Арма была дочерью рабыни — северянки и местного жителя, колесного мастера. Когда ей было пять лет, ее родители умерли от чумы. Девочку отправили в Загоны, и ее вырастила сестра матери. Когда Арме было пятнадцать, ее красота привлекла внимание герцога, и он пристроил ее во дворец. Там она родила герцогу двух сыновей, которым теперь было одиннадцать и десять лет. Детей у нее тогда забрали, и они росли при доме герцога, как свободные и балованные слуги.

Через несколько лет после возникновения этой любовной связи герцог женился на нынешней герцогине, и ревность супруги вынудила герцога избавиться от Армы. Она была отправлена обратно в Загоны. Возможно, герцог не слишком печалился, расставаясь с нею, потому что жить с Армой было все равно что жить рядом с ураганом, а герцог слишком ценил мир и покой.

Потом, согласно местным обычаям, герцог рекомендовал ее одному заезжему принцу. Принц не спешил возвращаться на родину, потому что там его ненавидело слишком много народу, и герцог хотел сделать ему подарок. Но тут он превысил свою власть. Рабы тоже имели определенные права. Женщину, которая родила ребенка свободному человеку, нельзя было продать без ее согласия — тем более в другой город. Арма уезжать не пожелала, и опечаленный принц отбыл домой, оставив после себя «подарочек на память».

Капитан корабля купил Арму, но закон опять пришел ей на помощь. Он не мог просто так увезти ее из этой страны, а она снова отказалась уезжать. К этому времени Арма уже завела собственное дело — рабам позволялось владеть имуществом, а у некоторых даже были собственные рабы, — и она знала, что двое ее сыновей от герцога еще окажутся значительной ценностью, когда подрастут и снова отправятся к нему.

Храмовый скульптор использовал Арму в качестве модели для грандиозной скульптуры богини плодородия, и не без причины. Арма была великолепна — высокая женщина с длинными каштановыми волосами, безукоризненной кожей, большими карими глазами, с губами, алыми и сочными, словно вишня, с грудью, в которой не нашел бы изъяна ни ребенок, ни любовник, с пышными формами и поразительно тонкой талией, на которой не отразились роды. Ее длинные ноги произвели бы впечатление даже на Земле, а на фоне здешних приземистых, ширококостных женщин смотрелись просто потрясающе.

Арме было присуще нечто большее, чем обычная красота. От нее исходило некое излучение, действовавшее на мужчин, как хороший удар по голове. Грину она иногда казалась воплощением некой необузданной силы — возможно даже стихийного бедствия.

Бывали моменты, когда Грин гордился, что Арма избрала его своим мужчиной, в то время как он был всего лишь только что привезенным рабом, едва способным связать несколько слов на здешнем совершенно беспорядочном агглютинативном языке. Но бывали и такие моменты, когда Алан чувствовал, что этой женщины для него слишком много, и таких моментов становилось чем дальше, тем больше. Кроме того, при виде дочки Грина начинали терзать угрызения совести, потому что он любил своего ребенка и страшился того момента, когда будет вынужден покинуть его. Что же касается расставания с Армой — тут Грин в своих чувствах уверен не был. Бесспорно Арма заставляла его сердце биться сильнее, но точно такое же действие оказывало доброе вино или удар в челюсть.

Алан выбрался из экипажа, приказал рикше подождать и со словами — «Здравствуй, моя сладкая», поцеловал Арму. Он всегда был рад, что Арма — рабыня, потому что рабыням не полагалось носить кольцо в носу. Когда Грин целовался с герцогиней, кольцо здорово действовало ему на нервы. Зуни отказывалась снимать его, потому что оно было признаком ее высокого социального положения, а рабу следовало всегда помнить свое место. Для герцогини считалось вполне приличным взять в любовники раба, но не свободного человека — а Зуни никогда не делала ничего, что расходилось бы с приличиями.

Ответный поцелуй Армы был страстным, но к этой страсти примешивалось негодование.

— Ты меня не проведешь! — заявила она. — Ты собрался проехать мимо. Поцелуй детей! Это как понимать? Я что, тебе уже надоела? Ты мне наплел, что согласился на предложение герцогини, потому что от этого зависело твое продвижение по службе и что ты боялся, будто если ты ей откажешь, она захочет тебя убить. Ну что ж, я тебе поверила — наполовину поверила. Но я перестану тебе верить, если ты будешь проскальзывать мимо, даже не заглянув ко мне. Что это значит? Ты мужчина или кто? Ты что, боишься встретиться лицом к лицу с женщиной? И не тряси головой. Лжец несчастный! Не забудь поцеловать Гризкветра — ты же знаешь, что он впечатлительный мальчик и просто обожает тебя — и перестань нести эту чушь, что в твоей стране взрослые мужчины не целуют мальчиков его возраста. Ты не у себя в стране — что за странный, бесчувственный народ там живет! — и даже если у вас это не принято, ты что, не можешь преодолеть свои предрассудки и быть поласковее к ребенку? Пойдем же домой, и я принесу немного превосходного чалоузмского вина — его несколько дней назад доставили из погреба...

— А что у тебя в погребе делает корабль? — спросил Грин и засмеялся. — Ради всех богов, Арма, я знаю, что мы с тобой уже два дня не виделись, но не старайся речи, предназначенные на два дня, высказать за десять минут — особенно твои речи. И перестань меня ругать — здесь же дети. Ты же знаешь, что это плохо на них сказывается. Они могут перенять твое презрительное отношение к главе семьи.

— Мое отношение презрительное? Да я целую землю, по которой ты ходишь! Я постоянно им твержу, какой ты замечательный человек, хотя это станет довольно трудно, если ты будешь так себя вести — они сами увидят правду. Однако...

Существовал лишь один способ управиться с Армой — кричать еще громче ее и действовать еще решительнее. Это было нелегко, особенно когда Грин был настолько уставшим, а Арма и не подумала бы поддаваться. Проблема заключалась в том, что она не чувствовала ни малейшего уважения к мужчине, которого могла заставить молчать, так что для того, чтобы господствовать над Армой, совершенно необходимо было ее перекричать.

Грин хорошенько сжал Арму в объятиях, так, что оказавшийся между ними младенец заверещал. Когда Арма принялась успокаивать ребенка, Алан начал рассказывать ей о событиях во дворце.

Она слушала молча — ну разве что время от времени вставляла вопросы и требовала подробностей. Алан рассказывал о таких вещах, о которых еще два года назад ни за что не стал бы упоминать при детях. Но общество рабов, откровенное до бесстыдства, избавило его от подобной сдержанности.

Они вошли в дом Армы, прошли через ее приемную, где работали шестеро писарей и секретарей, через собственно жилую часть и пришли на кухню.

Арма позвонила в колокольчик и приказала Инзах, хорошенькой миниатюрной блондинке, сходить в погреб и принести кварту чалоузмского вина. Один из писарей просунул голову в дверь и сообщил, что хозяйку хочет видеть господин Шешиарвренти, казначей с андунанаргского судна, по вопросу о редких птицах, которых она у него заказала несколько месяцев назад, и что он отказывается иметь дело с кем-либо, кроме самой хозяйки.

— Пускай малость поостынет, — сказала Арма. Писарь булькнул и исчез.

Грин взял на руки Пакси, их дочку, и принялся играть с ней, пока Арма наливала ему вина.

— Так долго продолжаться не может, — сказала Арма. — Я люблю тебя, а ты не оказываешь мне внимания, к какому я привыкла. Ты должен найти какой-нибудь предлог, чтобы порвать с герцогиней. Я — женщина сильная, и мне нужно много любви. Я хочу, чтобы ты был здесь.

Грин понимал, что ничего не потеряет, согласившись с Армой, поскольку он все равно намеревается в самое ближайшее время отсюда исчезнуть.

— Ты права, — сказал он. — Я поговорю с ней сразу же, как только придумаю убедительный повод. — Алан потер шею, словно чувствуя прикосновение топора палача. — Но он должен быть действительно убедительным.

Арма просияла от счастья. Она подняла свой бокал и произнесла:

— За герцогиню — чтоб ее демоны побрали.

— Тебе стоит быть поосторожнее, говоря такое при детях. Ты же знаешь, что, если они случайно повторят это при ком-нибудь и это дойдет до герцогини, тебя сожгут при первой же охоте на ведьм.

— Мои дети никогда не проговорятся! — фыркнула Арма. — Они слишком умны для этого — все в мать. Они знают, когда надо держать язык за зубами.

Грин осушил свой бокал и встал:

— Мне пора идти.

— Ты придешь домой сегодня ночью? Неужели герцогиня не пропускает ни одной ночи за неделю?

— Ни единой. И вечером я тоже не смогу заглянуть домой, потому что я должен встретиться с купцом Мираном в Доме Равенства. Сама понимаешь — дела.

— Я-то понимаю! А ты будешь мяться, оттягивать дело по разным причинам, и пройдет не один год, прежде чем ты...

— Если это затянется, я умру через полгода, — сказал Грин. — Я устал!!! Мне надо поспать.

Арма немедленно перешла от гнева к сочувствию:

— Бедненький ты мой! Почему бы тебе не плюнуть на эту встречу и не поспать здесь, пока не придет время возвращаться в замок? Я отправлю к Мирану гонца и передам, что ты заболел.

— Нет, там есть кое-что, чего мне нипочем нельзя упускать.

— А что это?

— Если я расскажу тебе или еще кому-нибудь, то могу сглазить.

— И что же это может быть? — возмущенно спросила Арма, снова возвращаясь к ярости. — Могу поспорить, речь идет о женщине!

— Знаешь, мне не до новых женщин. Мне бы с теми, что есть, разобраться! Нет, просто Миран поклялся мне всеми своими богами, что будет помалкивать, и я, конечно, тоже не собираюсь нарушать клятву.

— Знаю я, что ты думаешь о наших богах, — сказала Арма. — Ладно, иди себе! Но я тебя предупреждаю, я — женщина нетерпеливая. Даю тебе неделю на то, чтобы разобраться с герцогиней, а потом я сама возьмусь за дело.

— Этого не понадобится, — сказал Грин.

Он поцеловал Арму и детей и ушел, поздравив себя с тем, что ему удалось надолго нейтрализовать Арму. Если в течение недели он не осуществит свой план, он так или иначе погиб. Ему надо выбраться из города и пробраться через Ксардимур, несмотря на то что по заросшим густыми травами равнинам бродят стаи диких собак, человекоядных степных котов, людей — каннибалов и еще Бог весть кого.