Еду из изобильников разложили по деревянным тарелкам. Микс, взглянув на Иешуа, заметил, что тот не ест свою порцию мяса. Битнайя рассмеялась, поймав взгляд Тома:

— Хоть его разум и отверг веру отцов, желудок продолжает цепляться за законы Моисея[13].

Битнайя говорила по-английски с сильным акцентом, и Стаффорд, не поняв ее, попросил Микса перевести. Тот повторил ее слова.

— Но разве она не еврейка, как Иешуа? — спросил Стаффорд.

Микс ответил, что еврейка. Битнайя поняла сказанное ими и заговорила медленнее:

— Да, я еврейка. Но я оставила свою религию, хотя, по правде сказать, никогда, что называется, набожной не была. На Земле я, конечно, не высказывала своих сомнений вслух. Но когда мы скитались по пустыне, я ела все — и чистое, и нечистое, — лишь бы заполнить желудок. Естественно, когда меня никто не видел. Думаю, что другие делали то же самое. Многие, однако, скорее умерли бы с голоду, чем осквернили бы свои рты нечистой пищей. Дурачье! — Взяв с тарелки кусочек ветчины, она с улыбкой предложила его Иешуа. Тот с отвращением отвернулся.

— Бога ради, Иешуа! — произнес Микс. — Я тебе все время говорю и сейчас тоже, что мы можем поменяться: ты мне — свою ветчину, а я тебе — свой бифштекс. Думаешь, мне приятно видеть тебя голодным?

— Я не убежден, что корову убили и приготовили как положено, отозвался Иешуа.

— Кошер[14] здесь ни при чем. Ведра, очевидно, каким-то образом превращают энергию в вещество. В их двойном дне имеется механизм, который преобразует энергию, выделяемую питающими камнями. Преобразователь скорее всего действует по программе, раз у нас на столе каждый день новая еда.

Ученый, который объяснил мне все это, сказал — хотя, по его признанию, он всего лишь предполагал, — что в ведрах имеются матрицы, содержащие образцы определенных видов материи. Из энергии создаются атомы и молекулы, которые по тому или иному образцу складываются в бифштексы, сигары — все, что хочешь. Как видишь, нет ни убийства, ни кошера, ни некошера.

— Но ведь, наверное, была какая-то настоящая корова, которую убили, — возразил Иешуа. — Кусок говядины, послуживший образцом для матрицы, был когда-то частью животного, которое, по всей вероятности, жило и умерло на Земле. Но было ли оно убито правильно?

— Может, и было, — ответил Микс. — Но то мясо, которое я только что съел, не от коровы. Это лишь копия, всего лишь материя, преобразованная в энергию. Строго говоря, оно было сотворено машиной. Непосредственного отношения к мясу животного оно не имеет. По словам того ученого выходит — если он все верно сказал, — что атомная структура куска говядины была в некотором роде записана. Я уже объяснял тебе, что такое запись в атомы. Во всяком случае, мяса в наших ведрах рука человека не касалась. Или нечеловека, если на то пошло. Как оно может быть нечистым?

— Этот вопрос занимал раввинов в течение многих столетий, сказал Иешуа. — И я, наверное, не ошибусь, если скажу, что после стольких лет споров они не пришли к соглашению. Нет. Надежнее всего — вообще его не есть.

— Тогда стань вегетарианцем! — воскликнул Микс, всплескивая руками. — И ходи голодным!

— И все же, — проговорил Иешуа, — в мое время жил человек, который слыл очень мудрым и который, как рассказывали, разговаривал с Богом. Так вот этот человек не возражал, если его ученики садились за стол с грязными руками, не найдя воды, чтобы помыть их, или при других смягчающих обстоятельствах. Фарисеи[15] осуждали его за это, но он знал, что Божьи законы созданы для человека, а не человек для законов.

В этом был великий смысл тогда, и в этом есть великий смысл сегодня.

Возможно, я слишком строго подхожу к закону, по-фарисейски, и предан более букве, нежели духу закона. По правде сказать, мне лично было бы все равно, что там говорит закон о традиционно чистом и нечистом. Я больше не верю в закон.

Но даже если бы я решился поесть мяса, то не смог бы положить в рот ни единого кусочка свинины, если бы знал, что именно я кладу в рот. Меня бы стошнило. У моего желудка нет разума, но он знает, что для него годится. Это — еврейский желудок, и он достался мне по наследству от сотен поколений подобных желудков. Скрижали Моисея лежат в нем камнем — таким же тяжелым, как и та скала, из которой они сделаны.

— Что, однако, не отвращает Битнайю от свинины и бекона, заметил Микс.

— А! Та женщина! Да в ней после воскрешения воплотилась какая-то гнусная, отвратительная язычница!

— Но ведь ты даже не веришь в реинкарнацию, — сказала Битнайя и засмеялась.

Стаффорд не все понял из их беседы, но кое-что уловил.

— В таком случае вы, мастер Иешуа, — с жаром воскликнул он, жили в одно время с Нашим Господом! Вы знали его?

— Как и любого другого, — ответил Иешуа.

Сидевшие за столом принялись забрасывать его вопросами. Стаффорд приказал принести еще лишайникового напитка.

Сколько времени он знал Иисуса?

С тех пор, как тот родился.

Правда ли, что Ирод устроил избиение младенцев?

Нет. Не в его власти было устраивать такое, даже если бы он сильно захотел. Римляне бы тогда лишили его царского венца и, возможно, даже казнили бы. Более того, подобный поступок вызвал бы всеобщую ярость, которая переросла бы в революцию. Нет. Эта история, которую он впервые услышал здесь, в Мире Реки, — явная неправда. По всей видимости, она возникла в народе уже после смерти Иисуса. Хотя не исключено, что она исходит из более раннего рассказа об Исааке.

Выходит, что Иисус, Иосиф и Мария не спасались тогда бегством в Египет?

Да нет же. К чему им было бежать?

А как насчет ангела, который явился Марии и возвестил, что она родит, будучи девственницей?

Как такое возможно, если у Иисуса были старшие братья и сестры, рожденные Марией от Иосифа? Во всяком случае, Мария, которую он прекрасно знал, никогда и ничего об ангеле не говорила.

Микс, заметив вокруг побагровевшие лица, что объяснялось не только обильными возлияниями, склонился к уху Иешуа.

— Осторожней, — шепнул он. — Эти парни, может, и решили для себя, что их религия — чушь, но им все же не нравится выслушивать то, что напрочь опровергает истины, которые им вдалбливали всю жизнь. Многие из них подобны Крамеру. Они верят, даже если и не говорят об этом вслух, что находятся в своего рода чистилище. Они все еще надеются попасть на небеса. А это место для них — всего лишь промежуточная станция.

Пожав плечами, Иешуа проговорил:

— Пусть хоть убивают меня. Я снова воскресну где-нибудь в другом месте, не худшем и не лучшем, чем это.

Один из советников, Николас Хайд, застучал по столу каменной кружкой.

— Я не верю тебе, еврей! — заорал он. — Если ты, конечно, еврей! Ты лжешь! Чего ты добиваешься, пытаясь вбить между нами клин своими сатанинскими измышлениями? А может, ты сам дьявол?

Стаффорд положил руку на плечо Хайда:

— Успокойтесь, уважаемый сэр. Ваши обвинения бессмысленны. Только на днях я слышал от вас, что Бога на Реке нет. Но если его здесь нет, то и сатана отсутствует. Неужели легче поверить в черта, чем в Творца? Этот человек находится здесь в качестве гостя, и, пока он гостем остается, будем обращаться с ним учтиво. — Он повернулся к Иешуа:

— Прошу вас, продолжайте.

Вопросы сыпались со всех сторон. Наконец Стаффорд сказал:

— Уже поздно. Нашим гостям сегодня пришлось нелегко, а у нас завтра много работы. Я разрешаю задать еще один вопрос.

Он посмотрел на юношу с аристократической внешностью, которого представили как Уильяма Грея:

— Милорд, не желаете ли задать его?

Несколько нерешительно Грей встал.

— Благодарю вас, лорд-мэр. Итак, мастер Иешуа, вы присутствовали при распятии Христа? И, может, вы его видели после того, как он воскрес из мертвых? А если нет, то, может, вы разговаривали с кем-нибудь заслуживавшим доверия, кто видел его, скажем, по дороге в Эммаус?

— Это уже больше чем один вопрос, — вмешался Стаффорд. — Но я разрешаю их.

Минуту Иешуа молчал. Потом заговорил снова. Только на этот раз он говорил намного медленнее.

— Да. Я был там и видел, как его распинали на кресте и как он умер. Что же касается последующих событий, то могу сказать с уверенностью только одно. А именно: на Земле он из мертвых не воскресал. Хотя в том, что он воскрес здесь, я не сомневаюсь.

Поднялся шум. Громче всех кричал Хайд, требовавший, чтобы лживого еврея вытолкали вон.

Стаффорд встал и, стуча изо всех сил молотком по столу, стал призывать к порядку.

— Прошу вас, джентльмены, тихо! — закричал он. — Вопросов больше не будет.

Он распорядился, чтобы сержант Чэннинг проводил троих гостей в предоставленные им помещения. Затем он повернулся к Миксу:

— Мастер Микс, утром я обязательно поговорю с вами тремя. Пусть Бог пошлет вам приятных снов!

Микс, Иешуа и Битнайя последовали за сержантом. Тот держал в руках факел, хотя можно было прекрасно обойтись без него. С ночного неба, сверкавшего гигантскими звездными скоплениями и светящимися газовыми туманностями, лились потоки света более яркого, чем сияние земной Луны в полной ее фазе. Рядом искрилась Река. Микс спросил солдата, можно ли искупаться перед тем, как лечь спать. Чэннинг ничего не имел против, если только гости поторопятся. В одних кильтах из полотенец все трое вошли в воду. Обычно, если люди рядом с ним купались обнаженными, Микс поступал так же. С более стыдливыми Микс купался сообразно их правилам приличия.

Намыливаясь мылом, которым снабжали их изобильники, они принялись смывать с себя дорожную пыль и пот. Микс разглядывал Битнайю. Она была невысокой смуглой женщиной с пышным бюстом, узкой талией и стройными ногами. Правда, на его взгляд, бедра были широковаты, хотя он заставлял себя не замечать этот изъян. Особенно сейчас, когда выпитое спиртное кружило ему голову. У нее были длинные и густые иссиня-черные блестящие волосы и прехорошенькое личико — если кому-то по вкусу длинные носы. Миксу они как раз нравились. У его четвертой жены, Вики Форд, именно такой и был, а из всех своих женщин он любил ее больше всех. Глаза Битнайи были большими и темными, и даже во время бегства они не раз останавливали на Миксе свой любопытный взгляд. Он подумал про себя, что лучше бы Иешуа повнимательнее за ней присматривал. От нее исходили волнующие кровь флюиды, как у бродячей кошки в брачный сезон.

А вот Иешуа, тот был несколько иного склада. Его сходство с Миксом было только внешним. Он отличался спокойным и замкнутым характером — за исключением того единственного взрыва негодования, обращенного против Крамера, — и всегда казался погруженным в мысли о чем-то далеком. Несмотря на молчаливость, он производил впечатление человека, имеющего большой вес в обществе — даже скорее когда-то имевшего его, но сейчас сознательно скрывающего это.

— Ну хватит, помылись, — произнес Чэннинг. — Выходите из воды.

— Знаешь, — обратился Микс к Иешуа, — незадолго до того, как я попал на территорию Крамера, со мной случилось нечто загадочное. Ко мне бросился один маленький смуглый человек и что-то закричал на незнакомом языке. Он пытался обнять меня, он плакал и стонал и снова и снова повторял какое-то имя. Я черт знает сколько времени убеждал его в том, что он обознался. А может, и не так долго. Он все пытался уговорить меня взять его с собой, но я не хотел иметь с ним ничего общего. Я даже стал нервничать от того, как он пристально смотрел на меня.

Я вспомнил о нем только сейчас. Готов об заклад биться, что он спутал меня с тобой. Поневоле задумаешься, если он несколько раз называл твое имя.

Иешуа вышел из своей обычной задумчивости.

— А он назвал тебе свое имя?

— Не знаю. Он пробовал говорить со мной на четырех или пяти разных языках, включая английский, но я все равно не сумел разобрать, о чем он толкует. Но он часто повторял одно слово. Маттифая. Оно что-нибудь означает для тебя?

Иешуа не ответил. Он только вздрогнул и накинул на плечи длинное полотенце. Микс догадывался, что Иешуа ощущает внутренний холод. Дневная жара, которая в самый полдень достигала примерно восьмидесяти градусов по Фаренгейту (здесь не было термометров), спадала медленно. Высокая влажность в долине (во всяком случае, в здешних местах) удерживала жару до полуночи, пока не начинался обычный послеполуночный дождь, который шел несколько часов. Тогда температура стремительно опускалась приблизительно до шестидесяти пяти градусов по Фаренгейту и оставалась на этом уровне до рассвета.

Наконец Чэннинг привел их к месту ночлега. Им оказались две маленькие квадратные бамбуковые хижины. В каждой было по одной комнате. Кровлей им служили огромные листья «железного» дерева. Внутри имелись деревянные вешалки для полотенец и полки для копий и другого оружия. В углу стоял ночной горшок из обожженной глины. Пол слегка возвышался над уровнем земли и представлял собой настил из бамбука. Настоящий класс. В большинстве хижин были земляные полы.

Иешуа с Битнайей пошли в одну хижину, Микс — в другую. Чэннинг собрался было пожелать всем спокойной ночи, но Микс, обратившись к нему, спросил, не будет ли тот возражать, если они еще немного побеседуют. Чтобы задобрить сержанта, он дал тому сигару из своего грааля. Микс курил одно время на Земле, но потом отказался от этой привычки, чтобы сохранить перед огромной аудиторией юных любителей кино свой имидж «парня что надо». Здесь же длительный период воздержания сменялся у него периодом потакания своей прихоти, тоже длительным, а потом все повторялось сначала. Весь прошедший год, к примеру, он отдыхал от курения. Но сейчас подумал, что сержант, пожалуй, станет пообщительнее, если он, Микс, покурит вместе с ним. Он прикурил сигарету и закашлялся. Голова на мгновение закружилась. Однако табак определенно был приятным на вкус.

Рыжий Майка Шепстоун Чэннинг был мускулистым и широким в кости, но ростом не вышел. Он родился в 1621 году в деревне Хавант, что в Хэмпшире, где позднее занимался тем, что выделывал пергамент. Когда разразилась гражданская война, он вступил в войско и стал воевать с Чарльзом I. В битве при Насеби его тяжело ранили, и он вернулся домой. Он вновь занялся своим ремеслом, женился, произвел на свет восьмерых детей, из которых только четверо дожили до зрелого возраста и умерли потом от лихорадки в 1687 году.

Микс задал сержанту ряд вопросов. И хотя в его намерения входило лишь установить с ним дружеские отношения, ему был интересен и сам человек. Ему вообще нравились люди.

Затем он перешел на другие темы, стал спрашивать о важных деятелях Нового Альбиона, о структуре правительства и об отношениях с соседними государствами, особенно с Деусволенс[16] Крамера, которое альбионцы произносили как Дусволенз.

Во время Английской гражданской войны Стаффорд служил под началом графа Манчестерского. Но, потеряв руку из-за того, что в рану попала грязь и началось заражение крови, он уехал жить в Сассекс и стал разводить пчел. Со временем он разбогател и, живший ранее продажей меда, расширил свою торговлю. Позднее он специализировался на морском провианте. В 1675 году он погиб во время шторма близ Дувра. Он был, по словам Чэннинга, хорошим человеком, прирожденным командиром, очень мягким по характеру и с самого начала как никто содействовал созданию государства.

— Это он предложил нам отменить титулы дворян и всяких там принцев крови и самим выбирать себе начальников. Он — наш лорд-мэр уже второй срок.

— А женщинам разрешается голосовать? — поинтересовался Микс.

— Сначала не разрешалось, но в прошлом году они стали требовать, чтобы им тоже дали права. Была небольшая заварушка, ну и после нее они получили что хотели. Никакой управы на них нет, — добавил Чэннинг с кислым видом. — Они в любое время, когда захотят, могут собраться и уйти, потому что имущества с гулькин нос и нет детишек, о которых надо заботиться. Да и по хозяйству чертовски мало работы. А что до варки-жарки, так тут и вообще делать нечего. Больно они самостоятельными стали.

Англия, на южной границе Нового Альбиона, имела похожую систему правления, только избираемый народом глава именовался шерифом. Ормондию, на севере, населяли в основном те роялисты, которые во время волнений оставались верны Чарльзу I и Чарльзу II. Ими правил Джеймс Батлер, бывший во времена Чарльза I и Чарльза II первым герцогом Ормондским, лордом-наместником Ирландии и почетным ректором Оксфордского университета.

— В Ормондии в ходу «милорд» и «ваша светлость», — сказал Чэннинг. — Можно даже подумать, что Англию взяли да перенесли со старушки Земли на Реку. Да только все эти титулы ровным счетом ничего не значат, потому что они, можно сказать, в основном почетные. Всех, кроме герцога, выбирают, и в их совете тех, которые родились бедняками, зато честными и достойными, даже больше, чем дворян. А в придачу ко всему, когда их женщины узнали, что нашим дали голосовать, то они взвыли так, что его светлости ничего не оставалось делать, как проглотить эту горькую пилюлю и при этом улыбаться, будто он на седьмом небе от счастья.

Хотя отношения между двумя крохотными государствами никогда не были особо близкими, они все же объединились против Крамера. Проблема состояла лишь в том, что их объединенные военные штабы не очень-то ладили между собой. Герцогу претило советоваться с лордом-мэром или уступать тому в чем бы то ни было.

— Мне и самому это куда как не нравится, — сказал Чэннинг. Во время войны должен быть один верховный генерал. Это как раз тот случай, когда две головы никак не лучше одной.

Гунны, жившие по ту сторону Реки, в первые годы немало им досаждали, но последнее время вели себя вполне дружелюбно. Правда, по словам Чэннинга, настоящих гуннов среди них было не более четверти. Они так долго воевали между собой, что поубивали друг друга. На место убитых пришли люди с других территорий вдоль Реки. Они разговаривали на смешанном гуннском, на четверть разбавленном словами из других языков. Прямо напротив Нового Альбиона находилось государство, которым в настоящее время правил Сикх, Говинд Сикх — весьма сильный военачальник.

— Как я уже говорил, — продолжал Чэннинг, — на триста миль отсюда по этому берегу Реки из воскрешенных здесь в основном британцы семнадцатого века. Но попадаются десятимильные участки, которые населены не британцами. В тридцати милях отсюда вниз по Реке живут маленькие свирепые сипанги из тринадцатого века — желтокожие и косоглазые ублюдки. Да еще этот Дусволенз, который из четырнадцатого века и наполовину немецкий, наполовину испанский.

Поблагодарив сержанта за информацию, Микс сказал тому, что собирается на боковую. Чэннинг пожелал ему спокойной ночи.