Оставался еще примерно месяц до того, как можно будет сказать, что началось лето. Началось в том смысле, что Хомир Муни написал свой последний финансовый отчет за истекший год, ввел в курс дела временно замещающего его библиотекаря, назначенного Правительством — прошлогодний библиотекарь оказался просто неучем — и позвонил, чтобы к полету приготовили его маленький космический скутер «Унимара», названный так в честь одного романтического эпизода двадцатилетней давности.

Он вылетел с Терминуса в самом плохом настроении. Никто даже не пришел на космодром проводить его. Он очень хорошо понимал, что этот рейс ни в чем не должен был отличаться от предыдущих, и все таки он чувствовал смутное разочарование. Он, Хомир Муни, рисковал головой ради дела самым неприятным для него образом, а его даже никто не проводил! Все его бросили!

По крайней мере, так он думал.

Он ошибался; весь следующий день был полон недоумения, как на «Унимаре», так и в загородном доме доктора Дарелла.

Началось все в доме доктора Дарелла, и открытие сделала служанка Пали, чей месячный отпуск давно уже канул в прошлое. Она сбежала вниз по ступенькам, вся красная и заикающаяся.

Доктор встретил ее внизу, и она тщетно пыталась выразить свои эмоции и чувства словами, а кода из этого так ничего и не вышло, сунула Дареллу листок бумага и какой-то кубический предмет.

Он неохотно принял их и спросил:

— Что случилось, Пали?

— Она ушла, доктор!

— Кто ушел?

— Аркадия!

— Что ты хочешь сказать? Куда ушла? О чем вообще ты Говоришь?

Она изо всей силы топнула ногой.

— Я не знаю. Она ушла, и вместе с ней исчез чемодан и платья… а вот её письмо. Почему бы вам не прочесть его, вместо того, чтобы стоять столбом? Ох, мужчины!

Доктор Дарелл пожал плечами и вскрыл конверт. Письмо было коротким, и за исключением витиеватой надписи «Аркадия», было написано красивым шрифтом транскрайбера.

Дорогой ОТЕЦ!

Мое сердечко просто бы не выдержало, если бы я прощалась с тобой лично. Я могла бы заплакать, как маленькая девочка, и тебе было бы стыдно за меня. Поэтому я пишу тебе письмо, чтобы сказать, как мне будет не хватать тебя во время этих изумительных каникул с дядей Хомиром. Я сумею о себе позаботиться и скоро вернусь домой. А пока что оставляю тебе то, что принадлежит лично мне. Теперь можешь считать, что мне он больше не нужен и оставить его себе.

Любящая тебя дочь Аркадия.

Он перечитал письмо несколько раз, и с каждым разом лицо его все больше мрачнело.

— Ты прочла письмо, Поли? — спросил он.

В ту же секунду Поли принялась энергично и агрессивно защищаться:

— Меня за это нельзя упрекнуть, доктор. На конверте было написано «Поли», и откуда мне было знать, что внутри вложено письмо к вам. Я в чужие дела не лезу, доктор, и за все эти годы…

Дарелл успокаивающим жестом поднял руку.

— Хорошо, хорошо, Поли, это неважно. Я просто хотел быть уверен, что вы поняли, в чем дело.

Он лихорадочно думал. Не было никакого смысла говорить ей, чтобы она все забыла. По отношению к врагу «забыть» было ничего не значащим словом, и такой совет, выставлявший для нее происшествие в новом свете, имел бы противоположный эффект.

Вместо этого он сказал:

— Ты ведь знаешь, она странная малышка. Очень романтичная. С тех самых пор, как мы договорились отправить ее в космическое путешествие на летние каникулы, она была как на иголках.

— А почему же вы оба ни слова мне не сказали ни о каком космическом путешествии?

— Оно было организовано, пока ты была в отпуске, а потом у нас просто вылетело из головы.

Теперь Поли сконцентрировалась на несколько ином предмете обсуждения.

— Как это все просто, правда? Бедная девочка уехала всего с одним чемоданом, без приличной одежды, да к тому же одна. Это надолго?

— Но, Поли, я вовсе не хочу, чтобы ты беспокоилась об этом. На звездолете у нее масса всякой одежды. Все было приготовлено заранее. Не передашь ли ты мистеру Антору, что я хочу его видеть? Ах, да… что это за предмет, который Аркадия передала мне?

Он повертел куб в руках.

Поли гордо задрала голову.

— Вот этого уж я точно не знаю. Письмо лежало на нем, и это все, что я могу сказать. Забыла рассказать мне, надо же! Если бы ее мать была жива…

Дарелл замахал руками.

— Пожалуйста, позови ко мне мистера Антора.

Взгляд Антора на события радикально отличался от взгляда отца Аркадии. Первая его реакция была выражена сжатыми кулаками и стиснутыми губами, но потом он стал говорить с горечью.

— Великий космос, чего мы ждем? Чего мы оба ждем? Вызовите космопорт и попросите соединить нас с «Унимарой».

— Спокойно, Пеллеас, она — моя дочь.

— Но это не ваша Галактика.

— Ну-ну, подождите. Она умная девочка, Пеллеас, и тщательно все обдумала. Нам лучше попытаться проследить за ходом ее мысли. Вы знаете, что это за штуковина?

— Нет. Какое имеет значение, что это такое?

— Это — звукоприемник.

— Вот это вот?

— Он изготовлен кустарным способом, но хорошо действует. Я его испытал. Неужели вы не понимаете? Это ее способ известить нас, что она слышала нашу беседу. Она знает, куда летит Хомир и зачем. Она решила, что будет очень здорово, если она примет участие во всех наших делах.

— О, Великий Космос! — простонал молодой человек. — Еще один мозг, в который может вмешаться Второе Основание.

— За исключением того факта, что у Второго Основания нет никаких причин опасаться четырнадцатилетней девочки, если мы сами не станем привлекать к ней внимание, отозвав звездолет из космоса только для того, чтобы снять ее оттуда. Вы не забыли, с кем имеете дело? Много ли нужно, чтобы раскрыть нас? И чего мы потом будем стоить?

— Но нельзя же допустить, чтобы все зависело от глупой Девчонки!

— Она не глупая, и у нас нет выбора. Ей не следовало писать это письмо, но она поступила так, чтобы мы не обращались в полицию с просьбой отыскать потерявшегося ребенка. Ее письмо предлагает представить все так, будто Муни пригласил дочку старого друга провести с ним каникулы.

А почему бы и нет? Мы дружим больше двадцати лет. Он знает ее с трех лет, когда я привез ее сюда с Трантора. Это вышло вполне естественно, и честно говоря, должно только уменьшить подозрения. Шпион не будет путешествовать с четырнадцатилетней племянницей.

— Так. А что сделает Муни, когда обнаружит ее?

Доктор Дарелл слегка приподнял брови и тут же опустил их.

— Не могу сказать, но думаю, что с ним-то она справится.

Но дом неожиданно сделался очень одиноким, и доктор Дареллпонял, что судьба Галактики становится совсем неинтересной, когда маленькая жизнь его сумасбродной дочери находится в опасности.

— Возбуждение на «Унимаре», хотя и не столь массовое, было куда интенсивнее.

Сидя в багажной камере, Аркадия обнаружила, что опытна в одном, но совсем неопытна в другом.

Стартовое ускорение она встретила с хладнокровием, а еще более неприятное тошнотворное чувство, которое сопровождало первый прыжок через гиперкосмос — со стоицизмом.

Оба этих чувства она испытывала в космосе и раньше — тут ей помог опыт. Она также знала, что багажная камера включена в общую систему вентиляции звездолета, и что здесь можно даже зажечь свет. Последнее она отринула как слишком уж неромантичное. Она сидела в темноте, как и должен сидеть конспиратор, дышала очень тихо, и вслушивалась в разнообразные звуки, производимые Хомиром Муни.

Это были невнятные звуки, какие обычно производит мужчина, предоставленный самому себе. Шлепанье домашних туфель, шорох одежды о металл, вздох кресла под тяжестью тела, резкий щелчок контрольного переключателя или шлепок ладони по фотоэлектрической ячейке.

Но в результате именно отсутствие опыта подвело Аркадию. В видеофильмах и книгах, зайцы, казалось, могли скрываться сколько угодно. Конечно, всегда была опасность того, что где-нибудь что-нибудь грохнется и тем самым выдаст его присутствие, или он сам чихнет — в видео они почти всегда чихали — и все это Аркадия учла. Она все звала и была осторожна. Она учла также то, что у нее могут возникнуть голод и жажда. К этому она приготовилась, стянув консервы из своей домашней кладовой — столовой. Но оставались еще вещи, которые почему-то никогда не упоминались в фильмах, и шокированная Аркадия, несмотря на самые героические свои намерения, не могла оставаться в багажной камере долгое время.

На спортивном одноместном скуттере, таком, как «Унимара», все жилое пространство состоит из одной единственной комнаты, так что нельзя было рискнуть выбежать из камеры, когда Муни был занят в другом месте.

Все с большим и большим нетерпением она ждала хоть каких-нибудь звуков, указывающих на то, заснул он или нет. По крайней мере, постель уже заскрипела. Раздался глубокий вздох и зевок. Она ждала в наступившей тишине, в очень неудобной позе, со скрещенными ногами.

Дверь багажной камеры чуть отворилась под легким нажимом пальца, и ее вытянутая шея…

Раздался какой-то резкий звук.

Аркадия застыла. Тишина! Все еще тишина!

Она попыталась скосить глаза, чтобы посмотреть в щелку, не двигаясь при этом с места, но у нее ничего не получилось. Голова повернулась вслед за глазами.

Хомир Муни, конечно, не спал — он читал в постели при мягком свете настольной лампы, а сейчас — глядел круглыми глазами в темноту и шарил рукой под подушкой.

Голова Аркадии непроизвольно отдернулась назад. Затем свет погас, и дрожащий голос Муни сделал слабую попытку твердо произнести:

— У меня бластер, и клянусь Галактикой, я выстрелю…

— Это же я! Не стреляй! — взвизгнула Аркадия.

Это было просто удивительно, что вся романтика может оказаться такой гнусной. Первый же человек с бластером в руке может все испортить.

Свет загорелся вновь — теперь уже по всему звездолету — и Муни уселся в постели. Чуть кучерявые волосы на его груди и редкая щетина на подбородке придавала ему странный и далеко не респектабельный вид.

Аркадия вышла, запахиваясь в свою металленовую кофту, которая считалась немнущейся.

Муни чуть не выскочил из кровати, но вовремя сообразил, что не может этого сделать, и натянул простыню до самой шеи.

— Н… чт… что… — кое-как он выдавил из себя.

Толком он не мог выговорить ни единого слова.

Слабым голосом Аркадия произнесла:

— Прости, я исчезну на минуточку? Мне надо помыть руки.

Она прекрасно знала географию космического скутера и быстро улизнула. Вернувшись, она почувствовала себя гораздо увереннее. Хомир Муни стоял перед ней в полинялом халате снаружи, и с яростью внутри.

— Клянусь всеми черными дырами Космоса, что ты д-делаешь на борту моего звездолета? К… как ты сюда попала? Что ты п-прикажешь с тобой делать? Что вообще здесь происходит?

Он мог бы задавать вопросы до бесконечности, но Аркадия нежным голоском перебила его:

— Я просто хотела участвовать в этом деле вместе с тобой, дядя Хомир.

— Почему? То есть я хочу сказать, что никакого дела у меня нет.

— Ты летишь на Калган, чтобы найти информацию о Втором Основании.

Муни издал дикий вопль и рухнул на пол. На какое-то ужасное мгновение Аркадия подумала, что с ним сейчас начнется истерика и он начнет биться головой о стену. Он все еще держал бластер и внутри у нее все похолодело, когда она посмотрела на его дуло.

— Э… э-э-э… успокойся… не волнуйся… — это было все, что пришло ей в голову.

Но он довольно быстро пришел в себя и швырнул бластер на постель с такой силой, что тот вполне мог сработать и прожечь дыру в обшивке звездолета.

— Как ты сюда попала? — спросил он медленно, как бы придерживая каждое слово зубами, чтобы они выходили изо рта без дрожи.

— Проще простого. Я прошла с чемоданом прямо в ангар, сказала: «Багаж мистера Муни», и служитель указал мне дорогу, даже не посмотрев на меня.

— Мне ведь придется вернуть тебя домой, знаешь ли, — сказал Хомир и лицо его просияло при этой мысли. Великий космос, теперь от него ничего не зависело!

— Нельзя, — спокойно ответила Аркадия. — Это привлечет внимание.

— Что?

— Сам знаешь. У тебя естественный мотив — прилететь на Калган и попросить разрешения просмотреть записи Мула. Если ты вернешься назад, да еще с девушкой, то об этом могут даже передать в теленовостях. А ты должен вести себя естественно, чтобы не привлечь ничьего внимания.

— С чего ты в-взяла, что я лечу на Калган? Какие-то… гм… детские…

Он был слишком наивен для того, чтобы слова его могли кого-нибудь убедить, тем более Аркадию, которая все знала.

— Я слышала! — Она не могла не похвастаться. — Через звукоприемник.

Теперь я знаю все, так что тебе придется взять меня с собой.

— А как же твой отец? — Он выложил своего козырного туза. — Ведь он может подумать, что ты умерла, что тебя похитили.

— Я оставила письмо, — и тут переиграла его Аркадия, — он, конечно, поймет, что не стоит поднимать шум. Ты, наверное, скоро получишь от него космограмму.

Единственное объяснение, которое потом пришло в голову Муни — это колдовство, потому что сигнал телетайпа прозвучал ровно через две секунды после того, как она это сказала.

— Могу поспорить, что это от папы, — сказала она и оказалась права.

Короткая космограмма была адресована Аркадии. В ней говорилось:

«Благодарю за чудесный подарок, который, я уверен, ты хорошо использовала. Отдыхай».

— Вот видишь, — сказала она, — это инструкция.

Хомир постепенно привыкал к ней. Спустя некоторое время он уже был рад, что она летела с ним. Еще позже он с удивлением думал, как он вообще справлялся бы без нее. Она по-детски лепетала! Она вся была возбуждение и порыв! И самое главное — она совершенно ни о чем не задумывалась. Она знала, что Второе Основание было врагом, и это ее нисколько не пугало. Она знала, что на Калгане придется иметь дело с враждебно настроенными официальными лицами, но с нетерпением ждала, когда же, наконец, они там окажутся.

Может быть, сказывались ее четырнадцать лет.

Как бы то ни было, недельное путешествие теперь было заполнено живыми разговорами, а не угрюмым уединением и самосозерцанием. Эти живые разговоры вообще-то были не особенно приятны, потому что почти всегда девушка сводила их к тому, как лучше обращаться с Лордом Калгана. Ее идеи были забавны и неглупы, но приходились не совсем по душе Хомиру Муни.

Но зато Хомир с удивлением понял, что способен еще улыбаться, прикидывая, из какой сокровищницы детективов и фантастики почерпнула она свои знания.

Наступил вечер перед последним прыжком. Калган виднелся яркой звездой перед звездными скоплениями центра Галактики. В телескопе звездолета он выглядел расплывчатым сверкающим пятном.

Аркадия сидела в кресле, скрестив ноги. На ней были слаксы и не слишком просторная рубашка, принадлежавшая раньше худому Хомиру. Весь ее дамский гардероб был выстиран и выутюжен для того, чтобы нарядиться после посадки.

— Знаешь, дядя Хомир, я собираюсь писать исторические романы, — сказала она.

Она была вполне довольна путешествием. Дядя Хомир совсем не возражал против ее болтовни, и беседа делается куда приятнее, когда ведешь ее с человеком интеллигентным, который серьезно относится ко всему, что ты говоришь.

— Я прочла кучу всяких книг, — продолжала она, — о великих людях Основания. Знаешь — о Селдоне, Хардине, Мэллоу, Деверсе и всех остальных. Я прочитала почти все, что ты написал о Муле, только мне было грустно читать те места, где Основание проигрывает. Разве ты сам не предпочел бы читать историю без всяких там трагических случаев?

— Ну, конечно, — храбро заверил ее Муни. — Только, видишь ли, это была бы не совсем честная история, как ты считаешь, Аркади? Тебе не поверят и перестанут уважать, если ты что-нибудь скроешь.

— Ерунда. Кому нужно это уважение? — Она находила дядю восхитительным. Он все эти дни называл ее только Аркади. — Мои романы будут интересными, они будут хорошо распродаваться и станут знаменитыми.

Какая польза писать книги, если их нельзя продать и сделаться знаменитым? Я вовсе не хочу, чтобы меня знали только какие-нибудь профессорастарикашки. Пусть все знают! — Ее глаза потемнели от удовольствия при этой мысли, и она поудобнее устроилась в кресле. — Честно говоря, как только отец мне позволит, я собираюсь слетать на Трантор, чтобы собрать там материал по истории Первой Империи. Я ведь родилась на Транторе, ты знаешь?

Он это знал, но нарочно удивился: — Вот как? — И придал своему тону нужную толику изумления.

В награду он получил нечто среднее между улыбкой и удов- летвореным мычанием.

— Угу. Моя бабушка… ты ведь знаешь, Бейта Дарелл, о ней-то ты слышал?… была когда-то на Транторе с дедушкой. Если откровенно, то именно они остановили Мула, когда вся Галактика уже подчинялась ему, а папа с мамой тоже отправились туда, как только поженились. Я там родилась. Я даже жила там, пока мама не умерла. Но мне тоща было всего три года, и я почти ничего не помню. Ты когда-нибудь был на Транторе, дядя Хомир?

— Нет, не был.

Он откинулся на жесткую спинку стула и нехотя слушал. Калган был совсем близко, и он чувствовал, что ему опять становится не по себе.

— Разве это не самый романтичный мир? Мой отец говорит, что при Станнеле Пятом на нем жило столько народа, сколько сейчас на пяти планетах. Он говорит, что в те дни это была огромная металлическая планета, состоящая всего из одного города, и что она была столицей всей Галактики. Он показывал мне фотографии, которые сделал на Транторе. Там сейчас сплошные руины. Я просто жажду попасть туда еще раз. Честно говоря… дядя Хомир!

— Да?

— Почему бы нам с тобой не слетать туда, когда мы покончим с нашими делами на Калгане?

Деловое выражение до какой-то степени вернулось на его лицо.

— Что? Пожалуйста, не начинай. Мы летим по делу, а не ради удовольствия, запомни это.

— Но это и есть дело, — взвизгнула она. — На Транторе наверняка огромнейшие запасы всевозможной информации. Разве нет?

— Нет, не думаю. — Он поднялся на ноги. — А теперь отойди от пульта.

Нам осталось сделать последний прыжок, а потом ты сможешь сесть обратно.

По крайней мере, в одном ему повезет, когда они приземлятся: не придется больше спать на холодном металлическом полу.

Вычисления были несложными.

«Карманный справочник космических маршрутов» давал совершенно точные данные трассы Основание — Калган. Мгновений проход сквозь гиперкосмос — и еще один световой год был остался позади.

Солнце Калгана было сейчас настоящим солнцем — большим, ярким, желто-белым. Иллюминаторы автоматически закрылись с солнечной стороны.

Калган был всего в одной ночи пути.