Разведка доложила, что Крамер не вовлекает в военные действия все свои вооруженные силы. Хотя теоретически он не испытывал недостатка ни в солдатах, ни в моряках, чтобы овладеть как Новым Альбионом, так и Ормондией, на деле он боялся отзывать слишком многих из покорившихся ему государств. Его гарнизоны в этих государствах состояли из его людей из Деусволенса, которых было меньшинство, и из лиц, сотрудничавших с поработителями своих стран. Они составляли большую часть гарнизонов. Гарнизоны держали народ в страхе на всей территории оккупированных государств. Вдоль границ они возвели земляные и деревянные стены и в приграничных фортах разместили свои войска. Изобильники большинства граждан хранились в хорошо охраняемых местах и выдавались только тогда, когда наступало время их заполнения. Всякий, кто пожелал бы убежать, вставал перед выбором: или выкрасть свой изобильник, или убить себя и воскреснуть с новым изобильником где-нибудь в другом месте у Реки. Первый вариант был практически неосуществим, а второй обычно выбирался лишь самыми отчаянными или же самыми отчаявшимися.

Тем не менее, если бы Крамер слишком ослабил свои гарнизоны, он бы получил сразу с дюжину революций.

По донесениям стаффордских разведчиков, Крамер брал по два человека из каждых десяти солдат и моряков в подчиненных ему государствах и отправлял их в Деусволенс и Фелипию государство, примыкавшее к его северной границе. Его флотилия стояла в длинном развернутом строю вдоль берегов Реки. Но солдат и корабли можно было бы сгруппировать в любое время ночью. Какой именно ночью — никто, конечно, не знал.

— Шпионам Крамера известно, что вы, Иешуа и Битнайя находитесь здесь, — сказал Стаффорд Миксу. — Вы считаете, Микс, что он нападет на Новый Альбион только для того, чтобы заполучить вас троих обратно. Я этому не верю. С какой стати вы для него такие важные персоны?

— И другим удавалось сбежать от него, — ответил Микс, — но не так, в открытую. Новости распространяются быстро. Он знает об этом и чувствует себя униженным. Кроме того, он боится, что другие могут последовать нашему примеру. Но я, однако, думаю, что он так и так планировал расширить свои владения, а мы только побудили его ускорить свои действия.

Первое, что он сделает, — это обойдет стороной Свободу и Ормондию, а затем нападет на нас. В случае взятия Нового Альбиона он начнет свою игру в давильный пресс.

В Ормондию послали гонцов, и герцог со своим советником встретил Стаффорда и его советника на границе. Герцога пришлось убеждать полночи, чтобы тот согласился принять участие во внезапной атаке. Остаток ночи и все утро ушли на дебаты, кто должен быть верховным генералом. В конце концов Стаффорд согласился, что командование примет на себя Ормонд. Согласился он с большой неохотой, так как считал герцога не таким способным, как он сам. Да и новоальбионцам не очень-то захочется служить под его началом. Но Стаффорд нуждался в ормондианцах.

Не давая себе даже краткой передышки, Стаффорд пересек Реку, чтобы переговорить с правителями обоих «гуннских» государств. Из донесений своих разведчиков они уже знали о том, что Крамер готовится к новому вторжению. Но это их ничуть не беспокоило, поскольку Крамер никогда до сих пор не посягал на территории за Рекой. В конце концов Стаффорд убедил их, что рано или поздно Крамер доберется и до них. И тем не менее оба правителя стали торговаться, претендуя на большую часть трофеев. Стаффорд и представитель герцога, Роберт Аберкромби, вынуждены были согласиться на это.

Остаток дня ушел на составление планов относительно расстановки кораблей гуннов. С этим пришлось много повозиться. Правители Харташершес и Дхервишавьяш заспорили о том, кто будет атаковать первым. Микс попросил Стаффорда предложить им, чтобы корабли с правителями на борту плыли бок о бок. Тогда оба смогли бы пристать к берегу одновременно. А дальше каждый пусть действует по своему усмотрению.

— Боюсь, весь наш план провалится, — сказал Стаффорд Миксу. Кто знает, что пронюхали крамеровские шпионы. Они ведь могут быть даже в моем штабе или среди гуннов. Если и нет, то их наблюдатели на холмах все равно заметят нас.

В поисках шпионов солдаты в Новом Альбионе и Ормондии прочесывали холмы. Некоторые из шпионов, вероятно, прятались, а значит, не могли зажечь сигнальных огней или передать эстафетой на барабане свое сообщение. Другие, возможно, ускользнули от охотников и теперь спешили — кто пешком, кто на корабле — с информацией к Крамеру. Это, однако, займет какое-то время. Между тем посланцы Нового Альбиона прибыли в три государства, находившиеся южнее их границы, где они собирались уговорить здешних правителей помочь им укомплектовать для готовившейся атаки личный состав и суда.

Под утро Микса произвели в капитаны. Ему полагалось облачиться в латы альбионского солдата и кожаный, на костяных пластинках, шлем, но он отказался расставаться со своей ковбойской шляпой. Стаффорд слишком устал, чтобы возражать ему.

Прошло два дня и две ночи. В течение этого времени Микс спал совсем мало. На третий день он решил уйти куда-нибудь подальше от всей этой суматохи и шума. Здесь так много суетились и болтали, что поспать не было никакой возможности. Он пойдет в горы и поищет там тихое, спокойное местечко, где можно будет вздремнуть. Если ему, конечно, дадут. В горах все еще ходили поисковые отряды.

Но сначала он зашел к Битнайе поинтересоваться, как у нее дела. Он узнал, что она теперь живет с мужчиной, чью подругу убили во время сражения на Реке. Битнайя, как ему показалось, была совершенно счастлива со своим новым другом. Нет, она не встречает того «чокнутого монаха» Иешуа. Микс рассказал ей, что иногда видит его издали. Иешуа рубит кремневым топором сосны, хотя Микс не понимает, зачем это нужно.

По пути в горы ему встретилась Делорес. Та работала в трудовом отряде, который перетаскивал с холмов на берега Реки исполинские бамбуковые стволы. Ими укрепляли деревянные стены, тянувшиеся вдоль границы Нового Альбиона со стороны Реки. Перепачканная, она выглядела усталой и какой-то несчастной. Но что-то еще, помимо усталости, заставило ее со злостью посмотреть на Микса. Не один раз они находили и время, и энергию, чтобы заняться любовью.

Том, улыбнувшись ей, крикнул:

— Не волнуйся, дорогая! Встретимся, когда все это кончится! И я сделаю тебя счастливейшей из всех живущих на свете женщин!

Делорес сказала ему, что он может сделать со своей шляпой.

Том засмеялся:

— Все перемелется.

Она не ответила. Согнувшись над веревкой, привязанной к стволу, она вместе с другими женщинами стала изо всех сил тянуть за нее, чтобы перетащить ствол через гребень холма.

— Ну теперь остается только под гору, — произнес Микс.

— Так ведь не для тебя же, — отозвалась она.

Том снова засмеялся, но, отвернувшись, нахмурился. Не его вина, что ее послали на работу. И он почувствовал сожаление может, даже более острое, чем она, — оттого, что их медовый месяц не получился.

Следующий холм был занят и переполнен стуком каменных топоров, рубивших гигантский бамбук, ворчанием лесорубов и громкими возгласами десятников и десятниц, выкрикивавших свои распоряжения. Том забрался еще выше и обнаружил все то же: обстановка явно не благоприятствовала сну. Он продолжал восхождение, зная, что, добравшись до самой горы, он не встретит ни одной живой души. Однако усталость начинала брать свое, и он стал проявлять нетерпение.

Он остановился на вершине последнего холма и сел, чтобы немного отдышаться. Здесь «железные» деревья росли почти вплотную друг к другу, а между ними покачивались стебли высоких трав. Звуки топоров и голоса все еще слышались, хотя Микс не видел никого. Может, хватит искать и растянуться здесь? Трава была жесткой, однако он настолько устал, что мог пренебречь этим. Он улегся на плащ, накрыл лицо шляпой и мгновенно провалился в давно заслуженный им сон. Здесь не было насекомых, которые ползали бы по лицу или жалили бы, как не было ни надоедливых муравьев, ни мух, ни москитов. Не было и птиц, чей громкий крик мог бы его потревожить.

Микс проснулся и, сбросив с себя белый плащ, положил его на траву. Жаркие лучи солнца, пробивавшиеся между двумя «железными» деревьями, падали прямо на него; жесткая трава окружала его стеной. А!

Стаффорд наверняка уже разыскивает его. Если так, то хуже некуда.

Том потянулся, потом решил разуться. Ноги в тяжелых военных сапогах потели. Он сел и, скинув с правой ноги сапог, стал снимать носок, сотканный из травы, но остановился. Послышался ему шорох в траве, не похожий на шелест ветра, или нет?

Его оружие лежало рядом: томагавк из кремнистого сланца, кремневый нож и бумеранг — все в ременных петлях на поясе. Вытащив оружие, он положил бумеранг на плащ, в правой руке он зажал томагавк, а в левой — нож.

Шорох, прекратившись через минуту, возобновился. Микс осторожно встал. В двадцати футах отсюда, по направлению к горе трава пригибалась и затем вновь распрямлялась. Некоторое время он не видел идущего. Возможно, ростом тот был ниже травы или же шел пригнувшись.

Затем поверх зелени появилась голова. Она принадлежала мужчине, смуглому и черноволосому, с испанскими чертами лица. Это ни о чем не говорило, поскольку такие, как он, встречались здесь на каждом шагу, и все они были хорошими гражданами. Некоторые из них когда-то сбежали из Деусволенса и Фелипии. Однако вороватая походка мужчины ясно показывала, что его поведение отличается от поведения местных жителей.

Он наверняка был шпионом, ускользнувшим от поисковых отрядов.

Мужчина смотрел в сторону горы, повернувшись боком к наблюдавшему за ним Миксу. Тот поспешно присел на корточки, прежде чем незнакомец успел повернуть голову, и прислушался. Шорох прекратился. Через некоторое время он повторился. Может, мужчина чувствовал здесь чье-то присутствие и пытался кого-то обнаружить?

Опустившись на колени, Микс приложил к земле ухо. Подобно большинству обитателей долины, парень, очевидно, шел босиком или в сандалиях. Но он ведь может наступить на ветку — хотя с кустов они падали не так уж часто. Или споткнуться.

Микс с минуту внимательно слушал, затем встал. Теперь он даже не слышал, как тот шел, да и трава колыхалась разве что под дуновением ветерка. Ага! Вот он! Парень удалялся.

Микс быстро подпоясался, накинул на плечи плащ и, завязав его у шеи, снова надел сапог.

Зажав в зубах белую шляпу, с ножом в одной руке и томагавком в другой, он последовал за незнакомцем. Он шел не спеша, то и дело приподнимая над травой голову. Неизбежно должен был наступить такой момент, когда преследуемый и преследователь посмотрят друг на друга одновременно. И он наступил.

Мужчина тут же нырнул в траву. Теперь, когда Микса обнаружили, он больше не видел причины прятаться. Он следил, как колышется трава, выдавая ползущего человека. Ее колыхание напоминало волнение воды, когда подводный пловец плывет близко к ее поверхности. Микс устремился к тому месту, где шевелилась трава, но готовый тут же спрятаться, если зеленый кильватер оборвется.

Голова смуглого мужчины неожиданно выскочила на поверхность. К удивлению Микса, мужчина приложил палец к губам. Микс остановился. Что он делает, черт побери? Затем мужчина показал на что-то позади Микса. Какое-то время Микс не решался смотреть. Все это слишком смахивало на некую каверзу со стороны незнакомца. Впрочем, что он от этого выиграет? Он слишком далеко, чтобы воспользоваться возможностью и наброситься на Микса, когда тот обернется.

Была каверза или нет, но любопытство взяло верх. Микс оглянулся и посмотрел вокруг. Позади шевелилась трава, словно по ней ползла невидимая змея.

Микс быстро оценил обстановку. Был ли тот другой союзником смуглого мужчины, выслеживавшим самого Микса? Нет. Если бы он был заодно, то смуглый мужчина не указывал бы на него. Происходившее, очевидно, имело одно объяснение: смуглый мужчина был альбионцем, который обнаружил шпиона. Он шел по его следу, и как раз в это время Микс ошибочно принял за шпиона его самого.

Миксу было некогда размышлять над тем, что он мог бы убить одного из своих. Нырнув в траву, он стал пробираться к тому месту, где находился третий человек — точнее, только что находился, потому что к тому времени, как Том доберется туда, неизвестного, очевидно, там уже не будет. Примерно через каждые двенадцать футов он приподнимался, чтобы проследить за его продвижением. Рябь на поверхности моря травы катилась теперь по направлению к горе, прочь от него и от смуглого мужчины. Последний, судя по движению травы, полз прямо туда, где только что был Микс.

Устав от этой безмолвной и неспешной игры, Микс, уверенный, что преследуемую жертву можно заставить выдать себя каким-нибудь внезапным и резким действием, рявкнул во все горло. И ринулся сквозь траву так быстро, как только мог.

Этот день был поистине полон сюрпризов. На поверхность выскочили две головы — вместо одной вопреки ожиданиям Микса. Одна из них была светловолосой, другая — рыжей. Те, что так торопились ускользнуть, оказались мужчиной и женщиной женщина впереди, за ней мужчина. Они ползли, припадали к земле, на короткое время приподнимались над травой — словно живые перископы, — хотя фактически Микс и не видел, как они наблюдали.

Микс остановился. Если он дал маху с первым человеком, разве не мог он повторить ту же ошибку и с этими двумя?

Он прокричал им, кто он такой и что тут делает. Отозвавшись на его крик, смуглый мужчина сказал, что его зовут Раймондо де ла Рейна и что он — гражданин Нового Альбиона. Затем назвали себя рыжеволосый и блондинка: Эрик Саймонс и Гуиндилла Ташент, также граждане того же государства.

Микс от души посмеялся бы над этой комедией ошибок, но он все еще сомневался. Вполне возможно, Саймонс и Ташент лгали, чтобы ввести в заблуждение остальных и ослабить тем самым их бдительность.

Том не двигался с места.

— Чем вы двое тут занимались? — спросил он.

— Бога ради, — проговорил мужчина, — любовью! Но умоляю вас, не говорите об этом никому. Моя женщина чрезвычайно ревнива, а мужчина Гуиндиллы тоже не очень обрадуется, услышав об этом.

— Можете на меня положиться, — пообещал Микс и повернулся к приближавшемуся де ла Рейна: — А как насчет тебя, приятель? У тебя ведь тоже нет причин ославить их, а? Тем более что мы все выглядим в этой истории дураками.

Здесь была другая проблема: оба любовника явно увиливали от своих обязанностей. Если власти узнают об этом, то дело может принять серьезный оборот, потому что тут пахнет военным судом. В намерения Микса не входило докладывать об этом, но испанец, возможно, полагал своим долгом довести это до сведения властей. Если бы он стал настаивать, Микс не смог бы спорить. Во всяком случае, не слишком рьяно.

Он, Саймонс и Ташент стояли неподвижно. Де ла Рейна, рассекая грудью траву, пробирался к Миксу — вероятно, для того, чтобы обсудить с ним ситуацию. А может, он считал, что этой парочке доверять нельзя. Что не лишено смысла, подумал Микс. Не исключено, что они были шпионами, выдумавшими свой рассказ, когда их обнаружили. Или — что скорее всего — заранее сочинили его на тот случай, если попадутся.

Но на самом деле Микс так не считал.

Вскоре испанец был уже в нескольких футах от него. Микс теперь ясно различал черты его лица, длинного и узкого, с орлиным профилем, — настоящего испанского гранда. Он был таким же высоким, как Микс. Сквозь траву Микс разглядел на нем зеленый полотенечный кильт и кожаный пояс, к которому прикреплялись два кремневых ножа и томагавк. Одну руку он держал за спиной, в другой ничего не было.

Микс не позволил бы приблизиться к себе никому, кто прячет за спиной руку.

— Стой там, амиго! — произнес он.

Де ла Рейна повиновался. Он улыбнулся, но вид у него был озадаченный.

— А в чем дело, друг?

В его английском языке семнадцатого века чувствовался сильный иностранный акцент, и вполне возможно, что он с трудом понимал американское произношение Микса двадцатого века. В отношении его у Микса тоже родились сомнения, хотя и смутные.

Том медленно заговорил:

— Твоя рука. Та, что за спиной. Опусти ее. Не спеша.

Он рискнул кинуть взгляд на других. Оба медленно приближались к нему. Было видно, что они напуганы.

— Ну конечно, друг, — ответил испанец.

И де ла Рейна с криком прыгнул к Миксу. В руке, которую он прятал за спиной, было зажато кремневое лезвие. Наружу высовывалось лишь самое острие в несколько дюймов, но и этого было достаточно, чтобы полоснуть по яремной вене или горлу. Если бы испанец был посообразительней, он мог бы целиком запрятать свое оружие в кулаке и помахивать рукой вполне естественно. Но он побоялся.

Том Микс взмахнул томагавком. Всей тяжестью оружие обрушилось на череп де ла Рейна. Тот рухнул. Лезвие выпало из разжавшихся пальцев.

— Ни с места! — крикнул Том тем двоим.

Они с тревогой посмотрели друг на друга, но остановились.

— Поднимите руки вверх! — приказал он. — Выше головы!

Руки послушно взметнулись кверху. Рыжеволосый Саймонс спросил:

— Что происходит?

— Валяйте по-быстрому под то «железное» дерево!

Оба направились в указанное место. Под деревом стояла заброшенная хижина, но траву вокруг нее недавно косили. Она уже снова подросла на высоту фута и мешала Миксу заметить, вооружены те или нет.

Наклонившись, он принялся внимательно разглядывать испанца. Парень еще дышал, однако дыхание было неровным. Возможно, он оправится, но может, и нет. Если да, то он скорее всего навсегда лишится рассудка. Для него было бы лучше умереть, так как его непременно подвергнут пыткам. Такова была судьба всех шпионов на этой территории, которые не сумели убить себя, пытаясь избежать неминуемого пленения. Этого растягивали бы на деревянном колесе до тех пор, пока веревки на его запястьях и щиколотках не разорвали бы суставы. Если от него не добьются более-менее стоящей информации или же посчитают, что он лжет, его разденут догола и подвесят над слабым огнем, медленно поджаривая. Вращая его на вертеле, ему выколют один или оба глаза или же отсекут ухо. Если он и тогда откажется говорить, его снимут и остудят водой. А затем, возможно, станут выдергивать ногти на руках и ногах или резать потихоньку половые органы. В его анальное отверстие могут засунуть раскаленный кремневый наконечник. Его пальцы могут один за другим отрубать и тут же прижигать обрубки раскаленным камнем.

Перечислять все возможные пытки было бы слишком долго и мучительно для чувствительных людей с развитым воображением.

Микс не видел, чтобы альбионцы когда-либо пытали шпионов. Но он, будучи в плену у Крамера, насмотрелся на инквизиторские допросы и поэтому слишком хорошо знал, какие ужасы ожидают испанца. А что путного может сообщить этот бедолага? Ничего! Микс был уверен в этом.

Он выпрямился, чтобы убедиться, на месте ли Саймонс и Ташент. Они уже стояли рядом с хижиной, под ветвями дерева.

Склонившись над лежавшим, Том резанул по его яремной вене. Убедившись, что тот мертв, и захватив с собой ценное оружие, он зашагал к дереву. Парень воскреснет в целом, здоровом теле где-нибудь у Реки далеко отсюда. Может, когда-нибудь Микс снова встретится с ним и сможет рассказать ему об этом акте милосердия.

На полпути к дереву он остановился. Сверху, откуда-то с горы, донесся резкий и пронзительный звук бамбуковой свирели.

Кто бы мог там понапрасну тратить время, тогда как все обязаны усердно работать? Еще одна парочка влюбленных, один из которых между совокуплениями развлекает другого музыкой? А может, этот пронзительный звук — что-то вроде сигнала, подаваемого шпионом? Маловероятно, но следует учесть все возможные варианты.

Рыжий и блондинка все еще стояли с поднятыми руками. Оба были нагими. Женщина, бесспорно, обладала прекрасным телом, и ее густые волосы на лобке имели тот самый рыжевато-золотистый отлив, который особенно волновал Тома. Она напомнила Миксу одну молоденькую киноактрису, с которой он встречался сразу после развода с Вики.

— Повернитесь кругом, — сказал он.

— Зачем? — спросил Саймонс. Но подчинился.

— О'кей, — сказал Микс. — Теперь можете опустить руки.

Он не стал рассказывать им, что однажды голый пленник нанес ему удар ножом, зажатым между ягодицами, пока стоял рядом с пленившим его Миксом.

— Так что же произошло?

Как он и думал, парочке нашлось о чем рассказать. Эти двое удрали из трудового отряда, чтобы заняться в траве любовью. Полеживая в траве в перерыве между вспышками страсти, они уже собирались закурить по сигарете, когда услышали, как поблизости проходит шпион. Схватив оружие, они стали преследовать его. Они были уверены, что незнакомец забрался сюда не к добру.

Затем они увидели Микса, идущего по следу де ла Рейна, и уже были готовы присоединиться к нему, как испанец заметил их. Он оказался весьма сообразительным, когда пытался внушить Миксу, что шпионы — они.

— Его затея могла оказаться успешной, если бы он не попытался убить меня сразу, вместо того чтобы выждать более удобный случай, — заметил Микс. — Ну ладно, возвращайтесь-ка вы оба к своей работе.

— А вы никому об этом не расскажете, а? — спросила Гуиндилла.

— Возможно. А может, и нет. А что? — ухмыльнулся Том.

— Если вы не проболтаетесь, то обещаю, вы не пожалеете.

— Гунн! Ты ведь не сделаешь этого, ты не можешь! — буркнул Эрик Саймонс.

Она пожала плечами, и грудь ее соблазнительно всколыхнулась.

— Лишний раз не повредит. Тем более что в виде исключения. Тебе ведь известно, что произойдет, если он выдаст нас. Нас на неделю посадят на хлеб и воду, публично опозорят и… ну, ты же знаешь, какой Роберт. Он изобьет меня, а тебя постарается убить.

— Но ведь мы можем убежать, — сказал Саймонс и принял угрожающий вид. — А может, ты предпочитаешь кувыркаться с этим малым, потаскушка?

Том снова засмеялся.

— Если вас поймают, когда будете удирать, то казнят, — сказал он. — Не беспокойтесь. Я не вымогатель и не бессердечный развратник Рудольф Рассендейл.

Их взгляд выразил недоумение.

— Рассендейл? — спросил Саймонс.

— Неважно. Вряд ли вы его знаете. Вам обоим лучше идти. Я никому не расскажу всю правду. Скажу, что был один, когда наткнулся на этого испанца. Вы лишь скажите мне, кто это там наверху играет на свирели?

Они уверили его, что понятия не имеют, и, повернувшись, пошли в густую траву, чтобы забрать свою одежду и оружие. Всю дорогу они громко переругивались. Миксу подумалось, что после этого случая от их взаимной страсти навряд ли что-нибудь останется.

Когда их ожесточенные голоса затихли вдали, Том повернулся к горе. Может, ему стоит вернуться на равнину и доложить, что он убил шпиона? Или подняться в гору и проверить, что там за музыкант? А может, заняться тем, для чего он сюда и пришел то есть спать?

Любопытство взяло верх. И вот так всегда с ним.

Сказав себе, что ему следовало бы родиться котом — тем, который уже прожил одну из своих девяти жизней, — Микс стал карабкаться на гору. Поверхность склона избороздили трещины, выступы, маленькие площадки и крутые узкие тропинки. Однако только горный козел, или весьма решительно настроенный человек, или просто сумасшедший могли бы воспользоваться этими неровностями, чтобы взобраться на скалу. Здравомыслящий человек окинул бы ее взглядом до самой вершины, возможно, повосхищался бы ею, но остался бы у подножия и в свое удовольствие побездельничал бы или поспал, а то и повалялся бы с женщиной в траве. А еще лучше, он бы сделал и то, и другое, и третье, а в придачу — хороший бурбон, или что там еще предложит выпить его изобильник.

Цепляясь руками за край одной из маленьких площадок, Микс подтянулся и взобрался на нее. На середине ее стояло строение, которое больше походило на огороженную пристройку с односкатной крышей, чем на хижину. Позади строения виднелся небольшой каскад — один из тех многих водопадов, которые, по-видимому, брали начало у недоступных взору снежных шапок на вершинах гор. Каскады были еще одной загадкой этой планеты. Времен года на ней не было, а значит, планета должна была вращаться при неизменных девяноста градусах к плоскости эклиптики. Но если период таяния снегов никогда не наступал, то откуда бралась вода?

У водопада был Иешуа. Голый, он вовсю дул в свирель Пана и танцевал так же неистово, как один из козлоногих почитателей Великого Бога. Он все кружился и кружился. Он высоко подпрыгивал, он скакал, он наклонялся то вперед, то назад, он брыкался, он приседал, он делал пируэты, он раскачивался. Его глаза были закрыты, и с риском для жизни он приблизился к самому краю площадки.

Как Давид, который танцевал от радости, когда вернул евреям ковчег Бога, подумал Микс. Но Иешуа плясал перед незримой публикой. И ему, определенно, нечего было праздновать.

Микс стоял в замешательстве. Он чувствовал себя в роли человека, подглядывающего в окно. Он почти решил удалиться и оставить Иешуа во власти того, что владело им. Но, вспомнив, с каким трудом он сюда добрался и сколько времени пришлось потратить на это, он передумал.

Микс крикнул. Иешуа перестал танцевать и шатнулся назад, будто пронзенный стрелой. Микс подошел к нему и увидел, что тот плачет.

Иешуа, отвернувшись, встал на колени и плеснул на себя ледяной воды из озерца, образовавшегося у водопада, затем повернулся к Миксу. Слезы высохли, но широко раскрытые глаза все еще выдавали неистовость.

— Я танцевал не потому, что был счастлив или меня наполняла слава Божья, — заговорил он. — На Земле, в пустыне у Мертвого моря я часто танцевал. Вокруг никого, только я и Отец. Я был арфой, и Его пальцы перебирали струны бурного восторга. Я был флейтой, и Он пел через мое тело песни Небес.

Но этого больше не будет. Теперь я танцую, потому что, если не танцевать, я бы выплескивал свою муку и боль воплем, пока мое горло не охватит огонь, а потом спрыгнул бы со скалы в объятия долгожданной смерти.

Но что толку в этом? Здесь, в этом мире, невозможно совершить самоубийство. Лишь на время. Через каких-то несколько часов он снова встретится с собой и миром. К счастью, ему не приходится снова встретиться со своим богом. Встречаться больше не с кем.

Микс пришел в еще большее замешательство.

— Все не так уж плохо, — сказал он. — Этот мир, может, и не оказался таким, каким представлялся тебе. И что с того? Ты не можешь винить себя за свои ошибки. Кто способен постигнуть истину о непостижимом? Как бы там ни было, в этом мире есть много хорошего, чего не было на Земле. Так что наслаждайся этим хорошим. Конечно, здешняя жизнь — не сплошное удовольствие, но где ты видел такую жизнь на Земле? По крайней мере, тебе не надо волноваться из-за того, что старишься. Здесь полно симпатичных женщин. Тебе не нужно просиживать ночами, ломая голову, где достать еды на следующий день или как уплатить налоги или алименты. Черт, даже если здесь нет ни лошадей, ни машин, ни кино, я бы все равно выбрал этот мир! Теряешь одно — находишь другое.

— Ты не понимаешь, друг мой, — проговорил Иешуа. — Только такой человек, как я, — человек, который заглянул сквозь завесу, которая и есть сущность нашей материальной вселенной, и увидел за ней реальность, почувствовал внутри прилив Света…

Он вдруг замолчал, взглянул наверх и, сжав кулаки, издал долгий воющий крик. Микс лишь однажды слышал подобный крик — в Африке, когда бурский солдат упал со скалы. Впрочем, нет. Никакого бурского солдата он не слышал. Он просто еще раз смешивал фантазию с реальностью. Имя «Микс», что на английском языке двадцатого века означало «смесь», очень подходило к нему.

— Наверное, мне лучше уйти, — сказал Микс. — Я знаю, как бывает, когда ничего не поделать. Мне жаль, но…

— Я не хочу одиночества! — произнес Иешуа. — Я ведь тоже человек, и мне тоже хочется разговаривать и слушать, видеть улыбки и слышать смех, я тоже хочу познать любовь! Но я не могу простить себя за то, что я был… тем, кем был!

«Интересно, о чем он говорит?» — подумал Микс и, повернувшись, направился к краю площадки. Иешуа пошел за ним.

— Если б я только остался там, с сынами Задока, сынами Света! Так нет! Мне казалось, что я нужен миру мужчин и женщин! Каменистые пустыни развернулись передо мной, словно свиток, и я прочитал на них, что уготовано нам, и очень скоро, потому что Бог показывал мне грядущее. Я оставил своих братьев в их пещерах и гробницах и пошел в города, потому что жившие в них мои братья и сестры и маленькие дети должны были знать, чтобы получить возможность спастись.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Микс. — Я тебе сочувствую, конечно, что бы там ни обуревало тебя. Но я не смогу тебе помочь, пока не буду знать, в чем дело. Да и тогда, мне кажется, помощник из меня выйдет никудышный.

— Ты послан, чтобы помочь мне! Это не простое совпадение, что ты так похож на меня и что наши пути пересеклись.

— Я не лечу больные мозги, — проговорил Микс. — Так что не о чем даже и говорить. Я не сумею сделать тебя нормальным.

Иешуа резко опустил руку, которую протягивал Миксу.

— Что я несу? Неужели я так никогда и не научусь? Конечно же, ты не послан. Нет Никого, кто мог бы послать тебя. Это всего лишь случайность.

— Увидимся позже.

Том стал спускаться. Во время спуска он лишь раз поглядел наверх и увидел лицо Иешуа, свое собственное лицо, глядевшее на него сверху. Микс разозлился. У него было такое чувство, будто ему следовало остаться и хоть немного поддержать человека, подбодрить его. Он мог бы слушать до тех пор, пока Иешуа не выговорился бы и не почувствовал себя лучше.

Но к тому времени когда Микс спустился к холмам и зашагал обратно, его мысли приняли другое направление. Теперь Микс сомневался, смог ли бы он по-настоящему помочь бедному малому.

Иешуа наверняка почти свихнулся. Он был явно какой-то недоделанный. И вообще, с этим миром и воскрешением было что-то странное. Умерших людей не только воскресили из мертвых в их двадцатипятилетнем теле — за исключением, конечно, тех, кто умер на Земле в более молодом возрасте, — но и полностью исцелили всех, кто страдал на Земле душевной болезнью.

Однако со временем проблем нового мира накапливалось все больше и больше, и ко многим стала возвращаться их прежняя болезнь души. До шизофрении дело не доходило, но, насколько Микс понял из разговора с одним человеком двадцатого столетия, шизофрения по меньшей мере на три четверти обязана физическому дисбалансу и имеет в основном генетическое происхождение.

Тем не менее за пять лет жизни в долине Реки появилось некоторое число больных людей. Это, если сравнить с Землей, не так много. Не очень-то успешным было и воскрешение относительно обращения большинства так называемых здоровых к новой точке отсчета, к совершенно другой социальной установке, которая совпадала бы с реальностью.

Какой бы ни была эта реальность.

Как и на Земле, большая часть человечества действовала подчас, противореча здравому смыслу, хотя и пыталась оправдать свои поступки, и была невосприимчива к логике, которую она не терпела. Микс всегда знал, что мир — наполовину безумен, и вел себя соответственно — как правило, с пользой для себя.

Точнее, он так думал тогда. Теперь же, когда у него появилось время иногда размышлять о земном прошлом, он понял, что был полубезумным, как большинство людей. Он надеялся, что жизненные уроки чему-то научили его, но сколько раз он уже убеждался в обратном. Во всяком случае, он был бы способен простить себя за свои грехи, за исключением кое-каких проступков.

Но несчастный Иешуа не мог простить себя за то, кем он был и что сделал на Земле.