Как почти повсюду в этой бесконечной долине, по обеим сторонам Реки простирались равнины. Обычно они были с милю-полторы шириной. Совершенно ровные, словно пол в доме, они полого поднимались к предгорьям. Равнины устилал сплошной ковер из низкой травы, которую нельзя было вытоптать, сколько бы ни топтали. То там, то здесь среди равнинного однообразия росли деревья. За равнинами поднимались холмы, начинавшиеся с возвышенностей в двадцать футов высотой и шириной в шестьдесят. По мере приближения к горам они становились все шире и выше, пока наконец полностью не сливались с ними.

Холмы густо поросли лесом. Из каждой сотни деревьев восемьдесят представляли собой, как правило, несокрушимые «железные» деревья с глубоко уходившими в почву корнями. Кора этих монстров не поддавалась ни огню, ни даже острым стальным топорам — впрочем, последних было слишком мало в этом мире, бедном металлами. Под деревьями росла высокая трава и бамбук. Некоторые стебли бамбука достигали в высоту более ста футов, но были и такие, которые не дотягивали и до двух футов. В этом лесу, столь не похожем на те, в которых Том бывал раньше, недоставало ясеня и тиса, поэтому лук и стрелы были здесь редкостью. Большинство луков делалось из ротовых выростов гигантской рыбы, но, очевидно, здешним людям не часто приходилось вылавливать такую рыбу. Даже бамбук, и тот не годился здесь для изготовления луков.

За холмами высились горы. В нижней своей части они были изрезаны небольшими каньонами и расщелинами, чередовавшимися с плато. На высоте в пять тысяч футов горы перерастали в непреодолимые скалы, гладкие как стекло. Вздымаясь вертикально или же наклоняясь вперед близ вершины наружу, они возносились еще на пять тысяч футов. Покорить их было совершенно невозможно. Чтобы перебраться в долину по ту сторону гор, человеку пришлось бы идти вдоль Реки и потратить на это годы. Долина Реки, напоминавшая змею, которая изгибами своего тела охватила весь мир, начинала свой извилистый путь от Северного полюса и, обернувшись вокруг Южного, возвращалась через другое полушарие к своему же истоку.

Так, во всяком случае, рассказывали. Но никто пока не доказал этого.

В этом мире, не похожем на многие из тех, где Микс бывал до сих пор, огромные виноградные лозы оплетали деревья, а кое-где даже гладкие трубчатые стебли бамбука. Лозы были усыпаны никогда не вянувшими цветами всевозможных размеров и форм, а также всех оттенков цветового спектра.

На протяжении десяти тысяч миль долина Реки безмолвно полыхала всем многоцветием красок, которое, однажды вспыхнув, словно застыло вне времени. Буйство красок обрывалось так же внезапно, как начиналось, и деревья вновь обретали скромную и строгую зеленую окраску. Но этот участок долины возвещал подлинный праздник цвета.

В миле от места сражения Микс приказал Битнайе править к левому берегу. Вскоре Иешуа убрал парус, и катамаран, плавно скользнув, наплыл носом на полого поднимавшийся берег. Трое беглецов сошли на сушу, и из толпы протянулось множество рук, которые, ухватившись за оба корпуса судна, вытащили его на берег.

Мужчины и женщины, окружив вновь прибывших, забросали их вопросами. Микс начал было отвечать одной миловидной женщине, но появление солдат прервало его. На них были шлемы и латы из рыбьей кожи, проложенные для прочности костяными пластинками и сшитые по образцу времен Чарльза I и Оливера Кромвеля. У каждого имелось по небольшому круглому щиту из дуба, обтянутому кожей, а вооружение состояло из длинных деревянных копий с наконечниками из камня или просто заостренных. Часть солдат была вооружена тяжелыми боевыми топорами или внушительными дубинками. Защитой для ног служили длинные, чуть выше колен, плотные сапоги из рыбьей кожи.

Их прапорщик, Альфред Реджиус Суинфорд, слушал Микса вполуха. Заметив это, Микс прервал себя на полуслове и проговорил:

— Мы голодны. Не могли бы мы обождать с формальностями, пока не наполним свои ведра?

Он указал на ближайший грибообразный камень в шесть футов высотой и шириной в несколько сотен футов. Из впадин на его верхушке уже торчали вставленные основаниями вниз серые цилиндры стоявших неподалеку людей.

— Ведра? — переспросил прапорщик. — Мы называем их изобильниками, незнакомец. Сокращенно от «рога изобилия». Дайте-ка мне ваши изобильники. Мы заполним их сами, а брюхо сможете себе набить, когда лорд Стаффорд побеседует с вами. Ну а я прослежу, чтобы их никоим образом не спутали.

Микс пожал плечами. Он был не в состоянии спорить, хотя, как и любой другой, чувствовал себя неуютно, если его «священное ведро» куда-то исчезало.

Трое беглецов, окруженные солдатами, зашагали через равнину к холму. Они миновали множество однокомнатных бамбуковых хижин. На вершине холма находилось сооружение побольше — круглая ограда из бревен. Пройдя через ворота, они очутились в просторном дворе. Здание совета, место их назначения, представляло собой длинное бревенчатое строение треугольной формы, стоявшее посреди крепости. За ее внешними стенами находилось множество смотровых башен и широкий крытый переход. Над всем этим щетинились остроконечные бревна, но для защитников было предусмотрено большое количество окошек и щелей, чтобы те могли метать копья на атакующего противника или выливать на него кипящий рыбий жир. Не забыты были и деревянные подъемники, способные подымать сети, заполненные крупными булыжниками, и вываливать их через стены.

Микс заметил десять огромных деревянных цистерн с водой и сараи, в которых, как он предположил, хранились запасы вяленой рыбы и желудевого хлеба, а также оружие.

Из одного сарая вышли люди, которые несли корзинки с землей. По всей видимости, они рыли подземный ход наружу, чтобы иметь возможность бежать или атаковать врага с тыла. Но, как видно, они не делали из этого особой тайны, раз позволяли посторонним видеть явные свидетельства того, что делается. Микса бросило в дрожь. Вполне возможно, что всех посторонних, проникших в тайну подземного хода, просто не оставляют в живых.

Микс промолчал. С таким же успехом он мог бы прикинуться и дурачком, но сомневался, что прапорщик поверит, будто он ничего не заметил. Нет. Все-таки надо попытаться, даже если из этого мало что получится.

— Вот молодцы, роете колодец, — проговорил он. — Случись осада, вы можете не беспокоиться о воде.

— Это уж точно, — согласился Суинфорд. — Нам бы давно следовало вырыть его. Да так уж вышло, что одно время и копать-то было некому.

Микс был далек от мысли, что смог провести прапорщика. Во всяком случае он старался. Солнце к тому времени уже коснулось горных пиков западной гряды. Еще минута — и оно зашло. В то же мгновение долина наполнилась грохотом, который издавали при извержении питающие камни вдоль берегов. Обед был готов.

Стаффорд и члены его совета сидели за круглым сосновым столом на возвышении в дальнем углу зала. Между возвышением и входом в зал стоял длинный прямоугольный стол, окруженный множеством бамбуковых стульев. Чтобы осветить помещение, на потолке были открыты люки, но дневной свет быстро угасал. Сосновые факелы, пропитанные рыбьим жиром, были уже зажжены и вставлены в скобы на стенах и в специальные подставки на грязном полу. К высоким почерневшим балкам и стропилам поднимался удушливый дым от горящего жира, и от смрадного запаха рыбы воздух здесь был тяжелым.

В зале находился еще один источник зловония — немытые человеческие тела. Микс подумал, что если для Англии семнадцатого века подобная неопрятность вполне объяснима, то здесь никаких оправданий этому не было — до Реки ведь рукой подать. Он, конечно, понимал, что от старых привычек не так-то легко избавиться, даже если они постепенно меняются. В условиях постоянного притока людей из тех культурных слоев, где привыкли часто мыться, чувство опрятности и стыд за свою нечистоплотность распространялись все больше. Через десять-пятнадцать лет эти англичане будут регулярно мыться в Реке с мылом. Во всяком случае, большинство. В каждом обществе всегда найдутся люди, которые считают, что вода предназначена только для питья. А вообще-то, если оставить нахальный, всепроникающий запах немытого тела и красоту чистого тела, зачем им, спрашивается, часто мыться? В Мире Реки не болели. Физически. А вот от душевных болезней страдали многие.

Перед возвышением прапорщик остановился и изложил Стаффорду суть дела. Остальные сидевшие за столом — всего их было двадцать — принялись разглядывать прибывших. Многие курили сигареты или сигары, которыми их снабжали питающие камни и о которых они понятия не имели в их прежние времена на Земле, где пользовались лишь трубкой.

Стаффорд поднялся из-за стола и вежливо поприветствовал своих гостей. Это был высокий — шести футов и двух дюймов ростом сухопарый мужчина, широкоплечий и длиннорукий. На длинном и узком лице выделялись густые, кустистые брови, длинный и острый нос, тонкие губы и выдававшийся вперед подбородок с глубокой ямочкой посередине. Длинные светло-каштановые волосы, чуть ниже плеч, были завиты на концах.

Приятным голосом, сильная картавость которого выдавала в нем уроженца севера — он был родом из Карлайла, что почти на границе с Шотландией, — он попросил пришельцев сесть за стол и предложил им на выбор вино, виски или ликер. Микс, зная, что запасы спиртного ограниченны, счел его предложение за хороший знак. Стаффорд не стал бы столь щедро раздавать дорогостоящие продукты тем, кого считал бы врагами. Втянув носом аромат великолепного бурбона, Микс восхищенно улыбнулся и отпил маленький глоток. Он бы с удовольствием вылил в себя всю свою порцию, но тогда его хозяевам пришлось бы тут же предложить ему еще.

Стаффорд попросил Тома Микса все подробно изложить. Рассказ был долгим, и, пока он длился, в двух громадных каминах по обе стороны зала развели огонь. Среди тех, кто принес дрова, Микс заметил смуглых низкорослых мужчин и женщин монголоидного типа. Он предположил, что они родом с другого берега Реки, занятого гуннами. Насколько он слышал, гунны родились примерно в то время, когда Аттила вторгся в Европу, то есть в пятом веке нашей эры. Микс только не разобрался, кем они здесь были — рабами или же беглыми из-за Реки.

Стаффорд и остальные слушали Микса и пили, лишь изредка вставляя слово-другое. Вскоре внесли изобильники, и все принялись за еду. Том был приятно удивлен тем, что преподнесло ему в этот вечер ведро. Все блюда оказались мексиканскими: такос, энчилады, бурритос, салат из бобов, а из алкогольных напитков — текила с ломтиком лимона и немного соли. Он сразу почувствовал себя почти как дома, особенно когда обнаружил в ведре не что-нибудь, а изящно скрученные темные сигары.

Стаффорду, похоже, не понравился тот напиток, который ему достался. Принюхавшись к нему, он посмотрел вокруг. Микс верно истолковал выражение его лица.

— Не хотите ли поменяться? — спросил он.

— А что у вас? — поинтересовался лорд-мэр.

Микс пустился в пространные объяснения. Стаффорд жил в то время, когда англичане только начинали колонизировать Северную Америку, и поэтому мало что знал о ней. В то время Мексика находилась под владычеством испанцев, и он не имел об этой стране почти никаких сведений. Но, выслушав весьма длинное описание Миксом напитка, он протянул тому свою чарку.

Том понюхал ее содержимое.

— Что ж, не знаю, что это, но меня ваша выпивка не пугает, сказал он. — Вот вам текила, пробуйте.

Стаффорд последовал его совету относительно того, как следует пить: сначала лимон с солью и тут же залпом запить их текилой.

— Тысяча чертей! Такое чувство, будто из ушей сыплется огонь! — Вздохнув, он произнес: — Напиток чрезвычайно странный. Но и чрезвычайно приятный и бодрящий. А какого мнения вы о своем?

Микс отхлебнул:

— А! Будь я проклят, если знаю эту марку! Но на вкус бесподобный, хоть и грубоват. Неважно, какого он происхождения, но это — настоящее вино, из сортовых. Может, оно из тех, что выжимали из своего винограда древние вавилоняне. А может, египетского происхождения или малайского. Или же это раннее японское сакэ — рисовая водка. Интересно, а у ацтеков водилось вино? В общем, не знаю, но с ног свалить оно может, хотя на вкус довольно отвратительно, и вместе с тем в нем что-то есть.

Ну а текила — это очищенный спирт, и получают его из сока столетника или, как его еще называют, агавы. Ну, за интернациональное братство, и чтобы никакой дискриминации иностранного алкоголя, и за ваше здоровье!

— Правильно, правильно!

Покончив с содержимым своего изобильника, Стаффорд приказал принести бочонок с лишайниковым напитком. Его основой являлся спирт, получаемый путем перегонки из сине-зеленого лишайника, который растет лишь на отвесных скалах. Этот спирт разбавляли затем водой, а для вкуса настаивали на сухих, истолченных в порошок виноградных листьях. Опрокинув в себя сразу полчарки, Стаффорд проговорил:

— Хотелось бы мне знать, почему люди Крамера так жаждут убить вас, что даже осмелились зайти в мои воды?

Не торопясь и тщательно подбирая слова, Микс начал свой рассказ. Время от времени Стаффорд кивал офицеру, чтобы тот подливал Миксу. Микс прекрасно понимал, что его щедрость исходит не только из гостеприимности. Если бы стараниями Стаффорда его гость достаточно захмелел, то он — если вдруг окажется шпионом — мог бы ненароком что-нибудь сболтнуть из того, что должен был бы держать за зубами. Однако Миксу было еще далеко до того состояния, когда развязываются языки. Кроме того, ему скрывать нечего. Ну разве что самую малость.

— С какого времени начать рассказывать?

Стаффорд засмеялся, и в его глазах, постепенно наливавшихся кровью, заплясали веселые искорки.

— С нынешнего. Земную жизнь можете опустить. А для начала сосредоточьтесь на своей первой встрече с Крамером.

— Ну что ж. Я начал свои странствия вниз по Реке еще со Дня Всех Душ — так иногда называют день, когда обитателей Земли стали впервые воскрешать из мертвых. Хотя я родился в Америке в 1880 году нашей эры и умер в 1940-м, меня почему-то не воскресили среди народа моей эпохи и страны. Я вдруг обнаружил себя на территории, занятой поляками из пятнадцатого века. На той стороне Реки жили американские индейцы-пигмеи — ну, что-то в этом роде. До этого я даже не подозревал, что такие вообще существуют, хотя у индейского племени чероки есть легенды о них. Я знаю, потому что и сам немного чероки.

Это была ложь, которую когда-то породила киностудия, чтобы сделать его популярным. Но он так часто повторял эту байку, что и сам почти поверил в нее. А попользоваться иной раз прежней рекламной выдумкой вовсе не повредит.

Стаффорд рыгнул.

— Я сразу подумал, как увидел вас, — заметил он, — что в вас есть что-то от краснокожего.

— Мой дедушка был вождем чероки, — сказал Микс. Он всей душой надеялся, что его голландские предки из Пенсильвании, а также английские и ирландские простят его. — Как бы там ни было, но долго у поляков я не задержался. Я хотел очутиться в таком месте, где смог бы понимать язык. И я, отряхнув прах с моих ног, отправился в путь, как тупоумная мартышка.

Стаффорд засмеялся и сказал:

— Как вы забавно выразились!

— Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, что в этом мире нет ни лошадей, ни каких-либо других животных, за исключением человека, земляных червей и рыб. Поэтому я смастерил себе лодку. И принялся искать людей из моего времени в надежде, что повстречаю тех, кого когда-то знал. Или тех, кто слышал обо мне. В своей жизни я пользовался некоторой известностью: меня знали миллионы. Впрочем, об этом сейчас ни к чему. Я прикинул, что если людей разместили вдоль Реки в соответствии с тем временем, когда они родились — правда, с многочисленными исключениями, и один из них я, — то люди двадцать первого века должны жить неподалеку от устья Реки. Что, как я выяснил, вовсе необязательно. Итак, со мной были еще с десяток мужчин и женщин, и мы плыли по течению с попутным ветром… сейчас прикинем… э-э, около пяти лет. Время от времени мы делали остановки и сходили на берег, чтобы отдохнуть или поработать.

— Поработать?

— В качестве наемников. Нам давали отличные сигареты, выпивку, хорошую пищу. Взамен мы приходили людям на выручку — тем, которые, что и говорить, позарез нуждались в ней и у которых были уважительные причины. Большинству моих мужчин — да и некоторых женщин — пришлось немало повоевать на Земле. Так что кое-какой опыт имелся. Я, например, окончил военный институт в Виргинии…

Снова киношная уловка.

— О Виргинии я слышал, — произнес Стаффорд. — Но…

Тому Миксу пришлось прервать свое повествование, чтобы поинтересоваться, насколько Стаффорд сведущ в истории со времен своей смерти. Англичанин ответил, что получил некоторые сведения от одного странствующего албанца, который умер в 1901 году, и перса, который умер в 1897 году. Правда, он не очень-то доверял их сведениям. Оба являлись мусульманами, и поэтому соотнести их календарь с христианским было довольно сложно. К тому же ни один из них не знал как следует мировой истории. Один даже высказался, что американские колонии добились независимости только после войны. Верить ему или нет, Стаффорд не знал. Ведь это же нелепо.

— Канада осталась лояльна, — заметил Микс. — Вижу, что мне еще о многом надо вам рассказать. Я принимал участие в испано-американской войне, в восстании боксеров, в филиппинском мятеже, а также в войне буров. Я расскажу о них позже.

Ни в одном из этих сражений Микс не участвовал, да и какая, черт возьми, разница? Во всяком случае, он бы непременно повоевал, если бы ему представилась такая возможность. Он дезертировал из кавалерии США, где по второму разу отбывал контракт, потому что ему хотелось попасть на передовую, а проклятые штабники не пустили его.

— Пару раз нас брали в плен рабовладельцы, когда мы высаживались на берег, хотя внешне он казался вполне мирным. Нам везло, и мы убегали, но однажды настал час, когда из всей нашей первоначальной группы остался я один, остальные либо сами оставили нас, потому что им надоело скитаться, либо были убиты. Мою прелестную египтяночку, дочь фараона… ее, увы, тоже убили!

В действительности Мириам была дочерью какого-то каирского лавочника и родилась в восемнадцатом веке. Но Микс был ковбоем, а ковбои всегда любили слегка приврать. Ну, может, чуть больше. Во всяком случае, можно сказать — если образно выражаться, — что она была дочерью фараона. А в этом мире, как и в предыдущем, значение имели не сами факты, а то, что люди подавали за факты.

— Может, я встречусь с ней когда-нибудь, — произнес Микс. — И с другими тоже. Ведь их с таким же успехом могли вновь воскресить где-нибудь в низовьях или верховьях Реки. Помолчав, он продолжил: — Но вот что странно. Среди тех миллионов, а может, миллиардов лиц, которые я видел во время плавания, я не увидел ни одного знакомого мне по Земле.

— Я тут как-то познакомился с одним философом, который подсчитал, что вдоль Реки может разместиться по меньшей мере тридцать пять миллиардов человек, — сказал Стаффорд.

Микс кивнул:

— Ничего удивительного. Но можно подумать, что за пять лет лишь один… что ж, когда-нибудь этому все равно суждено случиться. Итак, я построил свое последнее судно год назад за пять тысяч миль отсюда и набрал новую команду. Поначалу у нас все шло как по маслу, пока мы не остановились у одного скалистого островка, чтобы поесть. Какое-то время мы не пользовались своими ведрами, так как слышали, что люди здесь чрезвычайно злобные. Но нам надоело питаться одной лишь рыбой, бамбуковыми побегами и желудевым хлебом из наших запасов. К тому же у нас кончились сигареты, а что до выпивки, так мы уже счет дням потеряли, когда пили в последний раз. Мы тосковали без этих прелестей жизни. Поэтому мы рискнули сойти на берег и пропали. Нас привели прямо к местной шишке, самому Крамеру жирному, уродливому субъекту из Германии пятнадцатого века.

Как и большинство чокнутых — прошу прощения, если среди вас есть такие, — он не примирился с фактом, что этот мир ничего общего не имеет с той загробной жизнью, которую он себе представлял. На Земле он был важной птицей — священником и инквизитором. Он сжег на костре после пыток черт знает сколько мужчин, женщин и детей к вящей славе Господней.

Сидевший подле Микса Иешуа что-то пробормотал, и Микс на минуту умолк. Он вовсе не был уверен, что в своем рассказе не зашел слишком далеко.

Хотя ничего такого, на его взгляд, не произошло, Стаффорд и его люди могут оказаться такими же ненормальными, как и Крамер, — по-своему, конечно. Во время своего земного существования большинство жителей семнадцатого века были непоколебимы в своих религиозных убеждениях. Обнаружив себя в таком странном месте, как это, не похожем ни на небо, ни на ад, они пережили настоящий шок. Некоторые не оправились от него до сих пор. Нашлись и такие, кто сумел приспособиться к новой среде обитания — и настолько успешно, что отбросили свою прежнюю религию и стали искать истину. Но очень многие, такие, как Крамер, по-своему истолковали окружающую их обстановку. Крамер, например, стоял на том, что этот мир является чистилищем. Он был потрясен, обнаружив здесь не только христиан, но и язычников. Он настойчиво утверждал, что учения церкви были ложно поняты на Земле. Священники, вдохновляемые сатаной, умышленно преподносили эти учения таким образом, чтобы извратить их. Но зато теперь он ясно видит, где Истина.

А вот тем, кто не видит ее, как он, надо показать. Крамеровские методы открывать людям глаза не отличались от его земных — колесо и огонь.

Когда Миксу рассказали об этом, он не стал спорить по поводу теории Крамера. Наоборот, изображая восторг, он принялся с жаром предлагать свои услуги. Смерть его не страшила, потому что он знал, что будет воскрешен через двадцать четыре часа где-нибудь в другом месте рядом с Рекой. Но он вовсе не хотел, чтобы его колесовали, а потом сожгли.

И он стал дожидаться удобной минуты, чтобы убежать.

Как-то вечером Крамер захватил группу людей, когда те сошли с корабля на берег. Микс пожалел пленников, поскольку сам был свидетелем крамеровских способов менять направление мыслей человека. Однако он ничем помочь им не мог. Если они настолько глупы, что отказываются притворяться, будто согласны с Крамером, то пусть страдают.

— Но вот из-за этого человека, Иешуа, я потерял покой, сказал Микс. — Во-первых, он был слишком похож на меня. Видеть, как он горит, было бы равносильно тому, как если бы я видел в пламени самого себя. Более того, ему даже не дали возможности сказать «да» или «нет». Крамер спросил его, не еврей ли он. Иешуа ответил, что был им на Земле, но сейчас у него нет религии.

На это Крамер ответил, что даст Иешуа возможность обратиться, то есть уверовать, как он, Крамер. Он, конечно, соврал, но этому сладкоречивому недоумку всегда надо выискивать себе оправдания каждой гадости, которую он делает. Он уверил, что дает христианам и язычникам возможность избежать огня — но только не евреям. Это они распяли Христа и должны за это поплатиться. Кроме того, еврею доверять нельзя. Он обязательно соврет, чтобы спасти свою шкуру.

Весь экипаж шлюпки и ее пассажиры были обречены, потому что все они были евреями. Крамер поинтересовался, куда они держат путь, и Иешуа ответил, что присматривают место, где никто и никогда не слышал о евреях. Крамер сказал, что такого места не существует и что Бог отыщет их повсюду, куда бы они ни отправились. Иешуа вспылил и обозвал Крамера лицемером и антихристом. Крамер так рассвирепел, что сам ад позавидовал бы, и пообещал Иешуа, что тот умрет не так быстро, как остальные.

Ну а потом меня едва не бросили в тюрьму вместе с ними. Крамер заметил, что мы с Иешуа похожи друг на друга как две капли воды. Он спросил меня, не солгал ли я ему, когда говорил, что я не еврей. Иначе как тогда получилось, что меня не отличить от еврея, если я не еврей? До этого Крамер, ясно, и не думал, что я смахиваю на еврея, которым я на самом деле не являюсь. Если бы я был посмуглее, то смог бы сойти за одного из моих предков чероки.

И хотя пот с меня лил градом — да так, что стекал мне на ноги, — я улыбнулся и сказал, что все как раз наоборот. Иешуа похож на меня, потому что смахивает на нееврея. Чтобы отвести от себя подозрения, я решил воспользоваться одним его язвительным высказыванием. Я напомнил Крамеру его же слова о том, что еврейки известны своим распутством. Так что, возможно, Иешуа, сам не зная того, — наполовину не-еврей.

Крамер, брызгая слюной, разразился своим мерзким утробным смехом. Это у него манера такая: ржет, пока слюни изо рта не потекут. И он сказал мне, что я прав. Но я-то понимал, что дни мои сочтены. Рано или поздно он все равно вернется к мысли о моей внешности и решит, что я соврал. К черту все, подумал я, сегодня же ночью я убегу.

Но Иешуа не выходил у меня из головы. И я решил не просто сбежать, подобно дворняжке с поджатым хвостом. Я решил, что напоследок насолю Крамеру так, чтобы он надолго запомнил меня и каждый раз, как он подумает обо мне, его свиное пузо разносило бы в один большой чирей и чтоб он помучил его как следует. В ту ночь — как раз тогда начался дождь — я убил топором обоих часовых и открыл ворота крепости. Но кто-то проснулся и поднял тревогу. Мы бросились к моему паруснику, но были вынуждены пробиваться к нему с боем. Прорваться удалось только нам троим — Иешуа, Битнайе и мне. Крамер послал за нами вдогонку своих людей. Очевидно, он приказал им не возвращаться без наших голов. Они не собирались так просто отказаться от нас.

— Бог настолько благ, что подарил нам вечную молодость в этом прекрасном мире, — произнес Стаффорд. — Мы избавлены от нужды, голода, тяжелой работы и болезней. Точнее — наверное, избавлены. Однако люди, подобные Крамеру, хотят превратить этот чудесный Эдемский сад в ад. Почему? Я не знаю. В один прекрасный день — и он не за горами — он пойдет на нас войной, как уже сделал с народом, живущим на севере от его территории в ее первоначальных границах. Если вы пожелаете помочь нам сражаться с ним, то добро пожаловать!

— Я ненавижу этого кровавого дьявола! — воскликнул Микс. — Я мог бы порассказать вам такое… впрочем, вы, должно быть, и без меня знаете…

— Я был очевидцем многих жестокостей и несправедливостей на Земле, — сказал Стаффорд, — и должен признаться, к моему величайшему стыду, что не только не протестовал, но даже поощрял их. Я думал, что для поддержания закона, порядка и религии нужны пытки и преследования. Однако часто мне было не по себе. Поэтому, очутившись в этом новом мире, я твердо решил начать жизнь заново. Что было правильно и необходимо на Земле, не обязательно должно быть таким же здесь.

— Вы — необыкновенный человек, — проговорил Микс. Большинство продолжают думать точно так же, как думали на Земле. Но мне кажется, что Мир Реки постепенно меняет многих.