В желтоватом свете сумерек мерно покачивалась на волнах «Королева Виктория». Вода вспенивалась серебристыми барашками, небо на горизонте уже темнело, становясь из голубого пурпурным. Воздух был столь прозрачен и чист, что Морган увидел, как красный краешек солнца исчез за горизонтом, прочертив багровую дорожку на волнах. И небо, и водная гладь переливались разными оттенками синего, рдели предзакатные облака. На корабле зажигались огни, прозвучал сигнал к ужину. И «Королева Виктория» впервые за это странствие воспрянула духом.

Рано или поздно это должно было произойти. Пассажиры поднялись со своих кресел и посмотрели друг на друга. Они нервно улыбались, жалея, что ни с кем не познакомились.

Под звуки оркестра они предвкушали, как увидят широкие просторы Европы и фонарики в ветвях деревьев на улицах Парижа. По палубам пронеслись вздохи восторга, как при выходе на сцену популярного артиста. Затем по двое и по трое пассажиры потянулись в бар.

Перед тем как окончательно стемнело, корабль поразил всплеск активности. Прелестница с раскосыми глазами, ехавшая в Париж за разводом, достала из багажа свое самое обольстительное вечернее платье. Даже юной школьной учительнице, плывшей в Англию, чтобы увидеть Озерный край, захотелось сегодня принарядиться. Романтические увлечения вспыхивали по всему кораблю, как огоньки. Сразу две или три компании затеяли игру в бридж, а пианино в баре наконец-то проснулось от забытья. В кают-компании царил гомон. Леди щеголяли драгоценностями, восхищенные кавалеры изучали винную карту, а оркестр в первый раз звучал вдохновенно.

Морган – уставший, в дурном настроении и не переодетый к ужину – в сопровождении двоих своих компаньонов вошел в кают-компанию и понял, что вечер, похоже, затянется и столь скучную и спокойную «Королеву Викторию» ждет грандиозная вечеринка.

Самому Моргану было не до веселья. После четырех часов расспросов он и сам почти убедился, что девушки с древнегреческим профилем никогда не существовало. Ее не было на корабле, и (пока все указывало именно на это) она даже не поднималась на борт. От всего услышанного Моргану стало не по себе.

Никто ее не знал. Никто не помнил, чтобы она появлялась на палубе. Морган воспользовался предлогом Пегги, заявив, что ищет таланты для концерта. Отчаиваясь все больше, в какой-то момент разговора он признавал, что ищет загадочную незнакомку. На некоторых пассажиров, и так испуганных неожиданной просьбой, его расспросы произвели не лучшее впечатление. Особенно непросто прошел разговор с четырьмя пассажирами: лордом Стартоном, одним служившим в Индии полковником, его страдавшей от морской болезни супругой и бостонской активисткой организации «Дочери американской революции», путешествовавшей с многочисленной родней. Эти четверо вытолкали посетителей из своих кают прежде, чем Морган вообще успел что-либо сказать. Даже капитан Валвик, привыкший ничего не принимать близко к сердцу, был возмущен подобным поведением.

А вот помощь миссис Перригорд действительно оказалась неоценимой. Хотя она, должно быть, осознавала, что Морган не все ей рассказал о целях этого опроса, женщина оставалась невозмутима, даже, можно сказать, горела энтузиазмом и желанием помочь. Она упрощала задачу Моргана способом, которым писатель восхищался, хотя и не мог воспроизвести. Когда гордая мамаша начинала долгое повествование о том, что ее дочурка Франс девяти лет от роду научилась играть на скрипке «Рождественскую песнь» всего лишь после шести уроков или как профессор Е. Л. Кропоткин предрекал ей большое будущее в качестве исполнительницы, миссис Перригорд произносила «Не ду-умаю, что нам следует тратить ваше вре-емя» столь холодно, что это останавливало излияния даже самых словоохотливых. Это была, без сомнения, выдающаяся способность, но она не особенно подбадривала Моргана в эти долгие часы разговоров. Он устал и проголодался, ему было жарко, и под конец опроса писатель выработал стойкую ненависть ко всей человеческой расе.

Миссис Перригорд же не унывала, напротив, она заявила, что опрос пассажиров доставил ей огромное удовольствие. Все это время она многословно болтала с Морганом, периодически беря его за руку. Более того, она даже воспылала приязнью к шкиперу Валвику, в его присутствии театральным шепотом сообщив Моргану, что он «столь све-еж и неиспорчен». Впрочем, по мнению весьма раздраженного ее словами шкипера, такая характеристика более подошла бы рыбе. Еще одним загадочным обстоятельством оказалось поведение Уоррена, которого друзья зашли проведать перед ужином.

Было уже темно, но юноша не стал включать в камере свет. Уоррен лежал на койке, отвернувшись лицом к стене, будто спал. В одной руке он сжимал книгу, заложив пальцем страницу, на которой остановился. Парень глубоко дышал.

– Эй! – свистнул Морган. – Курт! Просыпайся! Слушай…

Уоррен не пошевелился. Моргана охватили смутные подозрения, но затем он разглядел бутылку виски, которая была лишь слегка почата, – Курт не мог быть пьян.

– Бе-едный юноша! – пробормотала миссис Перригорд.

Матрос, чьей обязанностью было охранять Уоррена, учтиво поднялся со своего стула и объяснил, что джентльмен весь день так себя ведет – должно быть, устал.

– Мне это не нрафится, – покачал головой Валвик. – Ахой! – прорычал он, постучав по прутьям. – Ахой!

Фигура слегка пошевелилась. Во мраке камеры Уоррен приподнял голову, со зловещим выражением лица приложил к губам палец, прошипел: «Тсс!» – махнул рукой, чтобы они шли прочь, и снова улегся на койку.

И они пошли прочь. Что бы это все ни значило, предвкушение еды и выпивки вытеснило данный эпизод из памяти Моргана. Запахи, витающие в кают-компании, заставляли его сердце биться чаще. Генри вдохнул полной грудью. Но за столом капитана никого не было – даже доктора Кайла. Пустые стулья зловеще выделялись среди толпы. Морган уставился на них.

– Вы должны-ы, – говорила тем временем миссис Перригорд, – вы просто обя-азаны присоединиться к нашему столику сегодня. Что бы ни беспоко-оило вас, мистер Морган, я настаиваю, чтобы вы выбросили это из головы. Иде-емте! – Она растянула губы в загадочной улыбке Моны Лизы, ведя своих озадаченных гостей через комнату. – Мой му-уж, как вы знаете, мистер Морган, человек весьма экстраординарных принципов, но я, с друго-ой стороны…

Она вновь улыбнулась.

А затем миссис Перригорд заказала шампанское.

Отведав супа, Морган почувствовал, как в его теле разливается приятное тепло. Вкусив рыбы, он понял, что высказывание «человек человеку волк» не всегда истинно, и воспрянул духом. Съев примерно половину нежнейшего стейка, он наконец расслабился. Стейк примирил его с миром своей хрустящей корочкой и розоватой мякотью; над блюдом вился дымок, жареный картофель, поданный как гарнир к мясу, таял во рту. Тихо что-то наигрывал оркестр, люди вокруг лучились беззаботной радостью. Жизнь наконец перестала казаться горой немытой посуды, заиграв новыми красками. Кают-компанию заливал теплый свет, шампанское кружило голову. Капитан Валвик блаженно закатил глаза, произнеся «М-м-м…» А когда стейк исчез, а на его месте возникло загадочного цвета мороженое и горячий черный кофе, Моргана переполнило острое ощущение счастья. Он прислушался к голосам людей вокруг. В голове шумело шампанское, заставлявшее его улыбаться миссис Перригорд и шкиперу и отбивать ногой ритм, когда оркестр неосторожно принялся играть мелодию Гилберта и Салливана[76].

– Та-ти-та-та-та-ти-та-та-та-ри… – напевал Генри Морган, кивая головой в такт. – Чик-чирик, чик-чирик, чик-чирик.

Он улыбнулся, и миссис Перригорд просияла в ответ.

– Фот скаши мне, птенец, мошет пыть, ты турак? – пробасил капитан Валвик, задумчиво опуская голову.

– Иль вино-ой всему съеденный утром червяк? – нежно пропела миссис Перригорд, захихикав.

И все трое, захваченные порывом вдохновения, хором пропели:

– Головой покачав, он ответил мне вмиг: чик-чирик, чик-чирик, чик-чирик.

– Ох, зна-аете ли, – голос миссис Перригорд звучал громче, чем обычно, а ее лицо раскраснелось, – нам вообще не сле-едует так шуметь, правда? О боже! Хе-хе-хе! Закажем еще буты-ылку? – улыбнулась она.

– Еще как сакашем! – прогремел капитан Валвик. – Са мой штшет. Стюарт! – Хлопнула пробка, сопровождаемая легким дымком из горлышка бутылки, и все подняли бокалы. – У меня есть тост…

– Ох, нет, мне определе-енно не следует пить! – Миссис Перригорд прижала руку к груди. – Представьте только! Что поду-умает мой дорогой Лесли? Но если вы, господа, столь возмути-ительно настаиваете, то… Хе-хе-хе! Поднимем же бокалы!

– Я хочу сказать, – решительно изрек Морган, – что первым делом следует выпить за миссис Перригорд, шкипер. Она лучший человек в мире, шкипер, и пусть кто-нибудь только попробует отрицать это. Она помогла нам и не задавала вопросов. Я предлагаю…

Он говорил довольно громко, но его в любом случае никто не слышал. В кают-компании сейчас все общались примерно таким же образом, кроме разве что одного-двух сухарей, взиравших на все это с удивлением. Они не понимали, и не поняли бы до самой смерти, того духа, что порой гальванической искрой оживляет океанские лайнеры без всякой на то видимой причины. То и дело общий гомон прорезал смех всех сортов: хихиканье, гогот, сдавленные смешки… Хлопали пробки, и стюарды бегали взад-вперед. Курение в кают-компании было запрещено, но вот уже потянулся к потолку первый дымок. Оркестр оглушительно грянул мотив «Мы, пензансские пираты. Нынче пьем пиратский ром»[77], затем дирижер подошел к перилам балкончика, поклонился под гром аплодисментов, отошел назад, и оркестр заиграл следующую мелодию.

Сияли драгоценности, люди, незнакомые друг с другом, подходили к чужим столикам, представлялись, обсуждали совместные планы на будущее, жестикулировали, спорили о том, стоит ли остаться здесь или направиться в бар.

Генри Морган заказал третью бутылку шампанского.

– Ох, нет, пра-авда, хватит! – воскликнула мисс Перригорд с показной тревогой, все еще говоря громче, чем нужно. – Не на-адо! Вы определе-енно два возмути-ительных человека! Ужа-асно, как вы пользуетесь расположением бедной, слабой женщины, которая… – Бульк-бульк-бульк. – Очень вку-усное шампанское, не правда ли? Которая соверше-енно беззащитна. Злодеи, знайте, я буду совсем, совсем пьяна-а. И это будет ужа-асно, правда? – Она восторженно рассмеялась. – Просто ужасно будет, когда опьянею, кошма-арно, чудовищно и…

– Йа хочу скасать, – провозгласил капитан Валвик, треснув рукой по столу, – што шампанское ф порятке. Я нитшего протиф шампанского не имею. Но это не напиток тля мушчин. От него не растут фолосы на крути. Мы хотим пить «Роп Рой». Фот што фам скашу. Кокта мы поконтшим с этой путылкой, мы пойтем в пар, фосьмем «Роп Роя» и сятем играть ф покер…

– О, не на-адо быть столь ужасно, ужасно формальным, – беззаботно заявила миссис Перригорд. – Генри. Вот! Я сказа-ала это, не правда ли? О божечки! Теперь вы все, наверное, думаете, что я, – бульк-бульк-бульк, – что я ужа-асна, да? Но мне нужно обсудить с вами так много веще-ей, знаете ли…

– Привет! – раздался новый голос.

Морган виновато поднял голову и увидел Пегги Гленн в зеленом вечернем платье, которое было несколько помятым. Девушка спускалась по лестнице, глядя на них с миссис Перригорд. Ее губы изогнулись в ангельской улыбке, и что-то в ней, пока она двигалась сквозь затянутую дымом кают-компанию, привлекло внимание Моргана, даже невзирая на гудящее в голове шампанское. Миссис Перригорд обернулась.

– О, дорога-ая моя! – воскликнула она с неожиданной громкой радостью. – О! Как чуде-есно, просто чудесно! О, идите, иди-ите скорее сюда! Чудесно, что вы так роско-ошно выглядите после всех тех ужа-асных вещей, которые с вами приключились прошлым вечером! И…

– Дорогая! – восторженно закричала в ответ Пегги.

– Пегги… – сказал Морган, оглядев девушку внимательно. – Пегги… ты… пьяна.

– Хооо! – Пегги вскинула руку вверх. Ее глаза сияли.

– Пегги, но почему ты пьяна?

– А почему нет? – резонно возразила Пегги.

– Что ж, – великодушно согласился Морган, – выпей еще. Налей ей шампанского, шкипер. После всех этих криков и воплей сегодня…

– Чьих это криков и воплей?

– Твоих. Это ты кричала и вопила сегодня о том, что Курта заперли в темном узилище с крысами и…

– Ненавижу его! – яростно провозгласила Пегги. Она напряглась, в глазах у девушки блеснули слезы. – Ненавижу его и презираю, вот так. Не хочу даже имени его слышать больше, никогда больше, никогда, никогда, никогда! Налейте мне.

– О боже мой! – Морган вздрогнул. – Ну теперь-то что?

– О-о, как же я ненавижу его! Даже сло́ва мне не сказал, этот г… гадкий… т… тип! – У Пегги задрожали губы. – Не упоминай его имени, Хэнк. Я напьюсь в совершеннейший хлам, вот что я сделаю, и тогда-то я ему покажу, о да, и надеюсь, крысы там сожрут его к тому же. А я принесла ему большую корзину фруктов, а он лежал и притворялся, что спит, вот что он делал. И я сказала «Ладно!» и пошла наверх, а там я встретила Лесли… мистера Перригорда… и он сказал, не хочу ли я послушать его речь? А я сказала «да», если он не против того, что я буду пить, а он сказал, что не притрагивается к спиртному, но не против, если я выпью, и мы вроде как пошли к нему в каюту…

– Выпейте еще, миссис Перригорд… Синтия! – вскричал Морган, пытаясь сгладить возможную неловкость. – Давайте все выпьем!

– Но Ге-енри! – Миссис Перригорд широко распахнула глаза. – Мне кажется, это замеча-ательно. Правда. И о-очень смешно, знаете ли, потому что мой дорогой Лесли все время только и де-елает, что говорит, так что бедная де-евушка, должно быть, ужа-асно разочарована.

Бульк, бульк, бульк… Миссис Перригорд опять приложилась к бокалу.

– Мне нрафится смотреть, как расфлекается молотешь… – с довольным видом заметил капитан Валвик.

– Как мог Курт так себя повести, когда все было так мило и все готово для представления, и я проследила за тем, чтобы дядюшка Жюль оставался трезвым! А это, знаете ли, было непросто. – Пегги шмыгала носом, едва сдерживая слезы. – Потому что четыре раза я ловила его, когда он пытался удрать за стаканом этого ужасного джина. – При мысли об ужасном джине слезы едва не хлынули у нее из глаз, но девушка сумела сохранить лицо. – В общем, я наконец убедила его не пить и все было в порядке, в полном порядке. Он спустился в кают-компанию и поужинал, и все хорошо…

– Твой дядюшка Жюль… – в повисшей тишине медленно произнес Морган, – спустился ужинать… куда?

– Ну, сюда же! И…

– Нет, не спустился, – сказал Морган.

Пегги резко оглянулась. Медленно она осмотрела кают-компанию дюйм за дюймом. Ее глаза блестели от слез, рот приоткрылся. В заполонившем комнату табачном дыму царил хаос, разобрать что-либо было сложно, но дядюшка Жюль тут определенно отсутствовал. Пегги замерла, а затем села за столик и разразилась рыданиями.

– Ладно! – Морган вскочил на ноги. – Идемте, шкипер! У нас еще шанс предотвратить катастрофу, если будем действовать быстро. Он наверняка в баре… Как долго он там, Пегги?

– Т… три чет… верти чаааа…. Хныыыыык… – всхлипнула Пегги, закрывая глаза ладонями. – И всего час до… до… хныыыык… О, з… зачем вооб… ще придум… мали эту у… ужасную вещь… П… почему вообще л… люди пьют?

– Как много он может выпить за три четверти часа?

– Г… галлоны… – ответила Пегги. – Хныыыык!

– Боже м… мой, – всхлипнула миссис Перригорд, чьи глаза тоже уже начали наполняться слезами. – Неужели вы хотите сказа-ать, что этот cher[78] мсье Фортинбрасс там… ик… там напи-ился? О боже, этот ужа-асный, чудовищный, пьяный…

– Лети, лети, – прогремел капитан Валвик, стукнув ладонью по столу. – Не фремя для истерик, кофорю фам. Мистер Моркан, посапоться оп отной, а я о трукой. Тафайте…

Морган взял за руку миссис Перригорд, а капитан – Пегги, и они принялись продираться сквозь жаждущую продолжения банкета толпу, которая сейчас устремилась вверх, пытаясь попасть в бар до корабельного концерта. Бар, и без того переполненный и шумный, совсем выбил Моргана из колеи. Каждый из них троих к этому времени выпил ровно по бутылке шампанского, и, хотя Морган производил впечатление человека, наименее подверженного эффекту данного напитка, нельзя было отрицать, что упомянутый напиток все же оказал на него определенное воздействие. К примеру, Моргану казалось, что у него нет ног, а туловище летит по воздуху, словно он призрак, а чем больше обе леди убивались по бедному, ударившемуся в загул дядюшке Жюлю, тем больше это обстоятельство казалось Моргану чертовски забавным. С другой стороны, его мозг, казалось, воспринимал все куда четче, чем обычно, – звуки, образы, цвета, голоса. Все выглядело необычайно ярко и ясно. Он кожей ощущал жару, табачный дым и пары алкоголя. Он видел, как раскрасневшаяся от духоты толпа кружит вокруг кожаных кресел под вращающимися лопастями вентиляторов и пастельного цвета потолком. Видел, как играет свет в мозаичных стеклах окон, слышал, как кто-то бренчит на пианино. Старый добрый бар! Такой замечательный бар!

– Итем! – сказал капитан Валвик. – Посатим лети са столик и пройтемся тут. Тшерт потери, йа и сам хотшу посмотреть этот спектакль марионеток! Тафай! Натшнем со стены и опойтем фокрук. Фитишь еко? Йа еко што-то не фишу.

Морган его тоже не видел. Он видел только стюардов в белых пиджаках, проходящих сквозь толпу с подносами. Но в данном случае пройти сквозь толпу было не так-то просто. Они дважды обошли комнату, но не обнаружили и следа дядюшки Жюля.

– Думаю, все в порядке, – заявил Морган, вытирая лоб платком, когда они вернулись к двери, ведущей на палубу В. – Наверное, он пошел проверить кукол перед выступлением. Все в порядке. В конце концов, с ним все в порядке и…

– Когда на гор-род ляжет тень, – раздался позади него замогильный голос, – и кончится базар-рный день, и пр-родавцы бегу-ут, задвинув… засовом двер-ри магазинов[79]. Неплохо, неплохо… – Его тон сменился на обычный. – Добр-рого вечер-ра вам, мистер-р Мор-рган!

Морган резко обернулся. Из ниши в углу ему приветливо махал рукой доктор Оливер Харрисон Кайл, сидящий там в одиночестве. На его лице застыло мечтательное выражение блаженства. Когда он читал стихотворение, его рука была вытянута вперед, а глаза прикрыты, но сейчас он отринул свойственный декламаторам стихов пафос.

На столе доктора громоздилось множество стаканов, когда-то полнившихся божественным нектаром. Фактически, доктор Кайл был пьян в хлам.

– Когда во тьме покинул центр-р, – провозгласил доктор Кайл, жестом выразив всю любовь к родным краям, – излюбленного гор-родка… Да! Пр-рисядьте, мистер-р Мор-рган. Эти стр-роки, знаете ли, пр-ринадлежат величайшему шотландскому поэту Р-роберту Бер-рнсу. Поговор-рим за стаканчиком виски, а? Но был он, к счастью, погр-ружен в р-рассказ, котор-рый начал Джон.

– Простите, сэр, – сказал Морган. – Боюсь, не могу задержаться, но, вероятно, вы можете нам помочь. Мы ищем француза по имени Фортинбрасс. Низенький, коренастый… Вы его не видели?

– Ах… – задумался доктор, а затем покачал головой. – Истинный жер-ребец, мистер-р Мор-рган, но скачки ему не выигр-рать. Возможно, мне следовало указать ему, что, прогар-рцевав мимо меня и взяв шесть пр-репятствий, он несколько сбился с пути к финишу. Вы сможете найти его там. – Он указал пальцем в угол.

Дядюшка Жюль обнаружился за диваном. Он спал, и улыбка младенца расплывалась на его румяном лице. Пегги и миссис Перригорд прибыли как раз в тот момент, когда Морган со шкипером пытались привести его в чувство.

– Быстрее! – Пегги сглотнула. – Так я и знала! Встаньте вокруг, чтобы никто его не увидел. Дверь позади вас… Давайте вынесем его и спустим вниз.

– Сможем ли мы вообще разбудить его? – с сомнением спросил Морган. – Он выглядит…

– Быстрее! Не спорь! Вы никому об этом не расскажете, правда, доктор Кайл? – спросила она. – К тому времени, как поднимется занавес, он будет на ногах. Пожалуйста, не говорите никому. Никто и не догадается.

Доктор галантно принес уверения в том, что ее тайна в безопасности. Он посетовал на привычки некоторых людей употреблять чрезмерное количество алкоголя и предложил помощь в деле перемещения дядюшки Жюля, но Валвик и Морган смогли справиться с этим заданием сами. Им удалось избежать внимания стюардов на всем пути следования по палубе. Пегги, вытирая слезы, металась взад-вперед.

– Не в его каюту, в гримерку у заднего входа в концертный зал! Ох, осторожнее! Осторожнее! Куда запропастился Абдул? Почему Абдул не проследил за ним? Абдул будет в ярости – у него жуткий нрав… Ох, если мы не приведем его в чувство, некому будет произносить монолог в прологе, а Абдулу придется все делать самому. Он, наверное, не сможет… Слышите? Люди уже потянулись в зал…

Они добрались до коридора на правой стороне палубы С, и Пегги провела их в темный проход. Он оканчивался дверью, выходящей на лестницу. Рядом обнаружилась еще одна дверь, которая вела в просторную каюту. Пегги включила свет. Со стороны лестницы слышался гомон – похоже, там затеяли какую-то игру дети. Морган, тяжело дыша, помог Валвику уложить кукловода, столь же тяжелого, как и одна из его марионеток, на диван. Голова дядюшки Жюля перевалилась на другую сторону, он присвистнул, пробормотал «Magnifique!»[80] и, грустно улыбаясь, захрапел.

Пегги, одновременно всхлипывая и ругаясь, ринулась к ящику в углу каюты. Как заметил Морган, каюта была полностью обставлена как гримерная. В ней висели три великолепных костюма с заостренными шлемами, мечами, скимитарами, кольчугами и украшенными стеклянными драгоценностями плащами. В воздухе пахло пудрой, на столике лежали накладные усы разных видов, парики, крем для лица, разнообразный грим, клей, косметика и косметические карандаши разных оттенков. Морган полной грудью вдохнул аромат театра – ему тут нравилось. Пегги вынула из ящика большую коробку с пищевой содой.

– Не полутшится, – уверенно заявил капитан Валвик, угрюмо глядя на дядюшку Жюля. – Йа пофитал пьяных на сфоем феку, и я кофорю фам…

– Получится! – вскричала Пегги. – Миссис Перригорд, прошу, пожалуйста, перестаньте плакать и налейте стакан воды. Воды, кто-нибудь! Один раз в Нэшвилле, когда он был в таком же состоянии, я вернула его к жизни. Теперь, если кто-нибудь…

– О, бедня-ажка… – Миссис Перригорд, плача, погладила дядюшку Жюля по лбу.

Его храп тут же взвился раскатистым крещендо, и кукловод перевалился на другой бок.

– Поднимите! – взвыла Пегги. – Держите его – усадите его, капитан! Держите его голову. Вот так. Теперь пощекочите его. Да, пощекочите. – Она бросила соду в стакан и подошла к дядюшке, с отвращением вдыхая источаемый им аромат джина, смешавшийся с запахом грима. – Ох, ну и где Абдул? Абдул знает, как это делается. Держите его, пощекочите его немного.

– Хр-р-р-р. – Дядюшка Жюль взвился в воздух, как пойманный дельфин. На его лице проступило раздраженное выражение.

– Viens, mon oncle! – успокаивающе прошептала Пегги. Она и сама неуверенно держалась на ногах, глаза были затуманены, но на лице застыла решимость. – Ah, mon pauvre enfant! Mon pauvre petit gosse! Viens, alors…[81]

Рauvre enfant[82], казалось, начал замечать что-то из происходящего. Не открывая глаз, дядюшка Жюль поднялся и сел. Его рука протянулась к стакану, взяла его, а затем швырнула в переборку напротив. Послышался звон разбившегося стекла. После этого дядюшка Жюль вновь упал на диван и мирно захрапел.

В дверь постучали.

Пегги едва сдержала крик, отпрыгнув.

– Мистер Перригорд! – простонала она. – Нет, быть не может! Если он об этом узнает, нам конец. Он ненавидит пьянство, он напишет об этом в газеты. Абдул! Может, это Абдул. Теперь ему придется всем заняться. Он должен…

– Это, – вдруг сказал капитан Валвик, – отшень странный стук. Слушайте!

Все уставились на него, а у Моргана возникло весьма нехорошее предчувствие. Это и правда был какой-то сложный стук, долгий и частый, будто тайный шифр масонской ложи. Валвик пошел к двери, чтобы открыть ее, но тут она таинственным образом принялась открываться сама по себе, да не просто так, а словно бы рывками.

– Пссст! – раздалось из коридора.

В комнату, сначала осторожно заглянув внутрь, проник не кто иной, как мистер Кертис Уоррен. Его одежда пребывала в беспорядке, пиджак был порван, а фланелевая рубашка перепачкана машинной смазкой. Волосы топорщились, да и на лице были видны кое-какие следы повреждений. Но вид у него при этом был сияющий. Осторожно закрыв за собой дверь, он гордо оглядел присутствующих.

Прежде чем все смогли отойти от шока, ужаса и остолбенения, Уоррен торжествующе расхохотался.

Затем он сунул руку в карман и выбросил ее вперед. В его ладони, поблескивая на золотой цепочке, лежал изумрудный слон.

– Я вернул его! – торжествующе провозгласил Уоррен.