Прошло еще четыре года. Малышке Флавии исполнилось десять. Марчелло приближался к своему девятому дню рождения. Эцио не верилось, что ему самому пошел шестьдесят пятый год. «Чем меньше времени тебе остается, тем беспощаднее оно несется», – думалось ему. Но он по-прежнему возделывал свои виноградники, наслаждаясь работой, а Макиавелли и София без конца принуждали его продолжать написание мемуаров. К этому времени он застрял на двадцать четвертой главе.

Эцио продолжал упражняться, невзирая на донимавший его кашель, который так и не оставлял его. Свой ассасинский арсенал он уже давно передал Ариосто. Новости, приходившие из Рима, Константинополя и от Эразма, перебравшегося в Роттердам, не внушали оснований для беспокойства. Но предсказания Эцио оправдались. В церкви произошел раскол. Молодой Лютер находился в преддверии Реформации, собиравшей все больше последователей на севере Европы. Мир опять стоял на пороге войны. «Старые привычки умирают тяжело», – думал Эцио. Ему же оставалось лишь смотреть и ждать. Образно говоря, он слишком привык к жизни вдали от берега, и его ноздри уже не чувствовали запаха надвигавшихся штормов.

В разгар дня Эцио вышел на веранду, привычно окинув взглядом свои виноградники. Его глаза, не утратившие зоркость, заметили вдали повозку, в которой сидело трое. Люди были ему незнакомы. Расстояние не позволяло разглядеть их, но непривычные головные уборы подсказывали, что это иноземцы. Повозка проехала, не остановившись. Наверное, ехавшие торопились засветло добраться до Флоренции.

Эцио вернулся в свой кабинет. В свое логово. Чтобы сосредоточиться, закрыл ставни и зажег масляную лампу. Стол был завален листами бумаги. Плоды его дневных трудов на литературном поприще. Эцио с явной неохотой уселся за стол, надел очки и стал читать написанное, слегка морщась. Сражение с «людьми-волками», интереснейший эпизод! Но почему он не сумел написать об этом ярко и увлекательно?

Чтение было прервано стуком в дверь.

– Входи, – ответил Эцио, вполне довольный, что ему помешали.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла София.

– Я повезу Марчелло в город, – весело сказала она.

– Зачем? Смотреть новый опус Никколо? – спросил Эцио, поднимая голову от листов. – По-моему, «Мандрагора» – неподходящая пьеса для восьмилетнего мальчишки.

– Эцио, пьесу Макиавелли давали три недели назад. И потом, мы собираемся не во Флоренцию, а всего лишь во Фьезоле.

– Я проворонил его пьесу? Он жутко на меня разозлится.

– Думаю, Никколо все поймет. Он знает, что ты не любишь театральные представления. Мы скоро вернемся. Присмотри за Флавией. Она играет в саду.

– Присмотрю. Я и сам выберусь наружу. Сыт по горло этой писаниной. Лучше обрежу сухие ветки у лоз.

– Конечно. Как можно в такой чудесный день корпеть за столом? – В глазах Софии сквозила тревога. – Тебе полезно подышать свежим воздухом.

– Я – не немощный старец!

– Разумеется, нет, amore. Я просто подумала…

Она кивнула в сторону скомканных листов, разбросанных по столу. Эцио намеренно обмакнул перо в чернильницу и пододвинул к себе чистый лист.

– A presto![91] Будьте осторожны.

София тихо закрыла дверь. Эцио написал несколько слов и хмуро уставился на лист. Потом отложил перо, снял очки и скомкал бумагу. Он загасил лампу и покинул кабинет. Ему действительно не помешает побыть на свежем воздухе.

Эцио прошел в сарай, где у него хранились инструменты, выбрал садовые ножницы поострее и привесил к поясу неглубокую корзину. Из сарая от отправился к ближайшим лозам. Оглянулся по сторонам, отыскивая глазами Флавию. Дочери нигде не было. Эцио не особо встревожился. Флавия была смышленой девочкой, не склонной к проказам.

На полпути к винограднику он услышал шум, донесшийся из ближайших кустов. Следом раздался переливчатый смех Флавии. Дочь устроила ему засаду!

– Флавия, tesoro[92], играй так, чтобы я тебя видел!

Смех раздался снова. Потом куст задрожал и из-за него выглянула Флавия. Эцио улыбнулся и покачал головой.

Вскоре его внимание привлек какой-то путник. Человек этот был далеко. Эцио удивила пестрая одежда непривычных цветов. Он хотел рассмотреть получше, однако солнце светило в глаза, и фигура путника тонула в солнечных лучах. Эцио прикрыл глаза ладонью, а когда посмотрел снова, фигура исчезла.

Эцио вытер вспотевший лоб и двинулся к винограднику.

Он прошел туда, где рос виноград сорта «треббиано», и принялся срезать сухие ветви. Их было совсем не много, но Эцио требовалось чем-то занять руки, пока он восстанавливал в памяти подробности своего давнишнего сражения с кучкой римских фанатиков, именовавших себя «сыновьями Рема». Виноградные гроздья терлись о его локти. Эцио полюбовался ими, затем сорвал виноградину, покачал между пальцами, раздавил. Брызнул сок. Эцио улыбнулся и съел раздавленную виноградину, обтерев руки о свою грубую полотняную одежду.

Солнце припекало. Эцио снова вытер вспотевший лоб. Он был доволен нынешним урожаем. Подул ветерок, шелестя листьями лоз. Эцио подставил лицо ветру и ненадолго прикрыл глаза.

Вдруг он почувствовал, как у него шевелятся волосы на затылке.

Эцио открыл глаза, вышел из виноградника на дорогу, глядя в сторону дома. Рядом с домом он увидел Флавию. Дочка разговаривала со странным человеком, которого до этого он видел вдали. Голову человека закрывал остроконечный капюшон.

Сжимая садовые ножницы, как кинжал, Эцио поспешил к дому. Усилившийся ветер дул ему в лицо, относя его предостерегающие крики. С шага Эцио перешел на бег. Грудь сразу же отозвалась болью, но ему было некогда беспокоиться об этом. Человек в капюшоне наклонился к его дочери.

– Не трогай девочку! – крикнул Эцио, едва не споткнувшись.

Человек его услышал, повернулся, однако головы не поднял. В этот момент Флавия взяла из руки незнакомца какой-то предмет. «Приманка, чтобы задобрить ребенка», – подумал Эцио.

Он почти добежал. Человек выпрямился, но голову по-прежнему держал опущенной. Эцио бросил в него ножницами, как некогда метал ножи. Увы, ножницы были намного тяжелее. Они упали, не долетев до незнакомца.

– Флавия! Немедленно иди в дом! – приказал Эцио, подбегая к дочери.

Он старался говорить твердо, не показывая своего страха.

Флавия удивленно посмотрел на отца:

– Почему, папа? Она такая хорошая.

Эцио встал между дочерью и незнакомцем и схватил того за лацканы плаща. Человек вскинул голову, и Эцио увидел лицо молодой китаянки. Смущенный, он разжал руки.

Дочь протянула ему овальную монетку с квадратным отверстием посередине. На монетке было что-то написано или нарисовано. Скорее, нарисовано. Это были цянь – китайские деньги.

Китаянка застыла как статуя. Тревога Эцио не проходила. Он пристально смотрел на незнакомку, тяжело дыша и морщась от боли в груди. Но его разум не потерял своей остроты.

Потом Эцио увидел на шее китаянки знакомую эмблему. Эмблему братства ассасинов.