Макиавелли был не только философом, но и политиком, что заметно осложняло его жизнь. Ему даже пришлось провести какое-то время в тюрьме. Потом политические страсти улеглись. Он вышел на свободу, вновь стал хозяином своей жизни и, что совсем неудивительно, начал часто ездить на виллу Аудиторе.

Эцио привык к его обществу и скучал, когда Никколо не было рядом, хотя порой сердился на едкие замечания старого друга. В основном они касались мемуаров Эцио. Работа над ними продвигалась тяжело и откладывалась по любым причинам. 1518 год не порадовал Аудиторе хорошим raccolto[88]. Вдобавок осенью он простудился и на протяжении всей зимы не мог избавиться от кашля и болей в груди.

Как-то зимним вечером он сидел один в столовой. Жарко пылал огонь в очаге. Перед ним стоял бокал красного вина собственного изготовления. Рядом лежали листы бумаги. Эцио в который уже раз пытался взяться за шестнадцатую главу своих мемуаров. Воспоминания о событиях были лишь бледными отсветами самих событий. Помучившись еще немного, Эцио торопливо отпихнул рукопись подальше от себя и потянулся к бокалу. В этот момент у него случился приступ болезненного кашля. Рука дернулась, опрокинув бокал. К счастью, тот не разбился, а лишь покатился по оливковой поверхности стола, расплескав вино. Эцио встал, чтобы не дать бокалу скатиться на пол. Он успел поймать бокал и поставить на мокрый стол.

Привлеченная шумом, в столовую вошла София.

– Amore, тебе плохо?

– Пустяки. Прошу прощения за беспорядок. Дай мне тряпку.

– Не беспокойся о тряпке. Тебе нужно отдохнуть.

Эцио пододвинул стул. София помогла ему сесть.

– Сиди, – мягко, но решительно сказала она.

София взяла бутылку, не имевшую наклейки и заткнутую тряпочкой. Вина в бутылке осталось на донышке.

– Лучшее лекарство от простуды, – словно оправдываясь, сказал Эцио. – Никколо уже приехал?

– Идет за мной следом, – ответила она и сухо добавила: – Принесу-ка я вам другую бутылку. Эта почти пуста.

– Вино для писателя – что дрова для очага.

В столовую вошел Макиавелли. Держался он бесцеремонно, на правах старого друга и частого гостя. Столь же бесцеремонно он отобрал у Софии тряпку:

– Позволь мне.

Макиавелли обтер бокал, затем убрал лужицу с поверхности стола. Эцио следил за ним, испытывая легкое недовольство.

– Я приглашал тебя выпить со мной, а не вытирать мокрый стол.

Макиавелли докончил уборку.

– Я могу делать и то и другое, – улыбнулся он. – Чистая комната и бокал вина – это все, что нужно мужчине для счастья.

– Чепуха! – язвительно засмеялся Эцио. – Ты говоришь, как персонаж одной из твоих пьес.

– Кстати, ты не видел ни одной пьесы Никколо, – вмешалась София.

– Я вполне могу их вообразить, – сказал Эцио, немного смущенный репликой жены.

– Ах, можешь? – подхватил Макиавелли. – Тогда почему тебе не хватает воображения для работы? Почему бы не перестать увиливать и не усадить себя за стол? – спросил он, указывая на отодвинутую рукопись.

– Никколо, мы с тобой уже говорили об этом. Мне тяжело писать. Я – отец, муж, винодел. Эти занятия приносят мне счастье.

– Что ж, честное признание.

София принесла новую бутылку красного вина, а также чистые бокалы, чистые салфетки и корзинку с ломтиками pandiramerino[89].

– Я оставляю вас продолжать дебаты о литературе, – сказала она. – Через пару часов Андреа будет укладывать детей. Я ей помогу, потом сама возьмусь за перо.

– И что же ты пишешь? – спросил Макиавелли.

– Это мой секрет. Я хочу узнать твое мнение о вине. Эцио до сих пор не может успокоиться. Уже несколько бутылок выпил. Все пробует и морщится.

– София закончит свою книгу раньше тебя, – усмехнулся Макиавелли.

– Ну и пусть, – пожал плечами Эцио. – Попробуй вино. Урожай прошлого года. Полный провал.

– Если ты спрашиваешь мое мнение, не жди снисхождения.

Макиавелли пригубил из бокала, налитого Эцио, подержал вино на языке, оценивая вкус, затем проглотил.

– Прекрасное вино, – улыбнулся он. – Снова из сорта «санджовезе» или ты что-то поменял?

София заулыбалась и похлопала Эцио по плечу:

– Вот видишь?

– Есть некоторая смесь, – признался довольный Эцио. – Но преимущественно мой старый добрый «санджовезе». В общем-то, я и не считал прошлогоднее вино таким уж плохим. Мои виноградники – самые лучшие.

– Разумеется, – согласился Макиавелли, делая большой глоток.

Эцио улыбался, хотя София заметила, что он украдкой растирает себе грудь.

– Пойдем пройдемся, – предложил он Макиавелли. – Пока еще не стемнело, я тебе покажу, откуда срезан виноград на это вино…

Они вышли на улицу и двинулись в сторону виноградников.

– А здесь растет сорт «треббиано». Из него я делаю белое вино, – пояснил Эцио, указывая на ряды лоз. – Обязательно попробуй его за обедом. У нас сегодня tonno al cartoccio[90]. У Серены это здорово получается.

– Мне очень нравится, как ваша кухарка готовит тунца. – Макиавелли огляделся вокруг. – А из тебя получился замечательный виноградарь. Леонардо был бы рад увидеть, какое чудо ты здесь сотворил.

– И все благодаря его орудиям, – смеясь, ответил Эцио. – Он мне завидует. Я продаю вдвое больше вина, чем он со своих виноградников в Порта-Верчинелла. Зря он услал этого мерзавца Салаи из Амбуаза надзирать за виноградниками… Постой. Почему ты сказал: «Леонардо был бы рад увидеть…»?

Лицо Макиавелли помрачнело.

– Я получил письмо. Оно адресовано нам обоим, но пока почта доберется до вашего Фьезоле… Занемог наш Леонардо. Пишет, что хочет нас видеть.

– Когда выезжаем? – мгновенно встрепенулся Эцио.

В конце апреля они подъехали к замку Кло-Люсе. Старинный замок был частью щедрот, которыми король Франциск I осыпал Леонардо. Луара неспешно катила здесь свои бурые воды. Деревья по обеим берегам зеленели свежей листвой.

Миновав ворота ограды, они поехали по кипарисовой аллее, где их уже ждали слуга и конюх. Вручив лошадей заботам конюха, Эцио и Макиавелли последовали за слугой внутрь замка. Их провели в большую светлую комнату, открытые окна которой глядели в сад. Леонардо полулежал в шезлонге. На нем был желтый парчовый халат, наполовину скрытый под медвежьей шкурой. Длинные седые волосы художника и его борода удивили Эцио своей неухоженностью. Макушка Леонардо успела облысеть, но в глазах светился прежний огонь. Увидев их, художник приподнялся:

– Друзья мои дорогие! Как я рад, что вы приехали! Этьен, подай нам вина и пирожных!

– Мсье, доктор запретил вам есть пирожные. Я уже не говорю о вине.

– Скажи-ка, кто платит тебе жалованье? Можешь не отвечать. Я сам отвечу: тот же человек, который платит и мне. Я прекрасно знаю все предписания доктора. А ты делай то, что тебе велят.

Слуга поклонился, вышел и вскоре вернулся с подносом, который он церемонно опустил на полированный стол. Поклонившись еще раз, слуга исчез, успев шепнуть гостям:

– Вы должны простить маэстро этот беспорядок. По-другому он не умеет.

Макиавелли и Эцио понимающе улыбнулись. Полированный столик и сверкающий поднос были островками среди бурного моря хаоса. Привычки Леонардо не изменились.

– Как твои дела, дружище? – спросил Эцио, садясь рядом с художником.

– Грех жаловаться, но я бы не прочь переменить обстановку, – ответил Леонардо.

Он пытался придать своему голосу силу, которой не было в его теле.

– Я что-то не понял, – сказал Эцио, посчитав слова друга иносказанием и испытывая мрачное предчувствие.

– Я не про смерть говорю, – раздраженно пояснил Леонардо. – Про поездку в Англию. Их новый король заинтересован в создании флота. Было бы здорово отправиться туда и продать ему мою подводную лодку. Сам знаешь: эти скаредные венецианцы мне так за нее и не заплатили.

– Но они и не построили ни одной такой лодки.

– Это уже их дело, – отмахнулся Леонардо.

– Послушай, неужели тебе здесь нечем занять твой творческий ум? – спросил Макиавелли.

Леонардо наградил его сердитым взглядом.

– Может, ты считаешь создание заводного льва достойным занятием для моего ума? – огрызнулся художник. – Это последний заказ его величества. Как тебе заводной лев, который ходит, рычит, а под конец у него на груди распахиваются створки и оттуда появляется корзинка с лилиями? – презрительно фыркнул он. – Вообще-то, забавная игрушка. Но требовать такой безделушки от меня! От человека, который изобрел летающие машины и бронированные повозки с пушками!

– Добавь сюда парашюты, – тихо подсказал Эцио.

– Так тебе пригодилось мое изобретение?

– Очень пригодилось.

– Рад слышать. – Леонардо махнул в сторону подноса. – Угощайтесь, друзья. Я не буду.

Его голос зазвучал тише.

– Этьен прав. Нынче мой желудок принимает лишь теплое молоко.

Они помолчали.

– Ты продолжаешь писать картины? – спросил Макиавелли.

Лицо Леонардо погрустнело.

– Я бы рад… Но почему-то я утратил силу. Не могу закончить ни одну картину. Но «Джоконду» я завещал Салаи. Поможет ему прокормиться в старости. Думаю, Франциск с радостью купил бы ее у меня. Если честно, сам бы я и гроша ломаного не дал за это полотно. Отнюдь не лучшая моя работа. Далеко не лучшая. Мне нравится та, где я писал с малыша Салаи Иоанна Крестителя…

Голос Леонардо дрогнул, а глаза уставились в пространство.

– Дорогой мой мальчик. Жаль, что мне пришлось отправить его в Италию. Я так по нему скучаю. Но здешняя жизнь его только портила. Пусть уж лучше присматривает за виноградниками.

– Кстати, я теперь тоже присматриваю за виноградниками, – как бы невзначай сообщил Эцио.

– Знаю! Рад за тебя. В твоем возрасте куда разумнее срезать виноградные грозди, нежели гоняться за тамплиерами и обезглавливать их… Боюсь, что бы мы ни предпринимали, они всегда будут нам противостоять. Так, может, лучше смириться с такой неизбежностью.

– Не говори таких слов! – воскликнул Эцио.

– Иногда у нас нет выбора, – с грустью ответил Леонардо.

В их разговоре снова возникла пауза, затем Макиавелли спросил:

– Леонардо, с чего вдруг ты заговорил о завещании?

Леонардо повернулся к нему:

– Никколо, а какой мне смысл притворяться? Я умираю. Потому я и попросил вас приехать. Мы вместе прошли слишком длинный путь. Я хотел проститься.

– Ты же только что говорил о поездке в Англию к королю Генриху!

– Он – задиристый щенок. Я бы хотел туда отправиться. Но не поеду. Не смогу. Эта комната – мое последнее пристанище. Единственное, чем я еще могу любоваться, – сад за окнами. Деревья зеленеют. Птицы щебечут, особенно по весне.

Леонардо умолк и так долго лежал неподвижно, что его друзья встревожились. Потом он шевельнулся.

– Никак я уснул? – спросил он. – Мне нельзя спать. У меня нет времени на сон. Скоро я и так погружусь в вечный сон.

Он опять надолго замолчал.

– Завтра мы снова тебя навестим, – тихо сказал Эцио.

Они с Макиавелли собрались уйти.

– Обязательно приходите завтра! – крикнул им вслед Леонардо. – Мы опять поговорим.

Повернувшись, они увидели Леонардо приподнявшимся на локте. Медвежья шкура сползла ему на колени. Макиавелли наклонился и заново укрыл художника.

– Спасибо, Никколо. – Леонардо внимательно поглядел на своих старых друзей. – Я открою вам один секрет. Всю свою жизнь я думал, что учусь жить, хотя на самом деле я учился умирать.

Они были рядом с ним в предрассветные часы второго мая, когда сердце Леонардо перестало биться. Еще раньше он перестал их узнавать. Он покинул этот мир раньше, чем умерла его телесная оболочка.

Возвращение в Италию было тягостным.

– Уже ходят слухи, что он умер на руках короля Франциска, – сказал Макиавелли.

Эцио сердито плюнул:

– Есть люди, которые сделают что угодно, только бы прославиться. Среди них попадаются и короли.