Микс уснул сразу. Ему даже приснилось, будто он занимается любовью с Викторией Форд, своей четвертой женой, единственной женщиной, которую он до сих пор любил.

Его разбудили пронзительные звуки множества труб из рыбьей кости и грохот барабанов. Микс открыл глаза. Было все еще темно, но заметно посветлевшее небо говорило о том, что солнце вот-вот взойдет над горами. Сквозь открытое окно он мог видеть быстро угасавшие звезды и газовые туманности. Микс снова закрыл глаза и натянул на голову одеяло, сшитое из двойных полотенец. Эх, поспать бы еще немножко! Но чувство дисциплины, к которой приучила его жизнь, когда он был на Земле ковбоем, звездой экрана и артистом цирка, а в этом мире — наемником, заставило его вылезти из постели.

Дрожа от холода, он надел полотенечный кильт и плеснул на лицо ледяную воду из мелкого таза, сделанного из обожженной глины. Затем он снял с себя кильт, чтобы омыть бедра. Его Вики во сне была так же хороша в постели, как и настоящая.

Он провел рукой по щекам и подбородку. От этой привычки он так и не избавился, несмотря на то что надобность в бритье отпала и уже никогда не вернется. Всех мужчин воскресили вечно безбородыми. Том не знал почему. Может, тем, кто воскрешал их — кто бы это ни был, — не нравились волосы на лице. Если так, то отвращения к лобковым и подмышечным волосам они явно не питали. Но при этом они постарались, чтобы волосы не росли в ушах, а в носу — только до определенной длины.

Таинственные незнакомцы, создатели Мира Реки, произвели также кое-какие изменения на лицах и телах воскрешенных. Женщины, у кого на Земле были огромные груди, воскреснув здесь из мертвых, обнаружили, что их молочные железы уменьшились в размерах. Женщинам с очень маленькой грудью дали грудь «нормальных» размеров. И ни у одной женщины не было отвислых грудей.

Но не все остались довольны. Отнюдь не все. Находились и такие, кому нравилось то, чем они обладали. Ведь в старой жизни были, безусловно, общества, где необычайно восхищались громадными, свисающими грудями и где размер и форма женской груди совершенно ничего не значили в смысле красоты. На грудь там смотрели только как на необходимый орган, снабжающий младенцев молоком.

Мужчины, у которых на Земле были очень маленькие пенисы, здесь стали обладателями таких, которые не вызывали насмешек или чувства стыда. Миксу не доводилось слышать жалоб по этому поводу. Правда, один мужчина, который на Земле втайне страстно желал быть женщиной, однажды хлебнув лишку, излил свое недовольство Миксу на ухо. Почему загадочные существа, которые исправили так много физических изъянов, не дали ему женского тела?

— Почему же ты не подсказал им, чего тебе хочется? — спросил тогда Микс и засмеялся. Конечно же, он не мог поставить Тех-кто-бы-они-ни-были в известность. Он умер, затем воскрешен на берегах Реки, а в промежуточном состоянии он был мертв.

Мужчина тогда дал Тому в глаз и посадил ему невообразимо огромный синяк. Том вынужден был задать ему как следует, чтобы оградить себя от дальнейших увечий.

Были исправлены также и другие пороки, а точнее, отклонения от «нормы». Том однажды встретил очень красивого — возможно, даже слишком красивого — англичанина, из восемнадцатого столетия, который был дворянином. От паха и выше он был само совершенство, но его ноги раньше имели в длину всего лишь полтора фута. А теперь в них было целых шесть футов и два дюйма. Жалоб со стороны их обладателя не было. Но карикатурность его внешнего облика на Земле, по всей видимости, испортила ему характер, и пусть тело у него было прекрасно, он тем не менее оставался озлобленным, циничным до грубости, язвительным и, хотя и был отменным любовником, ненавидел женщин.

Том с ним как-то тоже подрался и даже сломал англичанину нос. После того как оба оправились от ран, они стали друзьями. Удивительно, но теперь, когда приплюснутый и свернутый набок нос изрядно попортил англичанину красоту, тот стал уживчивее. Исчезло многое из того, что вызывало в нем отвращение.

Человеческие существа часто непостижимы.

Вытираясь, Микс не переставал думать о том, что сделали для людей Те-кто-бы-они-ни-были в материальном плане. Он завернулся в плащ из длинных полотенец, которые с изнанки скреплялись между собой магнитными скрепками, и взял рулон туалетной бумаги. Ею также снабжали изобильники, хотя находились такие общества, которые эти рулоны использовали совсем не по назначению.

Том вышел из хижины и зашагал к ближайшему отхожему месту обычной канаве, поверх которой возвышалась надстройка в виде длинной хижины из бамбука. Хижина имела два входа. Над каждым входом на продольном брусе была грубо вырезана фигурка мужчины в фас. Женская уборная находилась в двадцати ярдах от мужской, и над ее входами были вырезаны по дереву фигурки женщин в профиль.

И если привычка ежедневно мыться пока не получила здесь широкого распространения, то к соблюдению других правил гигиены буквально принуждали. Сержант Чэннинг сообщил Миксу, что какать где попало ни мужчинам, ни женщинам не дозволяется. (Он, правда, не употреблял слова «какать», поскольку в семнадцатом веке оно было неизвестно.) Не помогали даже смягчающие обстоятельства. Если человека заставали испражнявшимся вне стен общественного туалета, его изгоняли, предварительно вымазав ему лицо его же экскрементами.

Мочиться на людях в определенных случаях не возбранялось, но при условии, что мочащийся должен позаботиться о том, чтобы его не увидел другой человек противоположного пола.

— Но людям слаще нарушать, чем соблюдать, — произнес Чэннинг, цитируя Шекспира, которого он не знал. (Он никогда и не слыхивал о барде с Эвона.) — В смутные времена беззакония сразу после воскрешения люди совсем потеряли стыд. Скромности им тогда явно не хватало, и они, извините за выражение, разве что не гадили. М-м, м-да!

Содержимое уборных регулярно выгребали, затаскивали в горы и кидали на дно специально отведенного для этой цели глубокого каньона.

— Но в один прекрасный день груда дерьма вырастет настолько, что стоит ветру подуть на нас с гор, как мы задохнемся от вони. Не знаю, что мы тогда будем делать. Полагаю, сбросим дерьмо в Реку и пусть его едят рыбы. Что и делают за Рекой те паршивцы гунны.

— Что ж, — протянул Микс, — мне кажется это разумным выходом. Нашим экскрементам недолго носиться по волнам. Да рыба их на лету подхватит, так что и в воду шлепнуться не успеют.

— Ну да, а потом нам ловить эту рыбу и есть!

— Ее вкус от этого не изменится, — сказал Микс. — Послушай, ты как-то говорил, что пару лет работал на ферме, так? Тогда ты, конечно, знаешь, что куры и свиньи частенько едят коровьи лепешки и лошадиные яблоки, если им доводится набрести на них. На вкусе мяса это никак не отражается, когда его подают на стол. Разве нет?

Чэннинг состроил гримасу:

— По-моему, это не одно и то же. Во всяком случае, свиньи и куры едят именно коровий навоз, а он — совсем не то, что человеческий.

— Мне трудно судить об этом, — сказал Микс. — Никогда не ел ни того ни другого. — Он помолчал. — Слушай, у меня идея. Тебе ведь известно, что большие земляные черви питаются человеческими экскрементами. Почему бы вам не накопать этих червей из земли и не бросить в выгребную яму в сортире? Они бы избавили вас от дерьма и были бы на седьмом небе от счастья как ирландец с дармовой бутылкой виски.

Чэннинг был поражен.

— Замечательная мысль! Удивляюсь, почему никто из нас не додумался до этого.

Он потом все расточал комплименты Миксу по поводу его сообразительности. Микс не стал говорить, что он бывал во многих местах, где его «свежая» мысль давно вошла в практику.

Те места — так же, впрочем, как и это — испытывали нехватку серы. В противном случае можно было бы, перерабатывая экскременты, извлекать из них кристаллы нитрата и, смешав с древесным углем и серой, получать порох. Заложив затем полученное взрывчатое вещество в бамбуковые ящички, можно было бы использовать их как бомбы или ракетные боеголовки.

Микс зашел в будку сортира и устроился возле одной из двенадцати дырок. И за то короткое время, пока он там пробыл, он успел собрать кое-какие сплетни, касавшиеся в основном похождений одного из советников с женщиной майора. Еще он услышал один грязный анекдот, которого до этого никогда не слышал. А он-то думал, что не пропустил на Земле ни одного.

Вымыв руки в желобе, соединенном с протекавшим неподалеку ручьем, он поспешил обратно в хижину. Захватив свой грааль, он направился к хижине Иешуа, находившейся в сорока ярдах от его хижины. Он намеревался постучать в дверь и пригласить друзей пойти вместе с ним к ближайшему питающему камню. Но в нескольких шагах от двери он остановился.

Иешуа и Битнайя громко спорили по-английски, с сильным акцентом семнадцатого столетия. Микс удивился: почему они не говорят по-еврейски? И только позже он узнал, что английский язык — единственный, на котором они способны общаться, хотя оба могли вести незатейливую беседу с ограниченным количеством слов на андалузско-испанском языке шестнадцатого века и верхненемецком четырнадцатого. Хотя родным языком Битнайи являлся еврейский, он был старше еврейского языка Иешуа по меньшей мере на двенадцать сотен лет. Грамматика ее языка была, с точки зрения Иешуа, архаична, а словарный запас перегружен заимствованными египетскими словами и теми еврейскими словами и выражениями, которые вышли из употребления в разговорной речи задолго до его рождения.

Более того, хотя Иешуа родился в Палестине в семье глубоко религиозных евреев, его родным языком был арамейский. С еврейским он сталкивался в основном в синагоге во время богослужений, хотя Тору, первые пять книг Ветхого Завета, читал не без труда.

Как всегда, Микс с трудом улавливал половину из того, о чем они говорили. Произносимые слова искажались не только их еврейским и арамейским выговором. Они выучили английский язык в той местности, где жили йоркширцы семнадцатого века, и их своеобразный акцент еще больше коверкал их речь. Но там, где Микс не понимал, он заполнял пробелы по смыслу. Как правило.

— Я не пойду с тобой жить в горах! — кричала Битнайя. — Я не хочу оставаться там одна! Я ненавижу оставаться одна! Мне нужно, чтобы вокруг меня было много людей! Я не собираюсь сидеть на вершине скалы и разговаривать только с ходячей мумией вроде тебя! Я не желаю идти! Я не желаю идти!

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — громко сказал Иешуа, но гораздо более спокойным тоном, чем Битнайя. — Во-первых, три раза в день тебе придется спускаться к ближайшему питающему камню у подножия горы. А еще ты можешь спускаться на берег и разговаривать там, когда тебе захочется. К тому же я и не собираюсь жить наверху безвылазно. Время от времени я буду спускаться, чтобы поработать — скорее всего плотником, — но я не…

Дальше Микс ничего не разобрал, хотя мужчина говорил так же громко, как прежде. Однако большую часть слов Битнайи он понимал довольно легко.

— Не знаю, почему я до сих пор еще не ушла от тебя! Но уж, конечно, не потому, что никому, кроме тебя, не нужна. Да мне, если хочешь знать, уже сколько раз предлагали! И кое-какие предложения показались мне весьма соблазнительными, очень даже соблазнительными!

Я-то знаю, для чего я тебе нужна под боком. И уж, конечно, не потому, что влюблен в мою рассудительность или там в тело! Если б это было так, ты восхищался бы моими достоинствами, ты разговаривал бы со мной больше и спал бы со мной почаще, чем это делаешь ты!

Ты держишься за меня только потому, что знаешь, что я была знакома с Ахароном и Моше и путешествовала с теми племенами, которые вышли из Египта и вторглись затем в Ханаан! Ты мною интересуешься только потому, чтобы вытянуть из меня все, что мне известно об этом вашем великом и святом герое — Моше!

Микс навострил уши. Ну и ну! Здесь присутствовал человек, знавший Христа — или, по крайней мере, претендовавший на знакомство с ним, — и этот человек жил с женщиной, знавшей Аарона и Моисея — или, по крайней мере, претендовавшей на знакомство с ними. Однако кто-то из них — а то и оба — скорее всего врет. Таких врунов по всей Реке — хоть пруд пруди. Ему ли не знать! Достаточно один раз соврать, чтобы распознать ложь. Хотя его ложь была лишь безобидным увиливанием от прямого ответа.

— Если хочешь знать, Иешуа, — взвизгнула Битнайя, — Моше был просто мразью! Он вечно читал нам нравоучения о страшном грехе прелюбодеяния и о том, что грешно делить свое ложе с язычницами, а сам… Мне довелось как-то узнать, чем он занимался! Ну да, он даже женился на одной — на Куши из мадианитян! А своего сына он пытался оставить без обрезания!

— Ты мне уже сотню раз обо всем этом рассказывала, — заметил Иешуа.

— Но ведь ты никак не можешь поверить, что я говорю правду, разве нет? Ты не хочешь признать, что то, во что ты так ревностно верил всю свою жизнь, — всего лишь нагромождение лжи! К чему мне врать? Какая польза мне от этого?

— Тебе нравится изводить меня, женщина.

— О, для этого мне не надо придумывать небылицы. Есть масса других способов! Во всяком случае правда одна: Моше был не только многоженцем, он еще по возможности прихватывал себе чужих жен! Кому, как не мне, знать — ведь я была одной из них. Он-то был настоящим мужчиной. Самцом! Не то что ты! Да ты способен стать настоящим мужчиной только тогда, когда засунешь в рот свою галлюциногенную жвачку и отключишься! На что, спрашивается, похож такой мужчина?

— Успокойся, женщина, — тихо сказал Иешуа.

— Тогда не называй меня лгуньей!

— Я никогда не делал этого!

— А тебе и не надо было! Я по твоим глазам вижу и в голосе твоем слышу, что ты не веришь мне!

— Нет. Хотя временами, да что там временами — часто, — я думаю, что лучше бы мне никогда не слышать твоих россказней. Но главное — истина, и при этом неважно, как глубоко она ранит.

Дальше он стал говорить на еврейском или арамейском языке. Судя по его тону, он что-то цитировал.

— Говори на английском! — взвизгнула Битнайя. — Меня уже воротит от так называемых святых, которые денно и нощно цитировали нравоучительные притчи, тогда как от них самих вечно смердело их собственными грехами, как от больного верблюда! Ты разглагольствуешь совсем как они! А еще заявлял о себе, будто был святым! Возможно, и был! Но я думаю, что твоя религиозность погубила тебя! Хотя откуда мне знать? Ты ведь никогда по-настоящему и не рассказывал мне о своей жизни! Да из одной вашей беседы с советниками я узнала о тебе больше, чем ты когда-либо рассказывал мне!

Голос Иешуа, который становился все тише, неожиданно упал почти до шепота, так что Микс не смог разобрать ни одного слова. Он взглянул на восточные горы. Еще несколько минут, и солнце уйдет за пики. Тогда камни тотчас с грохотом выплеснут ослепляющий сгусток энергии. Если не поторопить, то можно остаться без завтрака. То есть придется ограничиться вяленой рыбой и желудевым хлебом, при одной мысли о которых Микса стало подташнивать.

Он громко постучал в дверь. Двое в хижине замолчали. Битнайя со злостью распахнула дверь, но нашла в себе силы улыбнуться Миксу как ни в чем не бывало.

— Да, знаю. Мы сейчас выйдем к тебе.

— Но не я, — проговорил Иешуа. — Я пока не голоден.

— Прекрасно, чего уж там, — громко сказала Битнайя. — Дай мне как следует прочувствовать свою вину, считай меня виновной в расстройстве твоего желудка. Ну а я проголодалась и собираюсь есть, а ты можешь сидеть здесь и киснуть — мне совершенно безразлично!

— Что бы ты ни говорила, я все равно уйду жить в горы.

— Давай-давай! Тебе, очевидно, есть что скрывать! Кто за тобой охотится? Кто ты такой, раз так боишься встреч с людьми? Что ж, мне скрывать нечего!

Битнайя схватила за ручку свой изобильник и бросилась вон из хижины. Микс, пристроившись рядом, пытался вести приятную беседу. Но она была слишком зла, чтобы отвечать ему тем же. Им не повезло. Едва они заметили издали, между двумя холмами, ближайший грибообразный камень, как с его верхушки взметнулись голубые язычки пламени и до них донесся шум, похожий на рев исполинского льва.

Остановившись, Битнайя разразилась потоком слов на своем родном языке. Надо думать, она сыпала проклятиями. Микс удовлетворился едким коротким словом.

Успокоившись, она спросила:

— Есть покурить?

— Оставил в хижине. Но тебе придется попозже дать мне что-нибудь взамен. Обычно я меняю сигареты на спиртное.

— Сигареты? Ты называешь так те трубочки?

Он кивнул, и они вернулись к его хижине. Иешуа они не увидели. Микс намеренно оставил дверь в хижину открытой. Он не полагался ни на Битнайю, ни на себя.

Битнайя взглянула на дверь.

— Ты, должно быть, думаешь, что я дура. Прямо под носом у Иешуа!

Микс усмехнулся:

— Пожила бы ты в Голливуде!

Он дал ей сигарету. Она щелкнула зажигалкой, которыми их снабжал изобильник. Зажигалка представляла собой прозрачную металлическую коробочку, из которой при нажатии высовывалась раскаленная добела проволочка.

— Ты, по-видимому, невольно подслушал нас, — сказала Битнайя. — Мы оба, как дураки, орали во все горло. С ним очень трудно. Иногда он пугает меня, а я ведь не из пугливых. В нем есть что-то такое, глубоко внутри — что-то особое, почти чужое. Можно сказать, нечеловеческое. И не то чтобы он был злым или не понимал людей. Он понимает, и даже слишком.

Но он почти всегда кажется замкнутым. Иногда он так заразительно смеется, что и я начинаю смеяться. Это потому что у него замечательное чувство юмора. Зато в иные дни он начинает обличать, причем настолько сурово, что его обличения больно задевают меня. Я-то знаю, что тоже включена в список обвиняемых. Но мирюсь с этим. Люди есть люди, хотя часто притворяются лучшими, чем они есть на самом деле. А по мне так вернее ожидать худшего. Нет ничего лучше приятной неожиданности, когда это худшее не сбывается.

— В этом наши взгляды почти не расходятся, — заметил Микс. Даже лошади непредсказуемы — а что тогда говорить о людях, чье поведение гораздо сложнее? Никогда нельзя предугадать, как лошадь или человек отреагируют или что движет ими. Лишь в одном можно быть уверенным. Для себя вы «номер один», но для другого «номер один» — это он сам или она сама. Если кто-то ведет себя так, будто считает вас «номером один», и жертвует собой ради вас, значит, он просто обманывает себя.

— Ты говоришь так, будто у тебя были какие-то нелады с женой.

— С женами. Вот что мне, кстати, больше всего и нравится в этом мире. Здесь не приходится при разводе бегать по судам или выплачивать алименты. Здесь просто забираешь свое ведро, полотенца, оружие и уходишь восвояси. Никаких тебе имущественных споров, ни родни со стороны бывшей жены, ни детей, о которых надо волноваться.

— Я родила двенадцать детей, — сказала Битнайя. — Шестеро умерли, не дожив даже до двух лет. Слава Богу, здесь мне не приходится через все это проходить снова.

— Тот, кто нас стерилизовал, знал, что делает, — произнес Микс. — Если б мы могли делать детей, то эта долина была бы вскоре битком набита — как у свиного корыта в час кормежки. Он пододвинулся к ней и ухмыльнулся: — Во всяком случае, у нас, мужчин, все еще при себе наши орудия, даже если в них холостые заряды.

— Дальше можешь не продолжать, — ответила Битнайя, все еще улыбаясь. — Даже если я и уйду от Иешуа, то скорее всего не захочу тебя. Ты слишком похож на него.

— Я мог бы показать тебе разницу, — сказал Микс.

Он отодвинулся от нее и достал из своей кожаной сумки кусок вяленой рыбы. Откусывая от рыбы, он спросил Битнайю о Моше.

— А ты не рассердишься и не будешь бить меня, если я скажу тебе правду? — задала ему вопрос Битнайя.

— Нет, чего ради?

— Потому что я уже научена держать язык за зубами, когда дело касается моей земной жизни. В первый раз, когда я рассказала о ней — это было почти через год после Дня Великого Крика, меня жестоко избили и бросили в Реку. Люди, которые сделали это, были вне себя от ярости, хотя я не понимаю, что могло их так вывести из себя. Они ведь знали, что их религия оказалась обманом. Они должны были узнать об этом в ту минуту, когда восстали из мертвых в Мире Реки. Но мне еще повезло, что меня не пытали и не сожгли заживо.

— Мне бы хотелось услышать истинную историю исхода, — сказал Микс. — Я не буду особо переживать, если то, что я услышу, не совпадет с тем, чему меня учили в воскресной школе.

— Обещай никому не рассказывать!

— Вот те крест, и чтоб мне не достался «Тони»![17]