Никона и Пелагею. Четвёртый ребёнок, мать Прохора-младшего, Елизавета, родилась уже в Могоче. Это случилось на девятый год после высылки.

Всё время, как себя помнил, мой друг мечтал нажраться. По-моему, у него развилась булимия*. Ни дома, ни в интернате, ни на заводе, ни в армии ему не удалось почувствовать себя сытым. Такая возможность представилась лишь в Ленинграде, в университете, и Проша её не упустил.

Я тогда только начал учиться. А Гай, будучи старше меня ровно на четыре года, насыщался второй сезон подряд. Он совершенно не толстел и не умерял аппетита. Немного погодя мы попали к Сашке Минцу. И я увидел, как Гай набросился на пироги хозяйки, Киры Ивановны. Наверное, он съел бы все, подчистую, но вокруг было много гостей.

С недельку я приглядывался к Прохору, принимая его то за якута, то за бурята, то за киргиза. Гая действительно донимали вопросами насчёт национальности, и даже прозвали чукчей. По паспорту же Прохор числился русским, что выглядело очень забавно. Насчёт своего отца он не распространялся. Только нам с Сашкой, по секрету, назвал его имя — Хироси Эндо.

Лиза Гай страстно хотела выбиться в люди. Жизнь в бедной пьющей семье её совершенно не устраивала. Прохор Карпович работал в железнодорожном депо. Его жена — там же, стрелочницей. Все фольклорные названия — Байкал, Шилка, Нерчинск — Гай упоминал много раз. Прибавлял к ним и другие — Амазар, Ксеньевка, Чернышевск, Ингодинское зимовье.

И уж совсем удивил меня новый друг, когда Седьмого ноября у нас, на Кировском, категорически отказался от бутербродов с красной икрой. Поставить их на стол в те годы удавалось далеко не каждому. Это был признак богатства и удачливости.

Когда Прохор вежливо отказался, отец принялся уговаривать его уважить хозяев. Он вообще угощал всех щедро и даже навязчиво. Чтобы не осталось вопросов, Гай поведал интересный факт. Оказывается, на Дальнем Востоке икрой кормят свиней.

— Меня от икры с детства тошнит, — стыдливо признался Гай.

Он не хотел никого обижать — просто отстаивал своё право не есть икру.

— Дед с бабкой рассказывали, что во время войны часто хлеба вовсе не было. Только эта проклятая икра, да ещё без соли. И я ел её, на корку намазанную, когда денег не было. Мать меня насильно кормила. И потом душа не принимала. Нас прямо рвало от этой гадости…

Тогда я впервые осознал относительность и условность человеческих ценностей. Всем этим идолам совершенно необязательно истерически поклоняться. И сколько раз я потом испытывал то же самое чувство! Надо быть свободным. Надо оставаться собой. И поступать только так, как считаешь нужным.

Лизавета, как и остальные Гаи, была обделена счастьем. После окончания школы она решила поступить во Владивостокский университет. Уехала весёлая, полная радужных надежд и смелых планов. А вернулась в Могочу удручённая, молчаливая. Да ещё, вдобавок, и беременная.

Лицом Лиза была хороша, а вот ростом не вышла. Понятно — поскрёбыш, дитя военной поры. Всю жизнь ходила в обносках. А ведь была похожа на восточную женщину — с косой черничного цвета, маленькими ручками и ножками. Сестра и братья Лизы были более крупные, рослые. И синеглазые — в отца.

После провала на экзаменах Лизу взяли в вокзальный буфет. По ночам девчонка листала учебники. Горела желанием следующим летом непременно стать студенткой. Но про Хироси Эндо, сына японского офицера, она никому не рассказывала. Тот пережил атомную бомбардировку Нагасаки, но, похоже, особенно не пострадал. Во Владивостоке Лиза снимала угол. Соседка её квартирной хозяйки пустила на постой Хироси. Тот приехал на поиски могилы отца, умершего в плену.

Ничего, конечно, Хироси не нашёл, но познакомился с Лизой-сан. Девушке очень хотелось отведать какой-то иной жизни. Ей показалось, что японец может изменить её судьбу. Общались молодые люди с трудом — мешал языковой барьер. Поэтому, недолго думая, они перешли к делу.

Хироси работал в банке. За те несколько дней, что ему разрешили провести в СССР, он хотел полноценно отдохнуть. Юная пара не замечала, как сменялись дни и ночи. Под обрывом, на узкой полоске пляжа, они подолгу сидели, обнявшись. Им достаточно было языка жестов, прикосновений и поцелуев.

Потом Хироси уехал в Японию. На вопрос Лизы об их дальнейшей судьбе не ответил ничего определённого. Когда всё открылось, родители и подружки Лизы долго крутили пальцами у висков. Япошки, мол, женятся только на своих. А Лизка бабой с ним стала, забрюхатела. После этого ни один хороший парень замуж не возьмёт. А если и женится, будет скандалить и драться. Матери же с отцом суждено до смерти ходить по Могоче, опустив очи долу.

Кстати, Прохор Гай отыскал следы отца. Тот покинул Нагасаки и обосновался в Сакраменто — административном центре Калифорнии. Немного погодя отец с сыном списались по электронной почте, так как обе прекрасно знали английский. И теперь Гай говорился к поездке за океан. Я, само собой, желал ему удачи.

А тогда, в октябре семьдесят восьмого, на Ленинград налетел очередной шторм. Нева вздулась, уже выплескивалась на гранитные ступени и набережные. Жёлтые листья плавали в лужах. Я сидел в «десятке», один за столиком. Гай подошёл ко мне с многочисленными тарелками на подносе. Он поклонился и попросил разрешения сесть рядом. Я не возражал. После нескольких необязательных фраз Прохор спросил, почему меня не видно в общаге. Ведь я не местный — сразу видно. И говор южный, и внешность. Я ответил, что живу на Кировском* проспекте.

— Угол снимаешь? — сразу загорелся Гай. — Почём?

Я объяснил, что законно прописан в этой квартире, да ещё с правом на жилплощадь. Остался с отцом после развода родителей. Тот женился на ленинградке и взял меня с собой. До этого квартира была коммунальная. Но вместе с нами и родившейся сестрой Дашкой народу стало достаточно для того, чтобы отдать нам освободившиеся комнаты. Соседи постепенно выбывали — по разным причинам. Но всякий раз — не путём обмена.

— Отлично устроился! — одобрил Прошка.

Тогда он ещё не знал, что переедет в Москву. Мы как-то сразу сошлись. Наверное, потому, что и родились в один день — двенадцатого апреля. С тех праздновали его вместе, пока Гай не перебрался в столицу.

Мы пообедали и собрались уходить. Прохор всё время косился на часы. Мне было нечего делать. Спросил, куда торопится новый знакомый.

— В университетскую самодеятельность, на репетицию, — неожиданно ответил он.

А я думал, что на свидание. Между прочим, Гай спокойно мог стать оперным певцом. Такого баса-профундо лично я никогда и нигде не слышал. А уж в сочетании с хиленькой японской комплекцией это вообще была экзотика.

— Слушай, если ты вечером свободен, пошли со мной. Послушаешь, как я пою. И с аккомпаниатором познакомишься. Сашка Минц его звать. Может, слыхал? Он здешний, с Васильевского острова. Но сейчас у нас в общаге ночует — с матерью поругался. Как, согласен? Не пожалеешь, обещаю.

Поскольку на Кировском в тот день была генеральная уборка — перед четырёхлетием сестры Дашки и Ноябрьскими праздниками — я охотно принял приглашение. Когда мы вышли под дождь и ветер, Гай заговорил снова.

— Ты откуда в Ленинград приехал? Где родился?

— В Сочи, — ответил я даже с некоторой гордостью.

— Вот уж правду говорят! — Гай расхохотался совсем не по-японски. — «Бог создал Сочи, а чёрт — Могочу!» Я как раз оттуда. Один во всём мире, как собака…

— А где эта Могоча? — Я никогда про такое место не слышал.

— В Читинской области. Дыра что надо.

— Ты детдомовский? — Я радовался, что Гай сам завёл этот разговор.

— Интернатский, — насупился Прохор. Я уже тогда понял, что в жизни ему пришлось тяжко.

— У тебя есть родители? — осторожно спросил я, заглядывая Гаю в лицо. Несчастные люди всегда привлекательнее благополучных.

— Есть мать — в Горьком* живёт. А про отца я только и знаю, что он — японец. Дед мой воевал в Квантунской армии. Ты, конечно, никому об этом не говори.

— Само собой. — Я смотрел на Гая с всё возрастающим интересом.

Потом я узнал, что он очень плохо относится к своей матери. Действительно, нельзя любить женщину только за то, что она тебя родила — на мучения. А в Прошкином случае именно так и было.

— Мать замуж вышла, когда я в армии был. Выписалась в Горький из Могочи, и теперь на седьмом небе от радости. Хозяин её, дядя Ваня, работает на ГАЗе*. Деньги приносит хорошие. Если бы только не пил… Как сыр в масле катались бы. Но мать всё равно довольна. Брата родила — год в декрете сидела. Дачу под Горьким строят. Конечно, всё это затрат требует. Но пусть она будет замужем, как хотела. Хоть поживёт своим домом. Я там почти не бываю. Поэтому плевать, какой отчим. Разошлись наши пути. Хоть отдохнём друг от друга…

Мать и брата Гая я увидел тем же вечером, на фотографии. Вместе с ним и с Минцем мы забрели в общагу. Мать — настоящая казачка, огонь-баба. Я на них в Сочи насмотрелся. И отцовы родственники приезжали в гости не раз. Есть в Елизавете Прохоровне изюминка, ничего не скажешь.

А вот младший сын Мишка от матери ничего не взял. Белёсый, щекастый бутуз мрачно смотрел исподлобья, сидя в коляске. Его отец ростом под два метра был, оказывается. Конечно, Елизавете пришлось делать кесарево. А вот Прошку она сама родила, да ещё на дому. Там целый деревенский детектив получился. Правда, об этом я узнал несколько позже.

Мы распили за знакомство фляжку армянского коньяка. Сашка Минц тогда мне понравился. Он вел себя подчёркнуто вежливо, хоть и немного снисходительно. Мы с Гаем, два провинциала, чувствовали к нему невольное уважение. Надо было сразу обратить внимание на некоторые обстоятельства. Сбить, например, с него столичную спесь. Но я в семнадцать лет так далеко не смотрел.

Видимо, Сашка до сих пор воспринимает меня тощим чернявым пареньком, который никак не может изгнать из речи диалект, нормально выговорить букву «г» и научиться грамотно расставлять ударения в словах. Понятно — первое его впечатление обо мне было не очень лестным.

Я сидел на Прошиной койке, разглядывал снимок. Мать наклонилась к клетчатой коляске; такие тогда были в моде.

— Сколько брату сейчас? — спросил я с интересом.

— Неделю назад трёшник исполнился. Я телеграмму в Горький посылал.

— А тебе? — удивился я.

— Мне двадцать один с половиной. Пропустил три года, — хмуро пояснил Гай. — Работал, армия потом… С Мишкой у нас огромная разница. Ещё когда матери разные, ладно. Но мы-то — единоутробные братья.

— Жизнь есть жизнь, — философски заметил Минц. — У нас со старшей сестрой разница — семнадцать лет. А мать одна.

Славке Плескунову мы оставили коньяк на дне фляги. Почему-то в тот вечер он не явился ночевать. Сашка пил, изящно держа двумя пальцами ножку рюмки, досуха высасывал лимон — будто целовался. Встать бы тогда и уйти! Порвать с Минцем сразу, навсегда. Но Прохор не понял бы. Да и сам я ничего не почувствовал. Я был сыт и пьян, а потому добр. И остался на Детской улице вместе с ними.

Мне понравилась, как играет на рояле Минц, как поёт Гай. Они потом много раз выступали по торжественным случаям в актовом зале. Помню, Прохор исполнял романс Чайковского «Благословляю вас, леса…», «Элегию» Массне, арию Кончака из оперы Бородина «Князь Игорь», арию Гремина из «Евгения Онегина».

Их «мисс курс» Наташка Кайтанова влюбилась в Прохора, как ненормальная. Она вызвалась переворачивать Минцу ноты — лишь бы побыть рядом с кумиром. Сашка был великолепен — во фраке, с чёрной «бабочкой», в лакированных туфлях. Наташка надела платье из чёрного тюля, украшенное алой гвоздикой. Гай для выступления где-то раздобыл смокинг цвета спелой сливы.

После концерта мы отправились к Сашке в гости. Он помирился с матерью, и Кира Ивановна напекла пирогов. Наступал Новый, семьдесят девятый год. На улице трещал лютый, сорокаградусный мороз. У каждого из нас на носу висело по сосульке. Снег под ногами даже не скрипел, а визжал. Небо над Невой было зловеще-красным. Но мы, студенты, всё равно радовались жизни и хохотали до упаду.

У Минцев Прохору опять пришлось петь. Кира Ивановна, обомлев от восхищения, назвала голос Сашки блеватоном. Из-за этого они опять разругались. Совместными усилиями скандал замяли. Кайтанова, как я понял, очень хотела соблазнить Гая. Но тот, хоть и выпил, на её чары не повёлся. Поняв, что с Прошей глухо, Наталья переключилась на меня. Потом — на Сашку. С третьего раза ей повезло. Впрочем, особых усилий и не потребовалось.

Странно, но я действительно не слышу, о чём говорят Прохор с Андреем. Вроде бы, у них получился хороший рабочий контакт. Ладно, пусть обменяются мнениями. А меня пока не тревожат. Всё, что нужно, я Прохору уже сказал.

Я сегодня много думал о своих сыновьях, жалел их. А ведь, если разобраться, мальчишки слишком уж востребованы. Из-за них идёт драка. Они нужны в обеих семьях. А вот ребёнок Лизы Гай не был нужен никому, в том числе и родной матери. Ровно за четыре года до моего появления на свет, в деревянной могочинской покосухе, родился узкоглазый желтолицый младенец. Присутствовала при этом лишь его бабка Меланья Макаровна, которая никакого опыта в акушерстве не имела.

К врачам Лиза-сан не обращалась. Своё положение скрывала до последнего дня. Ладно, хватило ума не травить плод. Лиза решила отказаться от нежеланного дитяти в роддоме. Но мать приказала сделать иначе — родить дома, а потом подкинуть к больнице. Там о байстрюке* позаботятся, а дурная слава по городу не поползёт.

— И в дети никто не возьмёт узкоглазого! — причитала Меланья Макаровна. — О русском столковались бы… Есть на примете супруги бездетные. Так ведь побрезгуют! И никто не поверит, что ихний ребёнок…

Лиза уволилась из станционного буфета. С середины марта не выходила из дома. Соседям мать сказала, что дочка уехала в Краснодар, к родственникам. В ночь на тринадцатое апреля, по колено проваливаясь в мёрзлую грязь и высоченные ещё сугробы, Меланья Макаровна отнесла новорождённого к порогу местной больницы, предварительно завернув в ватное одеяло. Там положила внука на крыльцо, стукнула пару раз в окно и скрылась.

Мальчик тут же проснулся и расплакался. Видимо, голосок у него и тогда был — громче некуда. Тут же выскочила дежурная медсестра и подняла находку, отнесла в тепло. А утром участковый во всём разобрался. Он опросил с десяток могочинцев и выяснил, что ватное одеяло принадлежит семье Гаев. Соседки помнили каждый лоскуток на нём, и никогда не перепутали бы с чьим-то другим. Всё разглядели, когда Меланья сушила одеяло на заборе, а Лизка стерегла, чтобы не спёрли.

Насчёт Лизки участковому доложили, что она давно не появлялась на улице, не попадалась никому на глаза. Милиционер явился к Прохору с Меланьей, увидел их дочку в постели. У Лизы началась родильная горячка, и её срочно госпитализировали.

— Где ребёнок?! — гаркнул участковый и пригрозил супругам страшными карами.

Гаям пришлось сознаться, что подкидыш — их внук. В противном случае начались бы поиски тела новорождённого. Одеяло Меланья опознала как своё. Представитель власти потребовал забрать ребёнка в дом, иначе будет открыто уголовное дело. Прохору Карповичу хватило и одной высылки, а потому пришлось смириться.

Лиза, чтобы подластиться, назвала сына в честь бати. Но оказалось, что насильно мил не будешь. Прошку ненавидела вся семья — совершенно безвинно. Лиза словно отбывала наказание до совершеннолетия сына. А мальчик рос хорошеньким и умненьким. Он даже с годами меньше стал походить на японца. Когда пошёл в школу, был уже глазастый, и волосом — тёмный шатен.

Учиться он начал в Могоче. Потом переехал в Читу. Там жил в семье дяди Анисима — рабочего овчинно-меховой фабрики. Окончил десятилетку с золотой медалью, но в институт не пошёл. Стал работать там же, в Чите, на мебельной фабрике. В срок пошёл служить на китайскую границу — совсем недалеко от дома. Там и попал под обаяние спецслужб, с которыми потом связал жизнь.

Те дни Прохор вспоминал с удовольствием. В нём наконец-то увидели не приблудыша, а человека, причём уникального. Обнаружив у себя феноменальные способности к языкам, Прохор после демобилизации решил пойти в разведку. Бабка с дедом к тому времени умерли, и в Могочу он не вернулся. Елизавета же переехала в Горький к мужу, родила сына. А через два месяца после того, как мы познакомились в «десятке», погиб отчим Гая, Иван Самохин. С ним Лизу познакомила сестра Пелагея, работавшая на судостроительном заводе «Красное Сормово».

Иван зимой поехал на дачу, выпил там с друзьями. Потом мужики ушли, а он прилёг в хибаре. Самохин перед сном закурил, и забыл потушить папиросу. К утру он уже сгорел до угольной трухи — вместе с оттоманкой и домом. В гроб положили то, что удалось наскрести на том месте, куда в последний раз прилёг отдохнуть Иван Иванович.

Прохор говорил, что относился к отчиму нейтрально. Делить им было нечего. Вместе они никогда не жили, и не собирались. Общались только в течение нескольких дней — летом семьдесят шестого года, когда Прохор приезжал на побывку. За отвагу, проявленную при задержании нарушителя на советско-китайской границе, он был поощрён краткосрочным отпуском. Решил поехать в Горький, глянуть, как устроилась мать.

Елизавета после пожара сама почернела, будто головешка. Она так любила богатыря Ивана и их общего блондина-сыночка! Вроде бы, добилась того, о чём мечтала. А тут — нате! Начинай всё по новой, и опять — одна…

В интернате Проше пришлось прожить два года — когда заканчивал школу. Жена дяди Анисима отказала Лизиному сыну в приюте, сославшись на тесноту в дома. Парень был рад — слушать пьяные скандалы ему до смерти надоело. В ходе очередного побоища дядя Анисим проломил жене голову молотком, сел на пятнадцать лет и умер в зоне от туберкулёза.

Конечно же, и в университете Прохор был отличником. Получив «красный» диплом, он приступил к своей секретной работе. Даже я. его друг, ничего о ней не знаю. Догадываюсь только, что Гай входил в состав какой-то сверхсекретной диверсионной группы. Подразделение числилось за КГБ. Несколько раз Прохор выполнял спецзадания за границей. В числе прочих стран посетил и Афганистан.

А вот ранили Прохора в Душанбе. Виринея очень не любит вспоминать о последней командировке мужа. Ведь она тогда едва не осталась вдовой. А потом по секрету призналась мне в том, что имеет соперницу. Я ушам своим не поверил — на Гая это было совсем не похоже. Охладев к жене, он сразу подал бы на развод, но не стал пакостничать по углам.

— Она — соратница, понимаешь, Сева? Это очень важно в данном случае. Входит в ту же группу. Значит, они не только любят друг друга, но и служат одному делу. А это сближает сильнее всего на свете. Я всё понимаю, — продолжала несчастная Вира. — Лишь бы жив остался, а там пусть хоть что будет… Уступила бы Прошу ради его счастья. Но дети так привязаны к отцу, что я боюсь даже думать об их реакции. Прохор считает, что всё шито-крыто. И я молчу. «Ради детей» — звучит банально, но это так и есть. Но если дело дойдёт до развода, я препятствовать не буду. Может быть, я Прохору и надоела, но детей он не оставит. И всегда им поможет, с какой бы женщиной ни жил вместе…

Я ушёл на кухню — надоело сидеть в темноте. А на улице, оказывается, идёт дождь. Как это часто бывает осенью, тучи налетели внезапно. Листья в лужах смешались с грязью. Люди поспешно выдёргивали из сумок и раскрывали зонты — разноцветные, чёрные, синие. Я никогда не думал, как это забавно выглядит с высоты.

Капли барабанили по стеклу. Постепенно за струйками пропадало небо, расплывались кроны деревьев. Я налил себе виски, бросил в бокал два кубика льда. Передохнул немного, опустошил бокал и вернулся к ребятам.

Андрей уже снял пиджак, бросил его на циновку, закатал рукава рубашки. Перстень его горел рубинами — значит, дело шло на лад. Прохор ерошил волосы, щипал усы и сверкал глазами. На мои шаги они даже не обернулись.

— Может, проветрим здесь? — подал я голос. — Уж на что куряка, а у вас помираю. Там, кстати, давно дождь хлещет…

— Да неужели? — удивился Гай. — Тогда можно двери открыть. Как раз сквозняком дым и вынесет. Кстати, Всеволод, зачем пьёшь в одиночку? — Нос его был чутким, как у собаки. — Мог бы и нас подождать. Угощение ещё будет.

— Да, Севыч, мы уже кончаем, — подтвердил Озирский.

— Вас дождёшься, пожалуй! — Я взял гитару со стены, пощипал струны. — Как дела? Договорились до чего-нибудь?

— А как же! Всё замётано. — Андрей потянулся, размял мышцы. — Кофе бы глотнуть, а?

— У меня «Кафе-ароме» есть, — сказал Гай. Вскакивая с тахты. — Я мигом.

— Ладно, потерплю до обеда, — махнул рукой Андрей. — А то аппетит перебью.

Гай унёс пепельницу на кухню. Потом вернулся и вытер глаза, слезящиеся даже при пасмурной погоде. Ворох бумаг громоздился на низком столике. В числе прочего там была фотография девицы лет семнадцати. Я уже знал, как её зовут. Прохор сказал, что Дайана Косарева — безнадёжная наркоманка, и долго не протянет.

— Поскольку мы уже закончили дело, можем смело гулять, — заявил Андрей.

Я пожал Прохору руку, поздравляя его с успехом. Несмотря на кажущуюся доступность, столковаться с Озирским было не так-то просто, особенно для нового человека.

— И как ты гулять собираешься? — поинтересовался Гай.

— Севыч говорил, что ты арии классно поёшь. Но здесь это будет выглядеть довольно странно. Поэтому исполни что-нибудь под гитару. Ты рок исполняешь?

— А как же! — удивил меня Прохор. — Например, «гражданскую оборону». Сыновьям тоже Летов* нравится, хотя они вряд ли что-то понимают.

— Спой, несколько строк хотя бы, — попросил Андрей. — Хочу посмотреть, на оперный голос это ляжет.

Гай азартно защипал струны. Озирский повернулся ко мне.

— Как виски, Севыч?

— Супер! — я показал большой палец. — Особенно после той гадкой водки на иранском спирту, которую довелось попробовать в Сочи. До сих пор тошнит. У них в Ереване производство. Каких угодно этикеток наклеят. Народу травится уйма…

Гай прервал наш диалог, треснул пятернёй по струнам. И запел — сначала шёпотом, а потом всё громче, постепенно поднимаясь на ноги. Восточное лицо его перекосилось в яростном страдании. Вот уж чего не знал, что Проша так классно поёт рок! Да он бы мог орды фанатов собирать. Зря сам песен не пишет. А. может, скрывает. Почему-то люди этого стесняются.

Гитара Гая гудела, как пчелиный улей. Иногда в жужжании слышались звоночки. Мы с Озирским восхищённо переглядывались.

— Ладно, потом закончим! — Прохор оборвал страшную песню. — Нам ещё нужно кое о чём поговорить. Андрей согласился сотрудничать с нами — это главное. Но он не может отправить девушку на такой риск силком. Надо её убедить, понимаешь, Всеволод? Ты ведь первый заметил, что Дайана Косарева очень похожа на Оксану Бабенко…

— Ну и что? Теперь на меня всё свалите? — От Прошиного пения мне стало тошно. — Она ещё может отказаться. И что ты с ней сделаешь? У неё ведь грудной ребёнок. Тебе Андрей сказал об этом?

— Сказал. И последнее слово, естественно, за Оксаной. Надо будет ей объяснить, чем грозит существование этой банды, — продолжал Прохор. — Девушка, похоже, рисковая, без комплексов. Такая мне и нужна. Я очень прошу убедить её согласиться. Под мою и только мою ответственность, — подчеркнул Гай.

— Лично мне ты даже толком не сказал, что это за группировка, — упрекнул я. — Хоть сейчас-то просвети неразумного. Я своё обещание выполнил — Андрея привёл. Вы о чём-то условились. В эти дела я не полезу. Но ты упоминал о Никите Ковьяре. А кто это такой, обещал рассказать, если дело сладится. Так что давай, телись!

— Ковьяр Никита Зосимович родился тридцать один год назад в Благовещенске. Происходит из староверов, хотя, кажется, в душе у него нет ничего святого. Одно время работал на местной спичечной фабрике. Потом окончил Новосибирский университет. Физик-ядерщик — не шутка! Боюсь, как бы он свои знания не употребил в преступных целях. У него же связи остались в научной среде. Отец Ковьяра был старателем в Благовещенске. Потом удачно женился третьим браком и переехал в Москву. Сейчас работает на конном заводе в Горках-10, где готовят элитных лошадей, торгует ими. На тех же конюшнях содержатся лошади, подаренные первым лицам государства. Но это так, к слову…

Гай то и дело вытирал глаза платком — ему нужно было отдохнуть. Но моего друга захватил такой азарт, что он позабыл обо всём на свете.

— Отец, похоже, с сыном поругался. Во всяком случае, слышать о нём не хочет. Очень боится, что из-за выходок Никиты его попрут с элитного места.

— А, может, папа под дурачка косит? — предположил Андрей. — Просто отнекивается?

— Да нет, мы по другим каналам проверили. Старик не врёт. Между прочим, Зосиму хотели взорвать — примерно месяц назад. Лишь чудом он не пострадал…

— Он с сыном покушение не связывает? — Я тоже заподозрил неладное. — Вдруг Зосима знает что-то такое о Никите? Расскажи подробнее, чем эта группировка знаменита. Какова её специализация? Или банда многопрофильная? Почему ты занимаешься Ковьяром? Потому что он родом из Благовещенска?

— Нет, не поэтому.

Прохор вырыл из вороха бумаг фотку ясноглазого молодого человека с бородкой. У него был такой интеллигентный вид, что даже задал глупый вопрос.

— Это Ковьяр?

— Он самый. — Прохор вздохнул. — А покушение на отца было связано со скачками. Зосиме приказали обеспечить плохую форму одного из фаворитов. Повредить сухожилие, скорее всего. Коняга на скачках должен был захромать. Андрей лучше в этом разбирается. С моей точки зрения, плёвое дело. А они готовы человека убить…

Я изучал тёмную бородку, вьющиеся волосы, зачёсанные назад, шелковистые брови главаря банды. За годы работы в КГБ, а затем в «антимафии», я избавился от излишней доверчивости. Но, глядя на Никиту Ковьяра, никогда бы не догадался, кто он такой. Самое страшное преступление для такого парня — неуплата алиментов или сокрытие налогов.

— Никите до папиных лошадей дела нет. Он плавает гораздо глубже, — продолжал Гай. — Взрывами-хлопушками не увлекается. Напротив, шума не любит, предпочитает тишину. Ни один из его врагов не выжил. Последнее дело едва не сорвалось — жертве удалось убежать. Раненого прооперировали, но в сознание он сразу не пришёл. Сказать ничего не мог. А менты не додумались запросить охрану. Беднягу прикончили прямо в реанимационной палате…

— Силён! — Андрей взял у меня снимок и долго смотрел на Ковьяра. — Ничего, не таких брали. Что ещё о нём можешь сказать, Прохор? Лично тебя он знает в лицо?

— Вполне вероятно, хотя нас и не представляли друг другу. Потому тебя и позвал. Конечно, Ковьяр в курсе того, что дело поручено мне. Разговаривать с вами я могу только в своей квартире. А так кругом рассованы агенты. За мной банда будет тщательно следить. Я попробую как можно дольше водить их на верёвочке. А Андрей тем временем будет разрабатывать группировку своими методами. От агентов Ковьяр узнает, что я пока только обдумываю операцию. Кроме того, прощупываю его московскую родню. Кроме отца, у Ковьяра тут и тётка живёт.

— Приму к сведению, — кивнул Андрей. — А ещё что ты про него знаешь?

— Разные эпизоды биографии, — махнул рукой Гай. — Когда Никита венчался, на молодых с вертолёта сыпали тюльпаны. Его гараж во Владике — зеркальный внутри, а снаружи — мраморный. Он пристроен шикарному дому с медной крышей. Над этим произведением искусства трудились итальянские мастера.

— Значит, Ковьяр женат? — сообразил Озирский. — И как живут — хорошо, плохо?

— Никак. Развелись. А потом Ольга умерла. Официальная версия — отравилась снотворным.

— Когда это было? — вскинулся Озирский.

— Три месяца назад. Она жила в Канале, вблизи Монреаля. Ольга Ковьяр оставила записку, из которой следует — виновата несчастная любовь к богатому канадцу. А Никите, вроде, бывшую жену и не за что мочить. Он сам ей дом в Канаде купил…

— Примем к сведению, — пообещал Озирский.

— Если будут спрашивать, зачем ты ездил в Москву, скажи так: из-за «ксивников». Якобы надо накрыть в Питере несколько фабрик, шлёпающих фальшивые «корочки». Такие ребята действительно существует, так что никто не придерётся. По сравнению с Ковьяром — мелочь, но неприятностей доставляют много. Например, продавали такие удостоверения — «Начальник сверхсекретного отдела главного управления национальной безопасности России». Или ещё — «Начальник оперативно-розыскной группы по розыску особо опасных преступников». Между прочим, на людей действует. Многих с этими «ксивами» ограбили, обокрали…

— Это понятно. А что будет делать та девушка, которую ты долго искал? — Я взял фотографию Дайаны Косаревой. — Она имеет ношение к Ковьяру?

— К начальнику его личной охраны Эдуарду Косареву она имеет самое прямое отношение. Это — его единокровная сестра.

— Не понял. Брат свою сестру не знает? Пусть даже и сводную. — Я представил себе Дарью и очень удивился.

— Они никогда не жили вместе, — пояснил Прохор. — А занимаюсь я Ковьяром потому, что он тесно связан с адептами одной из японских тоталитарных сект. И он понимает, что сам Бог велел мне этим заняться. Поэтому я не могу работать без дублёра. И этим дублёром должен стать ты, Андрей. О тебе, думаю, Никита Зосимович мало что знает. Он, в основном, занимался именно восточными регионами.

— Предполагаю, что на тебя Ковьяр собрал целое досье, — предположил Озирский.

— Обязательно. Думаю, что он и нижегородскую мою родню под прицелом держит, то есть мать с братом. Мишка служит во внутренних войсках. Последнее письмо прислал из Армавира. Так что я попробую отвлечь на себя ковьярскую службу безопасности, — подвёл итог Гай. — А ты, Андрей, тем временем будешь выполнять основную часть нашей программы…

Понятно, что Озирский сейчас вспоминает всех женщин, в смерти которых он считал себя виновным. И совершенно не желает той же участи Оксане Бабенко. Но, несмотря на это, он пообещал Гаю поговорить со своей бывшей секретаршей. Значит, счёл это необходимым. Но всё равно, вижу, мается. Душа у него болит. Но отступать уже поздно.

— Дети у Ковьяра есть? — продолжал тем временем Андрей.

— Нет, насколько я знаю. Обожает своего бульмастифа. Это такой охранник, которого не купить. Зовут собаку Жан. Людей он, как сам признался, ненавидит и презирает — всех без исключения.

— Надо сказать, что здесь наши воззрения совпадают, — жёстко сказал Озирский. — Правда, я для некоторых людей делаю исключение. Для тебя, например, потому что об этом просил Всеволод. А ему я никогда не откажу, ибо обязан жизнью.

Озирский говорил, вроде, с усмешкой, но в глазах его плясало далёкое пламя.

— Когда я сидел под подпиской о невыезде, меня пасли не только менты, но и твои, Прохор, коллеги. Приказали бы им — посадили. А теперь вы просите меня о помощи, причём о практически безвозмездной…

Я почему-то вспомнил Оксану Бабенко с крохотной дочерью на руках. На головке ребёнка, под волосами, виднелось большое родимое пятно. В детстве от матери я слышал, что так случается, если беременная испугается пожара. Октябрину отметил не простой пожар. На глазах её матери горел «Белый Дом».

— И я согласен работать за долю малую. Только прошу никому об этом не говорить, а то встанут в очередь. А откажешь — испортишь отношения с грозным ведомством…

Андрей развалился в кресле. От него сильно пахло парфюмом «Чёрный Дракон». Видимо, графине де Боньер, его супруге, нравился этот аромат.

— Ковьяр — достойный противник, помни это. — Прохор поднял указательный палец. — Имеет обширные связи в научном мире, в силовых структурах. Группировка щедро жертвует в общаки*. Криминальный элемент это ценит, и в долгу не остаётся.

— «Дурью»* торгует? — прямо спросил Озирский.

— Нет. Это как раз исключено. Ковьяр, как я уже сказал, из староверов. Он не пьёт и не курит. Кстати, и по бабам не свистит. Из-за этого всегда сохраняет ясную голову. Заслать к нему «крота» практически невозможно. Я пробовал прикинуть так и этак — не выходит. Тогда и обратился к Всеволоду, чтобы использовать последний шанс.

— Тебе поручили его дело из-за связей группы с японцами? Что за секта? — осведомился Андрей.

— Между прочим, в России она действует легально, — удивил нас Прохор. — С милостивого благословления властей. Имеет массу времени на радио. В секте убийство — обычное дело. Они лишают жизни отступников и людей, так или иначе опасных для лидера.

— Как она называется, позволь спросить? — Озирский осуждающе качал головой.

— «Аум синрикё». В неё входят многие террористы. Некоторые из них прошли, по слухам, спецподготовку в центрах Министерства обороны и бывшего КГБ. Вот в этом, судя по всему, сектантам и помогает Ковьяр. И боевики секты его охраняют. Оказывают и другие «любезности» — сам понимаешь, какие. Как и прочие секты, «Аум» завлекает граждан в свои сети. Те забывают родителей и детей, полностью отдаются в руки преподобного гуру Асахары. Их психика необратимо калечится. В семьях разыгрываются жуткие трагедии. Православная церковь, правда, с ними борется. Туда обращаются родные новообращённых сектантов. Но не о том речь…

— Монастыри — это тоже не совсем нормально, — воткнул шпильку Озирский. — У протестантов, например, их нет. Тоже забывают родных и близких. Разве что терактов не проводят.

— С членами «Аум» всё гораздо страшнее, — возразил Прохор. — Их накачивают наркотиками, психотропными препаратами. Угрожают им и семьям. Если надо, убивают. Но меня интересует именно связь их с Ковьяром. Может, и не на элитных базах, а где-то в России боевики тренируются. В том числе — и на средства Никиты Зосимовича. А подобные дружки — сила грозная. По данным агентуры, они располагают химическим оружием — типа «зарин». И биологическим — бациллами ботулизма. Но это — проблема властей исторической родины моего папы. Нас же Ковьяр интересует в связи с другим делом…

— Организацию «Аум» привлекать, вроде, и не за что, — заметил я. — Им дали время на телевизионном канале «2х2» и на радио «Маяк». Одноразовые шприцы они жертвовали, типографское оборудование. Компьютерные классы открывали. В спорткомплексе «Олимпийский» устраивали концерты астральной музыки. На всё имели разрешения.

— Это — смешанная, буддийско-индуистская секта, — пояснил Гай. — Они поклоняются Шиве. И слово «Аум» — заклинание, известное как «Ом». Занимаются йогой и медитацией. Но, повторяю, это ещё — не самое главное.

— Свои боевики, не аумовские, у Ковьяра есть? — Андрей снова закурил и посмотрел на часы.

Видимо, поначалу он не собирался так долго здесь засиживаться.

— Конечно, есть. Причём, не только гоблины Эдика Косарева, но и интеллектуальные преступники. Из-за них Ковьяром и занялся Интерпол. Многие члены банды имеют высшее образование. Когда закон нарушают умные люди, схватка получается жестокой и исключительно трудной. Их нужно не столько перегнать и перестрелять, но и передумать. В первую очередь, необходимо знать, где и в какой момент находится сам Никита Зосимович, а также его верный страж Косарев. Этих данных нам очень недостаёт. Мы постоянно теряем банду из виду. Не имеем возможности отслеживать те действия, которые предпринимает группировка. Поэтому я хочу поставить «маячок», чтобы знать о них если не всё, то многое.

— Держать объект под постоянным наблюдением — уже половина успеха, если не две трети, — согласился Андрей.

— Экипирована банда по последнему слову техники, — добавил Гай. — Лично я только на выставках такое оборудование видел. Вот, например…

Прохор открыл сейф и достал оттуда вполне обычную кожаную папку.

— Вроде бы, безобидная вещь, сугубо мирная. А на самом деле — чует огнестрельное оружие, даже сквозь свинец — на расстоянии метра. Вибрирует, если у твоего визави «ствол» в кармане или под мышкой. Держи, Андрей.

— Что, даришь? — Озирский рад такому презенту. — Что ж, меня подарки часто выручают…

— Всеволод, как только достану ещё одну — подарю и тебе, — сразу же пообещал Гай. — Вот сюда кладёшь палец и ощущаешь вибрацию. Пока таких папок очень мало, а то бы я побольше захватил.

— Ничего, подожду, — милостиво согласился я.

— Теперь что касается Эдуарда Косарева, — степенно продолжал Гай. — Следует за шефом, как тень. Отсюда и идея — прицепить «маячок» именно на него. Это примерно то же, как если бы сигналы шли от самого Ковьяра. Никита и Эдуард нашли друг друга по протекции одного из крупных фальшивомонетчиков. Он тоннами сбывал рубли, изготовленные на Кавказе. Попался этот дядя на «живца». Один наш товарищ выдал себя за сообщника инкассатора, который должен был пристроить «фальшак» в хранилище банка. Меняли их в пропорции два к одному. Например, пять фальшивых миллионов на два с половиной настоящих. Вот у этого мастера и был в охране Косарев. Когда первого хозяина отправили по этапу, Эдик остался у Ковьяра.

— На Ковьяра есть что-нибудь? — безнадёжно спросил Озирский. — Или он чист, аки херувим?

— Очень мало, — признался Прохор. — Говорю, осторожный, как лис. Все следы хвостом заметает. На него в любом паспортном столе кто-то работает. После долгих поисков я узнал об убийстве авторитета-абхазца. Его «Линкольн» обстреляли из «ТТ» из автомата два киллера в резиновых перчатках. Водитель и пассажир погибли на месте. По вполне достоверным сведениям, этих убийц послал Ковьяр. Чем ему не угодил абхазец, я так и не дознался.

Прохор приглушил мелодию на ручных часах встал с циновки. Мы с Озирским тоже поднялись, понимая, что за один раз всего не расскажешь.

— Пойдёмте, закусим немного. Кажется, дождь уже прошёл. — Гай отправился на кухню. — И не думайте, что я вас голодных отпущу. Кстати, Ковьяр не брезгует и хакерством — компьютерным пиратством. При правильном подходе это — золотое дно. Зачем кого-то на гоп-стоп брать, если можно, пробравшись в секретные файлы, снять копии с номеров счетов нескольких десятков тысяч кредитных карт? Проще говоря, обчистить массу банков и корпораций. Лучшие программисты в его фирмах трудятся — весь цвет, так сказать. Кушать-то всем хочется, а зарплату многим по полгода не выдают. Но потом одного «медвежатника» взяли в Штатах, и через него вышли на Ковьяра. Их Сити обнесли на астрономическую сумму.

— Ты говорил, что Ковьяр кому-то и атомную бомбу обещал продать, — напомнил я. — Специальность вполне позволяет.

— Говорю — долго можно байки травить. Но мы лучше червячка заморим. Вира тут много чего наготовила — вам угодить хотела. Так что не побрезгуйте, гости дорогие.

— Очень кстати! — Андрей, вымыв руки, первым уселся за стол.

Прохор тем временем разогревал обед. В клеенчатом фартучке он был бы похож на коротко стриженую девушку — если бы не усы.

Я тоже присел за стол. И вспомнил, что уже давно как следует не ел. С тех пор, как не стало Лилии.

Разумеется, в тот день Озирский уже не смог сделать все визиты. Поздно вечером Прохор Гай вызвал автомобиль, и молчаливый водитель развёз нас по адресам. Меня доставил на Осеннюю улицу, к родственнице мачехи, а Андрея — на Звенигородку.

Мы ехали по столице, как по огромному ресторану. В темноте мелькали бесчисленные огни, слышались лязг и грохот, кругом мелькали люди с сигаретами в зубах, и очень часто пьяные. Асфальт блестел после недавнего дождя.

В машине мы молчали, но думали об одном и том же. Я вспоминал, что говорил Прохор за столом, и тщательно обдумывал каждое его слово. Андрей, похоже, занимался тем же самым. Ведь теперь именно на нём лежала вся ответственность за дальнейшее. Не так-то просто отправить на «погружение» мать грудного ребёнка…

— У Эдуарда и Дайаны Косаревых общий отец. Похоже, что он любил вычурные имена, — говорил нам Гай, поглощая огромную порцию риса «Анкл Бенс» с острым соусом и креветками. — Андрей, я тебе кассету дам — обязательно ознакомься. Там всё о Дайане Косаревой. Будешь готовить дублёршу — пригодится.

— Любил? — сразу же вскинулся Озирский. — Он, как говорится, не живёт больше?

— Вместе со второй женой, матерью Дайаны, он погиб в автомобильной катастрофе. Это было 31 июля нынешнего года. Они возвращались на машине из Финляндии. Ещё не добрались до Питера, как иномарка врезалась в столб. Жена Косарева-старшего погибла на месте, он скончался в больнице. Дайана осталась одна. Родственников, кроме Эдуарда, у неё нет. Эдик при разводе остался с матерью. Они жили в Новосибирском Академгородке. Сводную сестру парень видел один раз — ещё ребёнком. Мать Эдуарда вторично вышла замуж — за геолога. Он с пасынком не поладил. После неудачного поступления в ВУЗ Эдуард пошёл в армию — в ВДВ*. Там он приобрёл полезные для будущих занятий навыки. В Новосибирск Эдуард не вернулся. После дембеля отправилась в Абхазию, на сбор мандаринов. Там и познакомился с первым хозяином. Прослужил у него без малого пять лет. Ему, как и Ковьяру, тридцать один год. Дайане — семнадцать.

— Значит, брат с сестрой практически не встречались за столь долгое время, — удовлетворённо сказал Андрей. Он завернул в салфетку рыбьи кости и отодвинул тарелку. — Здесь есть, где разгуляться.

— Вот именно. Когда Дайана окончила школу, папа хотел составить ей протекцию в «Плешке». А конкретно — выучить на делопроизводителя для работы в правительственных учреждениях. Но летом родители погибли, и девчонка осталась беспризорной. Со своим отцом Эдуард был в хороших отношениях. Но общались они большей частью по телефону. Встречались и в Москве, и в Новосибирске. С мачехой Эдик знаться не хотел. Отец показывал ему фотографии сводной сестры, но встречу организовать так и не сумел. Минутку…

Прохор встал из-за стола, сходил в свою тёмную комнату и вернулся с тремя снимками.

— Вот семейство Косаревых — отец, мать, дочь.

Фотки пошли по кругу. Я посмотрел на румяного лысоватого дядьку в замшевой куртке и жалел, что он погиб. Возможно, Эдуард потому и свихнулся, что остался без отца в самом критическом возрасте. Мачеха оказалась крашеной блондинкой с жёстким ртом и тяжёлыми веками. Она была загорелая и ухоженная. На шее носила жемчуг — в три ряда.

Папаша, несомненно, был под её каблуком, и Эдику с такой мегерой общаться не хотелось. Сам парень оказался громилой — в камуфляже, с крестом на шее. Голубые глаза, низкие тёмные брови, круглое розовое лицо, выгоревшие волосы ёжиком. Глаза пустые, как у всех бандитов. Такой и маму родную убьёт, если сочтёт нужным. А щёчки у Эдика толстоваты. Мужик сухощавым должен быть — чтобы желваки по лицу катались. Может, теперь похудел.

— Эдуард знал от папы, что Дайана — девица ветреная, — продолжал Гай. — Если останется беспризорной, обязательно свихнётся. Сын виделся с отцом незадолго до аварии в Комарово. Косарев-старший всё-таки решил свести Дайану с братом, чтобы тот повлиял на егозу. Теперь Эдик решил выполнить последнюю волю отца.

— Понятно. — Андрей отставил пиалу с каким-то экзотическим напитком, промокнул губы салфеткой.

— Косарев переговорил с Ковьяром. Тот разрешил взять сестру к ним. Может быть, удастся выдать её замуж и сбыть с рук. И моему начальству очень хочется, чтобы рядом с «клиентами» оказалась не законченная наркоманка, а совсем другая девушка. И, как на заказ, такая подвернулась. Невероятно — практически копия Дайаны! Никакой «пластики» не надо. Для Эдуарда сестра столь же чужой человек, как любая другая «тёлка». Всё равно им придётся знакомиться заново. Лиц, которые могли бы выявить подмену, рядом с Косаревым нет — особенно на Дальнем Востоке.

— Тогда настоящую Дайану надо надёжно изолировать, — с тревогой сказал Озирский. — И — надолго. На всё то время, что Оксана будет выполнять задание. Это вы можете организовать?

— Мы всё можем, — просто ответил Гай. — Её никто не увидит. Да и девчонке полезно — с «торчками» не будет общаться. Может, удастся её реабилитировать.

Андрей говорил о «погружении» Оксаны, как о решённом деле, хоть ещё и не советовался с ней. Видимо, не сомневался в том, что та даст согласие. Ведь Озирский теперь в своём агентстве — царь и бог.

— Не знаю уж, чего там Оксанка добьётся, куда её допустят. Но попытаться стоит. Банду необходимо взять на блесну. А где сейчас Дайана?

Озирский наблюдал за тем, как Прохор привычно убирает со стола. Я знал, что мой однокашник никогда не делил работу на мужскую и женскую. Он считал, что глава семейства должен уметь всё. И мне казалось, что Гай не может только родить.

— Она уже находится на одном из объектов нашего ведомства, под усиленной охраной.

— Какое «ширялово»* предпочитает? — со знанием дела спросил Андрей.

— В основном, эфедрон и солутан. Кстати, Эдик об этом ничего не знает. Отец тщательно скрывал, что дочка сидит на «колёсах» и колется. Девочке уже требуются лошадиные дозы этих препаратов. И она готова вступить в сделку хоть с Дьяволом, не что с ФСК. Натура примитивная, так что вжиться в её образ может каждый. Абсолютно никакой индивидуальности, «изюминки». Таких истасканных девиц сейчас полно на улицах любого города. Словарный запас крайне скудный. Тут скорее можно выдать себя наличием в лексиконе более тридцати слов. Но Эдик-то совершенно не знает, какой должна быть Дайана. После гибели родителей она и «коку» стала нюхать, уже много вещей из квартиры спустила…

— Наверное, там есть, что продать, — предположил Андрей.

— Да, они не бедствовали, — согласился Прохор. — Мать была главой фармацевтической фирмы. Отец преподавал в московской экономической школе. Они там учат по системе Ховарда. А собственную дочь папа не смог научить нормально говорить даже по-русски. Не знаю, умеет ли Дайана писать. Все мысли только о шмали*. Помнит наперечёт все точки в Москве, где торгуют наркотиками. Особенно ценит Лубянку, где берёт кокаин.

— С объекта точно не удерёт? А то я «нарков» знаю. Для них никаких преград не существует, когда кайф нужен…

Андрей взял фарфоровую чашечку кофе. Вторая досталась мне. Прохор уже успел вымыть посуду и присоединиться к нам. В их кухне была стерильная чистота. И это было заслугой именно Прохора. Близорукая, неловкая Виринея во всём полагалась на мужа.

— И не подумает, — заверил Гай. — Дайана говорит, что её убить могут. Приятеля-то уже порезали. В их среде жить — копейка. «Наркам» это просто — зарезал и забыл. Между прочим, всё в Питере было.

— Её дружка не Антоном Авериным звали? — на всякий случай спросил Андрей, смакуя кофе.

— Надо спросить. Но слова наркоманки трудно полагаться. Она языком метёт, как помелом. И много что ей просто кажется. Вчера, например, на полном серьёзе сказала, что еле вырвалась от убийцы. А ведь уже находилась под охраной, и ничего такого быть не могло. Говори, сосед с собакой вышел, и нападавший убежал. Может, когда-то такое и было, но только не вчера. И я поддерживаю в ней это чувство тревоги — чтобы не думала бежать. Приходится, конечно, давать ей солутан и эфедрон. Кокаин, конечно, не даю. И первого достаточно, чтобы выгнать меня из ФСК к такой-то матери. Но мне надо влезать к девчонке в доверие. Убедить, что только я могу её спасти.

— Значит, знакомство с братом ей пришлось бы начинать с чистого листа? — Я налил себе вторую чашечку кофе. — Никаких слов, тайн, знаков, воспоминаний у них нет?

— Да у неё, думаю, и с родителями ничего такого не было! — махнул рукой Прохор. — Те её только кормили и одевали. В семейные дела Дайана принципиально не вмешивалась. Она вообще не от мира сего. Согласна тут же раздеться за «дозу».

Я опять вспомнил лицо Дайаны на фотографии. Девка красивая, но кожа уже с тухлой зеленцой. Волосы, наверное, были густые, кудрявые. Но теперь они осеклись и поредели. Чтобы Оксану Бабенко довести до такой кондиции, её нужно долго морить голодом и не выпускать на улицу. И как быть с трёхмесячным ребёнком? Девочка ведь на естественном вскармливании. Но даже это не главное. Самое ужасное — оставить её сиротой.

А куда девать сестру и братьев? Они ведь одни жить не смогут. Если, не дай Бог, дело плохо кончится, придётся Андрею заботиться об этом семействе ещё очень долго. Я бы на его месте тысячу раз подумал, стоит ли влезать в эту авантюру…

— Да, Андрей, — вспомнил Прохор. — Ты говорил, что у твоей кандидатки есть ребёнок. Она замужем?

— Нет. Это был обычный служебный роман — без всяких обязательств, — спокойно ответил Озирский.

— С кем младенец останется? — встревожился Прохор. — Там ведь, как понял, и взрослых-то больше нет…

— Не твоя забота! — отрезал Озирский. — А мы все на что? Не тебе рассказывать, что такое боевое братство.

— Ты ей только объясни, как всё серьёзно, — попросил Гай. — А то решит, что от неё какой-то пустяк требуется.

— Да и сам с ней не раз встретишься. Получишь возможность оценить, годится ли. А если с Оксаной не выйдет, я другую девицу подберу. Раз обещал — исполню. Но, чует моё сердце, что это будет всё-таки моя бывшая секретарша. Она давно хотела попасть на оперативную работу. Сейчас занята наружным наблюдением за «клиентами» агентства. При встречах постоянно просит «настоящее дело». Обижается, что я ей не доверяю полностью.

— Похоже, что она — человек интересный, отличие от Дайаны, — решил Прохор.

— Да уж! Загадочна, как текучая вода, как лесное болото. Никогда не поймёшь, о чём она думает, чем дышит. Оксана — слишком молодая мать. Как правило, в этом возрасте с ребёнком играют, как с куклой. Настоящие, глубокие чувства приходят позже. Короче, дай мне три дня на это дело. Потом я уеду в Питер — там полный завал. Клиент прёт, а работать некому. Нам ведь нельзя бесконтрольно расширять штат. Тридцать человек — и баста. Да, ещё немаловажный штрих… У Дайаны Косаревой такой тембр голоса?

— Меццо-сопрано. Говорит с заметной хрипотцой. Кстати, неплохо поёт под гитару — когда не торчит.

Прохор теперь собирал кофейную посуду. Он уже тогда предложил развезти нас по адресам на служебном автомобиле.

— И это совпадает, — обрадовался Андрей. — Кстати, Ксюха и под гитару поёт, и классику может исполнить.

— Дайана и сама песни пишет. Пусть Оксана выучит несколько, чтобы убедительнее выглядеть, — решил Гай.

— Неплохо бы девчонок познакомить, — предложил Озирский. — Живой контакт никогда не помешает. Получается, Дайане наплевать, что под её брата копают гебисты?

— Ей на всё наплевать, кроме наркоты, — проворчал Гай.

— Уж ты-то, Андрей, должен помнить, как сам таким был. — Я тоже закончил трапезу.

— Помню, Севыч. — Озирский ничуть не обиделся. — Такое не забывается. Так что, Прохор, будем на связи. Кстати, откуда у твоей жены такое странное имя?

— Её мать назвала в честь героини Лидии Сейфуллиной. Она тогда была учительницей литературы в школе.

— Ясно. — Озирский вышел в переднюю. — А ты когда у Дайаны будешь?

— Завтра утром. Проблем с ней немеряно. Её не только от наркомании, но и от других всяких хворей надо лечить. А нет ни денег, ни времени. Ведь девчонка уже и вешалась, и вены резала. Тяжёлый случай, а деваться некуда.

— Покажи ей вот это. — Андрей развернул носовой платок. Там блеснуло что-то голубое. — Такими стразами украшают женские джемперы и жакеты, а также — вечерние платья. Интересно, откуда у него эта штучка? Скорее всего, это вещественное доказательство.

— Давай, покажу. Думаешь, Дайана может что-то знать об этом?

— Чем чёрт не шутит! Нашли эту штуковину около трупа парня, которого я знаю как злостного наркомана. Дайана говорит, что её приятеля порезали в Питере. И у этого — тринадцать ударов ножом. Вот я и хочу узнать, не связаны ли эти события. Может быть, она вспомнит, кто из знакомых девиц носил такие. Конечно, если это окажется именно тот парень.

— Антон Аверин — я запомнил. — Гай спрятал вещдок в сейф. — А пока ты агитируешь Оксану, я успею на недельку слетать к отцу. Теперь же все — выездные; даже сотрудники ФСК.

— Да, совсем забыл спросить… — вскинулся Андрей. — Срослось у вас с родителем? Или как у меня — ни Богу свечка, ни чёрту кочерга?

— Мы же ещё лично не виделись. Но вмешались обстоятельства. Недавно скончался его единственный законный сын. Именно он больше всего пострадал от последствий атомной бомбардировки. Детей у сына не было. Таким образом, я остался единственным наследником Хироси Эндо. Конечно, нужно пройти экспертизу. Потом решать вопрос через суд. Но главное — не возможность что-то получить. Всеволод, ты мои проблемы знаешь…

Гай смотрел на меня в упор, словно просил как-то подтвердить свои слова.

— Всю жизнь я мечтал иметь отца, чтобы не считаться подзаборником. И в тридцать семь лет это желание по-прежнему со мной. Я ненавижу выражение «незаконный ребёнок». Говорю на французский манер — «натуральный». Хироси Эндо сказал, что обязательно пройдёт тесты. А раздумает — так и не надо. Важно, что я его увижу. Может быть, мы вместе сфотографируемся. И дети узнают своего деда — чем плохо?

— Очень даже хорошо, — расплылся в улыбке Озирский. — Да и наследство тебе не помешает. Семья большая, потребляет много. Кстати, насчёт той штучки, что нужно Косаревой показать. Я рассматривал её в лупу, и увидел волокна шерсти. Похоже, что раньше это стёклышко украшало кофту или джемпер, а потом было оторвано. Если тот убитый — Антон Аверин, пусть девчонка расскажет всё, что знает. До самых мельчайших подробностей. Ради этих показаний я и «коку» достал бы. Всё равно нюхать будет — с нами или без нас. А так хоть польза.

— «Коку» лучше не надо, — предупредил Гай. — Поймают — греха не оберёшься. Ну, всё, не буду тебя больше задерживать. Скоро придёт машина, подождите минут двадцать. Значит, очередное дело в Москве кончаете?

Озирский кивнул, по обыкновению выпятив губу.

— Представляете, ребята, что они придумали? В ветвях каштана подвесили взрывное устройство. И всех троих конкурентов — насмерть. Оставшиеся в живых после того барбекю обратились к нам в агентство. Теперь уже кончаем их разрабатывать. На днях наступит развязка. Оксана как раз по этому делу и работает. Вот освободится — и поговорим. Девица она железная — уж ты мне поверь. Обожает ходить по краю. Предпочитает всё острое и горячее. Когда вернёшься из Калифорнии, приступите к тренировкам. А я уже в Питер уеду…

— Что это за группировка? Те, что бомбу на каштан повесили? — заинтересовался я. — На Литейном про таких и не слышали.

— Всё случилось в Подмосковье, — объяснил Андрей. — А к нам обратились по рекомендации. Банда эта связана с аэропортом «Домодедово» и с уральской мафией. Брать их трудно. Так что ругайте меня, на чём свет стоит…

Озирский прошёл в комнату Прохора, взял с тахты гитару. Пока не пришла машина, нужно было чем-то занять время. Он ударил по струнам, чудом их не порвав, и запел с нарочитой хрипотцой.

Я и не знал, что Андрей так здорово знает творчество Егора Летова. Вообще, рок он пел классно. И эти слова про мёртвую мамку — даже мороз по коже!

— Прохор, машина не пришла ещё?

Озирский на минуту прекратил бренчать. Он стоял в прихожей, прислонившись к дверце гардероба.

— Потерпи немного. — Гай тоже с интересом слушал ту же самую песню, которую начал петь сам.

— Приехали за вами, — сообщил Прохор. Он стоял у окна на кухне и смотрел во двор.

— Отлично! — Андрей отбросил гитару.

Открыл стенной шкаф, он надел серый плащ, такую же шляпу. Я поспешно натянул отцовское кожаное пальто. Гай своей маленькой рукой так стиснул мои пальцы, что до макушки пронзила острая боль. А искалеченной ладони Андрей пришлось, наверное, ещё хуже.

Чёрный блестящий автомобиль с тонированными стёклами подъехал не под номерной знак дома, а прямо к дверям. Мы схватили свои кейсы и быстро сбежали по лестнице, нырнули в салон. Через минуту с визгом тормозов лихо вывернули на Комсомольский проспект.