Для доктора Дарелла и Пеллеаса Антора вечера проходили в дружеском общении, дни — в приятном бездействии. Это походило на самый обычный визит. Доктор Дарелл представлял молодого человека, как далекого родственника с одной из планет, и интерес знакомых к нему быстро угасал. Однако в их немногословных беседах, с первого взгляда ничего не значащих, никогда не назывались чьи-либо имена. Даже представляя своего гостя, доктор Дарелл обычно произносил бесцветным тоном: «Познакомьтесь, это мой кузен».

А Аркадия тем временем занималась своими собственными приготовлениями, причем весьма успешно. Строго говоря, ее действия нельзя было назвать честными.

Например, она уговорила Улонтуса Дава, своего школьного приятеля, одолжить ей домашний портативный звукоприемник, пользуясь при этом методами, которые указывали, что в будущем она станет грозой всех мужчин, которые попадутся на ее пути. Короче, она проявила такой интерес к хобби Улонтуса — у него дома была своя мастерская — в сочетании с недвусмысленным интересом к некрасивым чертам самого Улонтуса, что несчастный юноша, во-первых, бесконечно долго излагал принципы гипервидения, во-вторых, не мог оторвать взгляда от больших глаз, которые так восторженно на него глядели, и в третьих, чуть не насильно всунул в ее руки свое самое великое изобретение — вышеуказанный приемник.

После этого Аркадия продолжала заниматься Улонтусом, чтобы не возникло подозрений, будто интерес ее вспыхнул только из-за звукоприемника, но все меньше и меньше. Долгие месяцы потом бедняга Улонтус размышлял над этими волшебными событиями, ничего так и не понял, плюнул и вернулся к своим делам.

Когда наступил седьмой вечер и в гостиной доктора Дарелла собрались пять человек, отужинавших и закуривших, на столе Аркадии в комнате наверху стоял измененный до неузнаваемости продукт гения Улонтуса.

Пять человек. Доктор Дарелл, седеющий, одетый самым тщательным образом и выглядевший чуть старше своих пятидесяти двух. Пеллеас Антор, серьезный, с быстрыми глазами, выглядевший моложе своих лет. И три новых человека: Джоль Турбор — репортер, тучный и с толстыми губами, доктор Эльветт Семик — профессор физики в университете, с морщинистым лицом, и такой худой, что костюм висел на нем, как на вешалке, и Хомир Муни — библиотекарь, долговязый и ужасно стеснительный.

Доктор Дарелл говорил легко и спокойно, обычным тоном.

— Мы собрались здесь, господа, не просто провести приятный вечер, а с определенной целью. Об этом вы, конечно, и сами догадались. Поскольку приглашены именно вы, легко можно догадаться и о существе дела. Я не хочу скрывать опасность и должен подчеркнуть, что вы; по меньшей мере, люди обреченные.

Заметьте еще, что все вы были приглашены без всякой таинственности.

Ни одного из вас не попросили явиться незаметно. Окна не закрыты ставнями, комната не защищена силовыми полями. Нам стоит только раз привлечь внимание врага, чтобы нас тут же уничтожили, а лучший способ привлечь его внимание — это бестолковая конспирация.

«Ха», — подумала Аркадия, напряженно прислушиваясь к слегка приглушенным голосам, доносящимся из небольшой коробки.

— Вы это понимаете?

Эльветт Семик выпятил нижнюю губу, так что все его лицо сморщилось; так он делал каждый раз перед тем, как произнести какую-нибудь фразу.

— Ох, хватит предисловий. Расскажите нам о молодом человеке.

— Его зовут Пеллеас Антор. — ответил доктор Дарелл: — Он был студентом моего старого коллеги, Клейзе, который умер в прошлом году. Клейзе послал мне модель его мозга, до пятого суб-уровня, как раз перед смертью, и эта запись была сверена с мозгом человека, которого вы видите перед собой. Вы, конечно, знаете, что модель мозга не может быть продублирована до такого уровня даже лучшими психологами. Если вы этого не знаете, вам придется поверить мне на слово.

Турбор произнес, почти не разжимая губ;

— Может быть, мы все-таки начнем? Мы верим вам на слово, в особенности потому, что сейчас, когда Клейзе умер, вы являетесь самым великим электронейрологом в Галактике. По крайней мере, именно так я говорил о вас в своем репортаже, и даже сам в это верю. Сколько вам лет, Антор?

— Двадцать девять, мистер Турбор.

— Гм-м-м-м. И вы тоже электронейролог? И тоже великий?

— Я просто Студент. Но я много работаю, и мне повезло: я изучал эту науку под началом самого Клейзе.

В разговор вмешался Муни. Когда он особо волновался, он начинал заикаться.

— Я… я бы хотел, чтобы вы начали. Я думаю, все мы слишком много говорим.

Доктор Дарелл поднял бровь и посмотрел на Муни.

— Ты прав, Хомир. Говорите, Пеллеас.

— Подождите, — медленно ответил Пеллеас. — Прежде чем я начну, я должен затребовать ваши данные о волновой деятельности мозга.

Дарелл нахмурился.

— В чем дело, Антор? Какие еще данные?

— О моделях мозга каждого из вас. Вы взяли мою, мистер Дарелл. Я должен взять вашу, а также всех остальных. И я сам проведу измерения.

— У него нет причин доверять нам, Дарелл, — вмешался Турбор. — Молодой человек по-своему прав.

— Благодарю вас, — ответил Антор. — Тоща, если вы проведете нас в свою лабораторию; доктор Дарелл, мы продолжим. Сегодня утром я взял на себя смелость проверить ваш аппарат.

Энцефалография была наукой одновременно и новой, и старой. Она была старой в том смысле, что микроимпульсы, генерируемые нервными клетками живых существ, научились фиксировать еще в незапамятной древности. Но она была также и новой. Факт существования микроимпульсов считался бесполезным знанием все десятки тысяч лет существования Первой Галактической Империи. Некоторые пытались классифицировать волновые излучения спящего и бодрствующего мозга, в норме и в стрессе, у здорового и бального человека, но даже самые широкие концепции обрастали тысячами исключений.

Некоторые пытались доказать существование волновых групп, вроде хорошо известных групп крови, и говорили, что номер группы может определить личность человека. Это были, в основном, расисты, которые заявили, что человечество можно разделить по сортам. Но такая философия не могла получить развития ни в колоссальной Галактической Империи, политическом объединении, включающем в себя двадцать миллионов звездных систем, ни на Транторе, куда стекалась научная мысль со всех уголков Галактики.

И опять-таки, в том обществе, которое представляла собой Первая Империя, где в основу были положены технические науки и физика, неявный, но могущественный социологический механизм отодвигал в сторону всякое изучение мозга. Оно было не в почете, потому что не приносило немедленной пользы, и плохо финансировалось, потому что не сулило выгод.

После того, как Первая Империя развалилась, вместе с ней стала исчезать и наука, и человечество было отброшено далеко назад, к химическому топливу и углю. Единственным исключением, конечно, было Первое Основание, где искорка науки бережно сохранялась и постепенно разгоралась в пламя. Но и там господствовали технические науки, и на мозг совсем не обращали внимания, разве что при хирургических операциях.

Гари Селдон первым выразил то, что вскоре стало непреложной истиной.

— Микроимпульсы мозга, — однажды сказал он, — несут в себе искру каждой реакции, сознательной или бессознательной. Волны мозга, запечатленные на бумаге дрожащими пиками, являются зеркальным отражением импульсов миллиардов клеток. Теоретически, энцелографический анализ раскроет мысли и эмоции испытуемого до самой последней. Могут быть обнаружены различия, наступающие не только благодаря заметным физическим дефектам, но также при простой перемене настроения, вплоть до изменений, происходящих в философии человека.

Но даже Селдон не пошел дальше этого высказывания.

А теперь уже в течение пятидесяти лет люди Основания — Первого Основания — вплотную занимались этой невообразимо сложной наукой, которая вдруг обрела столько применений. Научный подход, естественно, тоже требовал нового оборудования: например, электродов, которые способны были входить в контакт с клетками коры и подкорки мозга прямо через череп, чтобы не приходилось его сверлить. Был изобретен и регистрирующий аппарат, который записывал волны мозга как отдельные функции шести независимых переменных.

Но куда важнее было растущее уважение к ученым, занимающимся энцефалографией. Клейзе, самый великий из них, на Равных сидел на заседаниях рядом с физиками. Доктор Дарелл, хотя давно уже не принимал участия в научной деятельности, был известен своими блестящими исследованиями в области энцефалографического анализа почти так же хорошо, как и тем, что он был сыном Бейты Дарелл, великой героини прошлого поколения.

А сейчас доктор Дарелл сидел в своем собственном кресле и ощущал прикосновение легчайших электродов к голове, а иглы самописца двигались в вакууме взад и вперед. Он сидел спиной к регистрационному аппарату, потому что было хорошо известно, что сам вид линий вызывал желание регулировать их, и это подсознательное желание ощутимо влияло на результат измерений — но он и так знал, что центральный диск рисует сильную ритмичную и слегка варьируемую Сигма-кривую, чего и следовало ожидать от его мощного и дисциплинированного мозга.

Эта линия будет очищена и усилена на вспомогательном диске, регистрирующем волну мозжечка. Резкие, почти прерывающиеся скачки можно ожидать от фронтальной доли, а дрожащие волны от поверхностных районов мозга с узким диапазоном частот…

Он знал волновую модель своего мозга так же, как художник не сомневается в цвете своих глаз.

Пеллеас Антор не сказал ни слова, когда Дарелл поднялся с кресла. Молодой человек вынул из аппарата семь лент, быстро просмотрел их натренированным взглядом человека, который знает, что ищет.

— Если не возражаете, теперь вы, доктор Семик.

Пожелтевшее от возраста лицо Семика было серьезным, он знал, что уже очень стар, й что волновая модель его мозга покажет это. Об этом говорили и морщинки на его лице, и сутулая походка, и дрожащие руки — но они говорили только о старости тела. Волновая модель может показать, что и мозг его тоже состарился. Это смущение могло исказить его волновую модель.

Электроды были подсоединены. Никаких неприятных ощущений он не испытывал от начала и до самого конца. Только легкое покалывание, которое становилось заметным, только если обращать на него пристальное внимание.

За ним пришла очередь Турбора, который спокойно и неподвижно просидел в кресле все пятнадцать минут, и Муни, который вздрогнул при первом прикосновении электродов, а затем сидел, закатывая глаза, как будто хотел посмотреть сквозь затылок, что такое с ним делают.

— А теперь… — сказал Дарелл, когда все было закончено.

— А теперь, — извиняющимся тоном сказал Антор, — очередь еще одной персоны, которая живет в этом доме.

— Моя дочь? — нахмурился Дарелл.

— Да, я предложил, чтобы сегодня вечером она осталась дома, если вы помните.

— Для энцефалографического анализа? Великая Галактика, с какой стати?!

— Я ничего не могу сказать, пока не получу модель ее мозга.

Дарелл пожал плечами и пошел к дочери. Аркадия, обо всем предупрежденная, выключила звукоприемник, а затем с покорностью последовала за отцом. Впервые в жизни — если не считать той энцефалограммы, которую снимали в раннем детстве — она сидела под электродами.

— Можно посмотреть? — спросила она, протягивая руку, когда все было закончено.

— Ты все равно не поймешь, Аркадия, — сказал доктор Дарелл. — И вообще, не пора ли тебе спать?

— Да, отец, — послушно ответила она. — Спокойной ночи всем. Она взбежала вверх по лестнице и кинулась в постель с минимумом приготовлений. Со звукоприемником Улонтуса под подушкой она чувствовала себя героиней детективного фильма и наслаждалась этим, как только могла.

Первыми словами, которые она услышала, были слова Ангора:

— Все анализы, джентельмены, удовлетворительны. И у девочки тоже.

«Девочки» — с отвращением подумала она и заочно показала Антору язык.

Антор открыл свой чемодан и достал из него несколько дюжин пленок с записями моделей мозга.

Это были не оригиналы. Да и чемодан был заперт не на обычный замок. Если бы ключ держала любая другая рука, кроме его собственной, то содержимое чемодана бесшумно и мгновенно превратилось бы в кучку пепла. Вынутые из чемодана, пленки в любом случае превращались в пепел через полчаса…

Но в течении этого короткого промежутка Антор быстро заговорил:

— Здесь у меня записи некоторых правительственных чиновников с Анакреона. Вот эта — психолога из университета Лориса, эта — промышленника с Сивенны. Остальные вы сами увидите.

Все придвинулись поближе. Для всех, кроме доктора Дарелла, эти записи были всего лишь тонкими линиями на желтой бумаге. Для Дарелла они кричали на тысяче разных языков.

Антор указал пальцем.

— Я хочу привлечь ваше внимание, доктор Дарелл, к этому плато среди вторичных волн во фронтальной доле, что является общим для всех этих записей. Просчитайте-ка это на аналитической линейке, сэр.

Аналитическая линейка была отдаленной родственницей — как небоскреб хижине — той детской игрушке, которая звалась логарифмической линейкой. Дарелл провел анализ и видно было, что это не составило для него особого труда. Быстрыми уверенными движениями он вычертил графики — ровное плато было на том месте, где можно было ожидать сильные всплески кривых.

— Как вы объясните это, доктор Дарелл? — спросил Антор.

— Никак. Неофициально могу заявить, что просто не понимаю, как это может быть. Даже в случаях амнезии этот участок дает лишь меньше пщюв, но не полное же их отсутствие. Может быть, какая-нибудь радикальная операция на мозге?

— О да, что-то было удалено! — нетерпеливо вскричал Антор. — Да! Но не физическим способом. Вы ведь знаете, Мул мог делать такое. Он мог полностью подавлять определенные эмоции, и на энцефалограмме не было ничего, кроме ровных прямых. Или…

— Или это могло сделать Второе Основание, это вы хотели сказать? — криво улыбаясь, спросил Турбор.

Не было нужды отвечать на этот чисто риторический вопрос.

— Что заставило вас заподозрить все это, мистер Антор? — спросил Муни.

— Заподозрил не я, а Клейзе. Он собирал волновые модели мозга, так же, как это делает Межпланетная Полиция, но с другими целями. Его интересовали люди интеллигентные, члены правительств и бизнесмены. Видите ли, вполне очевидно, что Второе Основание направляет исторический курс всей Галактики — всех нас — и они должны делать это настолько незаметно, насколько это вообще возможно. Если они имеют дело с мозгом, а это неизбежно, то их должны интересовать влиятельные люди: интеллигенты, промышленники и политические деятели. Именно такими людьми занимался и доктор Клейзе.

— Да, — запротестовал Муни, — но есть у вас какие-нибудь доказательства? Как эти люди ведут себя… я имею в виду, с этим вашим плато. Может быть, это довольно обычный феномен?

Он беспомощно посмотрел на остальных своим голубыми детскими глазами, но не встретил ни в ком поддержки.

— Это я предоставлю доктору Дареллу, — сказал Антор. — Спросите его, часто ли он видел такое в своих обширных исследованиях или читал о таких случаях в литературе за последние пятьдесят лет. А затем спросите его, насколько вероятно открытие такого феномена примерно в одном из тысячи случаев, изученных доктором Дареллом и Клейзе?

— Я думаю, тут двух мнений быть не может, — задумчиво сказал Дарелл.

— Это искусственное вмешательство. Определенным образом я это подозревал…

— Я знаю, что вы хотите сказать, доктор Дарелл, — сказал Антор. — Я также знаю, что вы когда-то работали с доктором Клейзе. Я бы хотел знать, почему вы расстались.

В этом вопросе не было враждебности. Скорее, он был задан несколько осторожным тоном, но последующая пауза получилась очень длинной.

Дарелл оглядел гостей и резко ответил:

— Потому что в борьбе Клейзе не было смысла. Он соревновался с противником, который был ему явно не по зубам. Он вплотную подошел к заключению, что мы не хозяева сами себе. А я не хотел этого знать! Я желал сохранить уважение к самому себе. Я привык считать, что наше Основание — средоточие общей души, что наши отцы боролись и умирали не впустую.

Я решил, что лучше просто взять и уйти, пока я еще ни в чем не уверен. Я не нуждался в своей должности, потому что правительственная пенсия перешла ко мне от моей матери, и деньгами я был обеспечен. Моя домашняя лаборатория помогла мне не скучать, а жизнь все равно должна когда-нибудь кончиться… Потом Клейзе умер…

— Этот Клейзе… — перебил его Семик. — Я его не знал. Как он умер?

Вмешался Антор.

— Просто умер. Он знал, что умрет. За полгода до этого он сказал мне, что находится совсем близко…

— А теперь мы слишком близко, — перебил Муни, сглотнув пересохшим ртом.

— Да, — холодно ответил Антор. — но мы в любом случае были достаточно близко, все мы. Поэтому вы и были выбраны. Я — студент Клейзе. Доктор Дарелл был его коллегой. Джоль Турбор слишком часто объявлял по видео о нашей слепой вере во Второе Основание, пока его не остановило правительство — через посредство, должен заметить, могущественного магната, в мозгу которого было обнаружено то, что Клейзе назвал Плато Вмешательства. У Хомира Муни самая большая домашняя коллекция Мулианы, — если мне будет позволено назвать так данные, касающиеся Мула — и кроме всего прочего он опубликовал несколько статей о природе и возможностях Второго Основания. Доктор Семик внес огромный вклад в математику энцефалографического анализа, хотя я и не уверен, что он представлял себе, что его математику можно применить к этой науке.

Глаза Семика широко открылись, он усмехнулся.

— Никак нет, молодой человек, я анализировал внутриядерные перемещения — проблема n-тела. С энцефалографией я сталкиваюсь едва ли не в первый раз.

— Итак, все мы прекрасно представляем себе, на что пошли. Правительство, естественно, ничего тут не может поделать. Знает ли мэр или ктонибудь из его управления о серьезности создавшегося положения, я судить не берусь. Но я твердо знаю одно: нам пятерым нечего терять, а добиться мы можем многого. Расширяя наши познания, мы можем двигаться в более или менее безопасном направлении. Мы только начинаем действовать, если вам понятно, что я хочу сказать.

— Насколько широко, — спросил Турбор, — распространяется это влияние Второго Основания?

— Не знаю. Это, по крайней мере, честный ответ. Все изменения, которые мы до сих пор обнаруживали, затрагивают пока что только Периферию. До столичных миров они вроде бы еще не добрались, хотя и это не наверняка… иначе я не стал бы проверять вас. Более всего были подозрительны именно вы, доктор Дарелл, потому что забросили работу у Клейзе.

Знаете, Клейзе так и не простил вас. Я лично думал, что это Второе Основание испортило вас, но Клейзе всегда считал, что вы просто струсили. Вы только простите меня, доктор Дарелл, за эти слова, но я хочу, чтобы все было ясно до конца. Лично мне понятно ваше отношение, и если и можно назвать его трусостью, то я только уважаю ее.

Прежде чем ответить, Дарелл глубоко вздохнул.

— Я просто сбежал! Называйте это, как хотите. Я пытался сохранить нашу дружбу, но он ни разу не позвонил и не написал мне до самого того дня, как послал волновую модель вашего мозга, а это случилось за неделю до его смерти…

— Если вы не возражаете… — прервал его Муни в припадке нервного красноречия, — я хочу сказать, что н-никак в толк не возьму, чего вы все хотите. Мы ж-жалкая кучка заговорщиков, и мы все время болтаем и болтаем. И я не понимаю, что мы можем сделать. М-мозговые волны и прочая белиберда. Скажите, что вы собираетесь делать?

Глаза Пеллеаса Актора засверкали и он ответил:

— Да, дело у нас есть. Но только нам нужно собрать больше информации о Втором Основании. Это наше первое дело. Первые пять лет своего правления Мул провел в поисках именно такой информации, но не преуспел… по крайней мере нам всем так говорили. Но потом он перестал интересоваться Вторым Основанием вообще. Почему? Потому что у него ничего не получилось? Или потому, что он все узнал?

— Опять б-болтовня, — с горечью сказал Муни. — Как мы сможем это узнать?

— Да нет, вы послушайте… Столица Мула была на Калгане. Калган не входил в сферу коммерческого влияния Основания до Мула, не входит он туда и сейчас. В настоящее время Калганом правит один человек, Стеттин, если, конечно, завтра не произойдет очередной дворцовый переворот.

Стеттин называется Первым Гражданином и считает себя преемником Мула. Если в этом мире и существуют какие-то традиции, то все они являются результатом десятилетнего правления Мула, и эти традиции сделались теперь почти суевериями. В результате старый дворец Мула рассматривается как храм, святыня. Ни один человек не может войти туда без специального разрешения, ни один предмет внутри никто не трогал с тех самых пор.

— Ну и что?

— Почему? В наше время ничего не происходит без причины. Что, если это не только суеверие, из-за которого дворец Мула запрещено посещать?

Что, если все так устроило Второе Основание? Короче говоря, что, если результаты пятилетнего поиска Мула находятся в…

— А, г-глупосги!

— Почему? — требовательно произнес Антор. — За всю историю Второе Основание минимально вмешивалось в дела Галактики и старалось скрыться от всех. Я понимаю, что нам может показаться более логичным уничтожить дворец, или, по крайней мере, если не дворец, так данные. Но надо принять во внимание психологию самих этих великих психологов.

Все они Селдоны. Все они Мулы. И все работают методом контролирования мозга. Они никогда не будут разрушать или удалять, если можно достичь той же цели, просто поменяв что-то в человеческом мозге. Ну? — Ответа не последовало и Антор продолжал: — И вы, Муни, как раз тот человек, который может добыть нам эту информацию.

— Я… я! — Это был удивленный вопль. Муни быстро переводил взгляд с одного человека на другого. — Я ничего такого не моту! Я вам не герой телефильма. Я — библиотекарь. Если я могу чем-нибудь помочь вам, даже рискуя попасть в лапы Второго Основания, то — пожалуйста, но если вы считаете, что я отправлюсь в космос дон- к-кихотствовать, то вы глубоко заблуждаетесь.

— Но послушайте, — терпеливо сказал Антор, — мы с доктором Дареллом уверены, что вы — самый подходящий для этой цели человек. Это единственный способ, чтобы все выглядело естественно. Вы говорите, что вы — библиотекарь. Прекрасно! В чем заключаются ваши главные интересы?

Мулиана! У вас уже собрана богатейшая коллекция по Мулу во всей Галактике. Вполне естественно, что вы хотите собрать еще больше — для вас это куда более естественно, чем для кого-то другого. Вы можете попросить разрешения посетить дворец на Калгане, не вызывая никаких подозрений. Вам могут отказать, но ни в чем не заподозрят. Кроме того, у вас есть маленький одноместный корабль. Всем известно, что во время отпуска вы обычно посещаете другие планеты. Вы уже были на Калгане однажды. Понимаете, теперь вам надо вести себя так, как обычно, и мы добьемся: нужных результатов.

— Но ведь я не могу же просто придти и сказать: «Не б-буде- те ли так любезны, что пустите меня в вашу святая святых, м-мистер Первый Гражданин».

— А почему бы и нет?

— Потому что, клянусь Галактикой, он никуда меня не пустит!

— Ну и прекрасно. Не пустит, так не пустит. Тогда вы вернетесь домой, а мы постараемся придумать что-нибудь еще.

Муни оглядел присутствующих безнадежным взглядом. Он почувствовал, что его уговорили сделать то, чего он явно не хотел, и более того, боялся. Никто из присутствующих не протянул ему руку помощи.

Итак, в результате разговора в доме доктора Дарелла было принято два решения. Первое — неохотное согласие со стороны Муни отправиться в космос, как только начнутся летние каникулы.

Второе — неофициальное — решение было принято негласным участником этого собрания, после чего она выключила звукоприемник и сладко заснула.

Это второе решение нас пока не касается.