В каждом городе и каждом селении Империи существовал свой Дом Равенства, в чьих стенах стирались все различия. Грин не знал о происхождении этого обычая, но признавал его ценность — здесь можно было спустить пар, избавившись от груза социальных обязанностей, давивших на каждый класс. Здесь рабы, во внешнем мире не смевшие открыть рот, могли в лицо обругать своего хозяина и уйти совершенно безнаказанно. Конечно, ничто не мешало хозяину отплатить рабу той же монетой — раб, входя сюда, тоже отказывался от всех своих законных прав. Насилие не то чтобы совсем здесь не встречалось, но до него дело доходило редко. Теоретически кровь, пролитая в этих стенах, не влекла за собой наказания. Но убийца должен был помнить, что, хотя полиция и не станет обращать на него внимания, ему придется иметь дело с кем-нибудь из родственников убитого. В Домах Равенства находил свое начало и конец не один случай кровной вражды.

После вечерней трапезы Грин извинился, сказав, что ему надо поговорить с Мираном о закупке некоторых эсторианских пряностей. Кроме того, купец упоминал, что во время своего последнего путешествия слыхал о группе эсторианских охотников, отправившихся за редкой и необычайно красивой птицей джетслен, и что когда купец вернется, он сможет изыскать способ приобрести ее. Зуни засияла — возможность приобрести птицу джетслен привлекала ее даже больше, чем возможность досадить мужу. Она благосклонно дала Грину позволение уйти.

Грин покинул обеденный зал, внутренне ликуя, но сохраняя кислую мину, долженствующую выражать печаль, которую причиняет ему разлука с герцогиней. Покинул он зал не очень грациозно, потому что Альзо выбрал этот момент, чтобы улечься именно у Алана на дороге. Грин отшатнулся, споткнулся и упал прямиком на огромного мастифа, который яростно зарычал, затрясся от негодования и обнажил клыки с явным намерением разорвать Грина в клочья. Землянин не пытался встать, потому что не желал давать Альзо законный повод броситься на него. Вместо этого он тоже оскалился и зарычал в ответ. Зал взорвался от хохота, и герцог, из выпученных глаз которого текли слезы, встал и, пошатываясь, подошел к тому месту, где эти двое стояли друг против друга, каждый на четырех конечностях. Герцог ухватил Альзо за шипастый ошейник и оттащил пса прочь, приказав Грину убираться подобру-поздорову.

Грин подавил вспышку гнева, поблагодарил герцога и удалился. Еще раз поклявшись себе, что придет день — и он голыми руками разорвет эту тварь на куски, землянин отправился в Дом Равенства. Пока Грин ехал на рикше, он едва успел успокоиться.

Большая главная комната с ее трехъярусным потолком была в эту ночь забита. Мужчины в длинных вечерних килтах и женщины в масках толпились вокруг столов, за которыми велись азартные игры, вокруг стоек и подмостков. Немалая толпа собралась вокруг подмостков, на которых назревала драка между двумя торговцами пшеницей, не нашедшими общего языка в деловом споре. Но больше всего народу сгрудилось, чтобы посмотреть на состязание мужа и жены. У мужа левая рука была привязана к телу, а жена была вооружена дубинкой — таким образом, их шансы были примерно равны, и теперь они ожидали сигнала начинать. Мужчина не рисковал в этой потасовке ничем большим, чем несколькими ссадинами на голове или синяками на руках. Если ему удастся отобрать дубинку у жены, он имеет право поступить с ней (с женой, а не с дубинкой), как ему заблагорассудится. Но если она сломает ему руку, он окажется целиком в зависимости от ее милосердия.

Грин обошел подмостки стороной — от подобного варварства ему становилось дурно. Он поискал взглядом Мирана и в конце концов обнаружил его играющим в кости с еще одним капитаном. На товарище Мирана был красный тюрбан и черная одежда, указывающая на его принадлежность к клану Аксукан. Он проиграл, и теперь передавал Мирану шесть иквогров — немалая сумма даже для преуспевающего торговца.

Миран взял Грина за руку, чего он никогда не сделал бы за пределами Дома, и повел его в занавешенную кабинку, где они могли доверительно побеседовать. Они посостязались с Грином в выпивке, Грин проиграл, и Миран приказал принести большой кувшин чалоузмского вина.

— Надо брать все самое лучшее, если за тебя платит кто-то другой, — весело сказал Миран. — Ну ладно, развлечения — это замечательно, но я здесь по делу. Итак, изложи, наконец, свое предложение.

— Сперва я хочу, чтобы ты торжественно поклялся никому не рассказывать того, что услышишь в этой кабинке. Во-вторых, поклянись, что если ты отвергнешь мою идею, то не возьмешься потом за нее сам, без меня. И, в-третьих, если ты примешь это предложение, то не будешь потом пытаться убить меня или избавиться от меня и прикарманить прибыль.

Миран явно озадачился, но при слове "прибыль" складки на лице разгладились, сменившись радостным выражением.

Купец потянулся за огромным кошельком, который он носил, перебросив через плечо, и извлек из него небольшую золотую статуэтку божка — покровителя клана Эффеникан. Миран возложил правую руку на уродливую голову божка, поднял левую и произнес:

— Я клянусь перед Засеффуканкварном, что я выполню все высказанные тобой сейчас пожелания. Да поразят меня вши, проказа, дурная болезнь и удар молнии, если я нарушу эту свою торжественную клятву.

Удовлетворившись этим, Грин сказал:

— Прежде всего я хочу, чтобы ты устроил так, чтобы я был на борту твоего парусника, когда ты отправишься в Эсторию.

Миран поперхнулся вином и закашлялся. Грин постучал его по спине:

— Я не прошу, чтобы ты отвез меня обратно. Моя идея состоит не в этом. Ты намеревался взять большой груз сушеной рыбы, поскольку религия эсторианцев требует, чтобы они ели эту рыбу за каждой трапезой, а во время их многочисленных праздников она вообще расходится в огромном количестве.

— Верно, верно. Знаешь, я никогда не мог понять, с чего это вдруг они поклоняются богине — рыбе. Они же живут в пяти тысячах миль от моря, и нет никаких доказательств, что хоть один из них когда-нибудь возле моря бывал. И тем не менее им обязательно требуется морская рыба — рыба из соседнего озера их не устраивает.

— В Ксардимуре много тайн. Впрочем, нас они не касаются. Но знаешь ли ты, что Эсторианская Книга Богов считает, что свежая, только что убитая и сразу же приготовленная рыба обладает гораздо большей ритуальной силой, чем сушеная? Тем не менее они все-таки покупают сушеную рыбу, которую привозят ваши корабли. Представляешь, какую цену они дадут за свежую морскую рыбу?

Миран потер руки:

— Да, действительно, это заставляет задуматься...

Грин в общих чертах изложил свою идею. Миран был ошеломлен. Не дерзостью или необычностью плана, а тем, как это такая очевидная идея до сих пор не пришла никому в голову. Он так об этом и сказал.

Грин допил вино и произнес:

— Я думаю, что люди говорили то же самое при виде первого колеса, первой лодки или первой стрелы. Да, это очевидно, но пока что никто до этого не додумался.

— Дай-ка я уточню, — сказал Миран. — Ты хочешь, чтобы я купил караван повозок, поставил на них баки с водой, и в этих баках привез океанскую рыбу прямо сюда? Потом баки вместе с содержимым поднимаются на борт моего корабля и при помощи специальных рам — или, возможно, углублений — устанавливаются на средней палубе, так? Кроме того, ты расскажешь мне, как узнать точный состав морской воды, чтобы продать этот состав эсторианцам, и тогда они сами смогут держать живую рыбу в своих баках.

— Именно так.

— Хм-ммм, — Миран потер толстым, унизанным кольцами пальцем свой крючковатый нос и квадратное украшение в нем. Пристальный взгляд его единственного бледно-голубого глаза был прикован к Грину. На месте второго глаза была белая повязка, скрывающая пустую глазницу — все, что осталось после попадания пули, выпущенной из вингского мушкета. — До того момента когда я могу отплыть отсюда, добраться до Эстории и вернуться обратно до наступления сезона дождей, остается всего четыре недели. Этого едва-едва хватит на то, чтобы сделать баки, переправить их на побережье, наполнить рыбой и доставить обратно. Тем временем я могу заняться переделкой палубы. Если мои люди будут работать днем и ночью, мы можем успеть.

— Конечно, это довольно рискованное предложение. Ты не сможешь удержать монополию на эту идею, разве что на время первого путешествия. Люди примутся болтать, и другие капитаны услышат об этом.

— Знаю. Не учи эффениканина, как выпивать яйца. Но что, если рыба передохнет?

Грин пожал плечами и развел руками:

— Это возможно. Ты берешься за очень рискованную игру. Но каждое путешествие в Ксардимур — рискованная игра, разве не так? Много ли кораблей возвращается обратно? Многие ли могут похвастаться, как ты, что на их счету сорок удачных плаваний?

— Немногие, — признал Миран.

Он откинулся на спинку кресла и задумался, сжимая в руках кубок с вином. Его единственный глаз, почти спрятанный за складками жира, буравил Грина. Землянин старался напустить на себя невозмутимый вид, хотя сердце его бешено колотилось, и ему лишь с трудом удавалось дышать ровно.

— Ты просишь очень многого, — в конце концов сказал Миран. — Если герцог узнает, что я согласился помочь бежать ценному рабу, меня казнят самым утонченным способом, а клан Эффеникан может потерять все права на плавание на кораблях и оказаться изгнанным в дикие холмы. Или им придется превратиться в пиратов. А это, несмотря на все досужие россказни, которые ты мог слышать, не очень прибыльная профессия.

— Ты произведешь фурор в Эстории.

— Это так, но я думаю о том, что сделает герцогиня, когда узнает, что ты бежал из страны! Ох, ох, ох!

— Нет никаких причин, по которым мое исчезновение могли бы связать с тобой. Каждый день из порта отплывает не меньше дюжины кораблей. А из того, что обо мне известно, она скорее подумает, что я отправился через холмы к океану. Или просто ушел в холмы — так часто делают беглые рабы.

— Да, но мне-то придется вернуться в Тропат. А члены моего клана, хоть и держат язык за зубами, когда трезвые, тем не менее, я вынужден признать, не дураки выпить. И кто-нибудь наверняка проболтается в таверне.

— Я покрашу волосы в черный цвет, коротко постригусь, как человек из племени Тзатлам, и наймусь к вам.

— Ты забываешь, что для того, чтобы стать членом экипажа моего корабля, надо принадлежать к нашему клану.

— Гм. Ну ладно, а как насчет приема в клан?

— Что — насчет приема? Я не могу об этом и заикнуться, если ты не сделаешь что-нибудь эффектное и приносящее выгоду всему клану. Постой! Ты играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте?

— А как же, я — неплохой арфист, — быстро соврал Грин. — Когда я играю, то даже голодный степной кот подползет к моим ногам и станет нежно лизать мне пальцы.

— Превосходно! Только вот насчет нежности — всем известно, что степные коты считают человеческие пальцы лучшим лакомством и прежде всего отъедают именно их, даже раньше, чем глаза. Но звучит хорошо. Значит, эти четыре недели ты занимаешься своими делами, а потом, здоров ты будешь или болен, мы отплываем в неделю Дуба, в день Неба, в час Жаворонка, — в самое благоприятное время...