– Не знаю, как так вышло, – беспечно продолжил Стартон. – Да мне и не важно. Он снова у меня. Я знаю, что не вы его вернули. Ха! Нашел его прямо здесь, лежащим на столе. – Он постучал по столешнице пальцем. – Полчаса назад. Никого не видел, никого не слышал. Подвеска просто там лежала. Кто-то вошел сюда и вернул его. Вот ваша расписка, капитан. Больше я вам этого слона не отдам.
Виконт посмотрел на лица присутствующих и снова залился скрипучим смехом. Расписка, затрепетав в воздухе, упала к ногам Уистлера.
Морган едва слышал его. Он дошел до черты, когда каждая очередная неожиданность буквально причиняла ему боль. Уставившись на кивающую и ухмыляющуюся голову мандарина, он слышал, как Уистлер бормочет что-то в ответ, как виконт убеждает его, что никаких неприятностей не последует.
– …выяснить, кто его украл? – услышал Морган конец разговора. – Ну, если хотите, займитесь этим. Я не стану вас останавливать. Я получил драгоценность обратно, и это все, что для меня важно. Не собираюсь никого обвинять. Ха! Исков на мой век еще хватит. Пусть бедняки живут. К чему беспокоиться? Не удивлюсь, если его украли по ошибке, а затем вернули. Не важно. Все, выметайтесь. Выметайтесь!
Виконт замахал на них руками, будто призрак, потрясая изумрудом на цепочке. Все вышли в коридор, и за их спинами грохнула дверь. Стоя в коридоре палубы В, они переглянулись.
– Вы были правы, капитан, – согласился Морган, после того как выслушал обескураженные комментарии Уистлера. – Хотя я на вашем месте высказался бы порезче. Но вопросы все еще остаются. Кто, как и почему совершил подобное?
Едва капитан Уистлер пришел в себя и вытер лицо платком, он просиял. У него был вид христианского мученика, который готов был принять смерть за веру на арене и вдруг увидел перед собой не зловещий облик Нерона Агенобарба[70], а самого святого Петра во главе небесного духового оркестра. Капитан подобрался. Его лицо просветлело. Он схватил свою расписку, порвал ее в мелкие клочки и разбросал их во все стороны. На его обветренном лице проступила благостная улыбка.
– Друзья мои, – сказал он, обняв Пегги и Моргана за плечи, – я не знаю, кто вернул этого чертова слона, и мне плевать. Кто бы это ни был, он оказал мне услугу, которую Гектор Уистлер не забудет. Я все ему прощу, я даже прощу ему… – Его лицо на мгновение помрачнело. – Это. Да, даже тот предательский удар исподтишка. Если старику Стартону нет дела… Друзья мои, завтра вечером, в наш последний вечер в море капитан даст обед. Друзья мои, это будет такой обед, какого еще не было во всех морях со времен Френсиса Дрейка. Шампанское польется рекой, а все леди будут в корсажах. И это, друзья мои, напомнило мне кое о чем. Мне кажется – я говорю, кажется, – что у меня в ящике припрятана бутылка «Пола Роджера» 1915 года. Если вы соблаговолите пойти со мной и воспользоваться гостеприимством старого морского пса…
– Но подождите, капитан, – сказал Морган. – Мы избавились едва ли от десятой части неприятностей. Да даже и не десятой. Есть еще такая мелочь, как убийство…
– Убийство? – хмыкнул старый морской пес. – Какое еще убийство, парень?
Чудны пути твои, психология.
– Но, капитан Уистлер! – вскричала Пегги. – Эта бедная девушка… в каюте, рядом с каютой Курта… Эта ужасная бритва…
– Ах, да, дорогая моя, – благостно согласился капитан. – Да, конечно. Эта ваша небольшая шутка. Конечно. Да. Ха-ха-ха!
– Но…
– Дорогая моя, – лучась добротой, продолжил капитан, – послушайте. Послушайте совет от старого моряка, который годится вам в отцы. Сначала, девушка, мне нравилась эта ваша искорка. Да, у меня могла быть дочь, похожая на вас, если бы миссис У. не скончалась двадцать лет назад, упокой Господь ее душу. Это случилось на юго-западной оконечности мыса Хаттерас, помню… Но вам это будет неинтересно. Так вот, дам вам мой совет, дорогая. Когда происходит убийство, как подсказывает мне мой опыт, обычно есть покойник, – с неопровержимой логикой заметил капитан Уистлер. – А когда у нас есть покойник, он не дышит свежим воздухом на палубе. Все пассажиры на месте, нет никаких жалоб, как обычно происходит в случае убийства. Так что бросьте – пока нет жалоб, я свободный человек. Только между нами – может, вас самих кто-то разыграл?
– Но вы обещали, капитан, что будете сотрудничать и поможете нам и…
– Так я и сделаю, мисс Гленн, – сердечно сказал Уистлер, потрепав девушку по плечу. – Вы двое – и старый Кашалот тоже, если захочет, – можете свободно ходить по кораблю, опрашивать кого хотите и говорить, что это я вас попросил… Кстати, мне выпустить вашего бедного друга из камеры? Нет? Ну, помните, что я предложил. Я скажу вам, что я сделаю. Отправлю ему корзину фруктов с моими наилучшими пожеланиями, а на ужин прикажу подать петуха по особому рецепту. А, каково? А когда послезавтра мы прибудем в Лондон, я позабочусь, чтобы он получил помощь лучшего психиатра…
Капитан осекся.
– Да, – воспользовавшись возможностью, встрял Морган. – И это напоминает нам о докторе Кайле, не так ли? Не то чтобы я верил, будто он Слепой Цирюльник, но мы ведь получили радиограмму от комиссара полиции, и факт остается фактом, во что бы нам ни хотелось верить: на борту опасный преступник.
– Хм! – сказал Уистлер. – Хм! Возможно. В любом случае меня проинструктировали не предпринимать никаких действий, верно? И чем больше я, черт возьми, об этом думаю, – оживляясь, заявил он, – тем больше убеждаюсь, что произошла ошибка. Почему? Скажу вам. Потому что опасный преступник не крадет драгоценность стоимостью в пятьдесят тысяч фунтов для того, чтобы затем вернуть ее, правильно? Разрази меня гром! Если бы лорд Стартон не сказал, что изумруд ему вернули, пока юный Уоррен был на гауптвахте, я бы решил, что это проделки его больного разума. Но теперь я знаю, что юный Уоррен тут ни при чем…
– Хвала Богу, – вставил Морган.
– В любом случае, – продолжил Уистлер, и снова его голос прозвучал крайне добродушно, – думаю, все кончено. Полагаю, произошла ошибка и на корабле нет никакого вора. Хотя… ммм… если бы мне удалось схватить знаменитого бандита до того, как прибудет детектив из Нью-Йорка, это конечно пошло бы на пользу репутации «Грин стар». Но я думаю, что истории конец. Так что почему бы нам не выпить по стаканчику «Пола Роджера», а? Нет? Ну, тогда доброго дня вам, доброго дня!
Радостно отсалютовав, он направился прочь, прежде чем его ошарашенные союзники успели его остановить. Засунув большие пальцы в карманы, он, покачивая плечами, насвистывал себе под нос популярный мотивчик на слова Винсента Бене. Его лицо сияло улыбкой.
Когда он ушел, Пегги обвела всех безнадежным взглядом.
– Хэнк, – сказала она, – ничего не выйдет. Мы не можем бороться с Провидением. Давай бросим все это. Пойдем в бар и напьемся.
– Нет, – мрачно возразил Морган. – Нет, не бросим, имею в виду. Хотя пара стаканчиков нам не повредит, прежде чем мы перероем эту лодку сверху донизу. Кстати, а почему кругом так тихо? – Он огляделся. – Все ушли на обед, да? Мы пропустили обед, а я даже не услышал сигнала. Не важно, можем перехватить в баре по сэндвичу. Идемте. Мы должны с этим разобраться. Девочка моя, из-за этого изумруда все окончательно запуталось! Что, по-твоему, произошло?
– Ой, да ну его, этот изумруд. – Девушка вздорно шмыгнула носиком. – Кому вообще есть дело до этого дурацкого старого изумруда? Если тебе так хочется, мы разузнаем про ту девушку. Но, Хэнк, честно говоря, мне начинает казаться, что мы ошиблись. Хм! Наверняка она была какой-нибудь потаскушкой.
– Она звала Курта, – напомнил ее компаньон, твердо намеренный не терять последнего союзника. – Значит, она что-то знала, правильно? Если ты хочешь помочь ему, то мы должны все выяснить. Наверное, это касается пленки, попомни мои слова, девочка! К тому же не забываешь ли ты еще кое о чем? Курт пообещал тому парню, Вудкоку, – дал ему слово, – мол, за сегодняшний день он докажет, что убийство произошло, а иначе ему придется заставлять старика Варпуса рекламировать средство от насекомых.
Пегги прижала руку ко лбу.
– О, я совсем забыла об этом отвратительном коротышке! Ох, Хэнк, это ужасно! Теперь, когда я думаю о том, как бедняга Курт сидит в камере, за решеткой, опустив голову в ладони… – Она всхлипнула, вздохнула, и в глазах у нее заблестели слезы. – О, это ужасно, ужасно, ужасно!
– Боже, Пегги! Не плачь! – сказал Морган, отчаянно всплеснув руками. Он огляделся, чтобы убедиться, не подслушивают ли их. – Понимаешь, я и не думал, что тебе от этого так горько. Слушай! Прекрати хныкать, ладно? Все будет хорошо. Слышала, что сказал шкипер? Мы спустимся и вызволим его…
– О, я н…не х… хочу его выз…вызволять. – Пегги всхлипывала, вытирая платочком катящиеся из глаз слезы. Ее грудь тяжело вздымалась. – Он… Он… сразу… с… сделает что-нибудь глупое и… и его зап… пихнут обратно. Но, б… боже… когда я думаю… как он… там… бедненький… про… прозябааааеееет… в т-темном узилищееее… ыыыыыыыыыыыыы… – Пегги зашлась рыданиями.
Вот, дорогой читатель, подлинное испытание мужского духа: ее слезы катятся из глаз по какой-то причине, которую вы не можете постичь, и все, что вам остается, – похлопать ее по плечу, судорожно при этом пытаясь понять, что же не так. Морган принялся увещевать девушку – но это была ошибка. Он попытался указать на то, что Уоррена все же не в Бастилию заточили, где ему не дозволено видеть лучи солнца, и добавил, что юному маньяку, между прочим, там вполне удобно и что он еще и получит по-особенному приготовленного петуха на обед. Пегги возразила, что в подобных обстоятельствах у бедного юноши не будет аппетита. Она сказала, что жестоко со стороны Генри даже предполагать подобное, и вновь ударилась в слезы. После столь сокрушительного поражения Морган мог думать лишь о том, как бы добраться до бара и опрокинуть пару стаканчиков чего покрепче как можно скорее.
Ее слезы высохли лишь тогда, когда у девушки появилась новая причина для переживаний. И случилось это, едва они вошли в бар.
Бар (также именуемый комнатой для курения) был вместительным, обитым дубом помещением в дальнем конце палубы В, всегда полным табачного дыма и аромата спиртного. Столики стояли в нишах, окруженные кожаными диванчиками, и несколько электрических вентиляторов вращались под выкрашенным в пастельные тона потолком. Сейчас бар был пуст, в нем находился лишь один посетитель, сидящий за стойкой спиной ко вновь пришедшим. Сквозь окна с мозаичным стеклом струился солнечный свет, и лишь поскрипывание дерева и гул двигателей нарушали торжественную тишину.
Пегги увидела посетителя и замерла, а затем принялась подкрадываться к нему. Тот был человеком невысокого роста, коренастым, с лысиной на голове, обрамленной черными волосами. У него были крепкие руки и широкие плечи, как у профессионального борца. Мужчина как раз собирался поднести к губам стакан, когда вдруг замер, словно бы почуяв неладное. Но не успел он обернуться, как Пегги налетела на него.
– Ah! – патетически возопила она. Затем последовала театральная пауза. Девушка отшатнулась, точно не веря своим глазам. – Tiens, mon oncle! Qu’est‑ce que je vois? Ah, mon Dieu, qu’est‑ce que je vois, alors?[71]
Она скрестила руки на груди.
Мужчина виновато вздрогнул. Он повернулся и взглянул на племянницу поверх стакана. У него было красноватое лицо, большой рот и огромные, тронутые сединой завитые усы. Морган обратил внимание, что когда Пегги перешла на язык галлов, ее жестикуляция изменилась. Размахивая руками, она изливала на собеседника бурный поток непонятной Моргану речи. Девушка хлопнула в ладоши прямо под носом у мужчины.
– Eh bien, eh bien! Encore tu bois! Toujours tu bois! Ah, zut, alors! – В ее голосе послышались резкие нотки. – Tu m’a donne votre parole d’honneur, comme un soldat de la France! Et qu’est‑ce que je trouve? Un soldat de la France, hein! Non! – Она с отвращением отпрянула. – Je te vois en buvant le gin![72]
Несомненно, это был дядюшка Жюль. Судя по всему, он незаметно выскользнул из каюты, чтобы пропустить стаканчик, пока его не застукала племянница. Его лицо дрогнуло. Мужчина повел могучими плечами и развел руками в жесте, изображающем невообразимые муки.
– Mais, cherie! – тоскливо загудел он, протяжно, как пароходная сирена. – Mais, che‑e‑riii‑e! C’est un tres, tres, tres petit verre, tu sais! Regards‑toi, cherie! Regards! C’est une pauvre, miserable boule, tu sais. Je suis enrhume, cherie! – Он показательно закашлялся, прижимая руку к груди. – Et ce soir…[73]
– Tu parеes! Toi, – провозгласила она, устремляя на него указующий перст и четко произнося слова. – Toi, je t’appelle degoutant![74]
Похоже, эти слова подкосили дядюшку Жюля – он сразу помрачнел. Ему представили Моргана, который последовал за ними за столик и заказал два двойных виски и молоко с содовой – протесты дядюшки Жюля остались тщетными. Тот говорил, что никогда в жизни у него не было столь сильной простуды, неистово кашляя в подтверждение своих слов и утверждая, что если с этим ничего не сделать, то к пяти часам он не сможет говорить. Пегги возразила, напомнив дядюшке Жюлю долгую историю его простудных заболеваний, включая тот эпизод в Баффало, когда его пришлось везти в отель в тачке.
Дядюшка Жюль немного повеселел, когда принялся описывать приготовления к сегодняшнему представлению. Они, по его словам, продвигались безукоризненно. Ему предоставили троих носильщиков, которые позаботятся о восьмидесяти шести его марионетках (те квартировали в каюте рядом с его собственной, хотя у них, счастливчиков, не было морской болезни) и перенесут их вместе с сопутствующей машинерией[75] в концертный зал.
Костюмы для представления – тот, в котором он выступал в прологе, и два костюма статистов, французского и мавританского воинов, – сейчас гладили. Пианино и скрипку для звукового сопровождения поставили за кулисами театра, в который переоборудовали концертный зал – это великолепное помещение было расположено на палубе В, но лестница в гримерку спускалась на палубу С. Это напомнило дядюшке Жюлю, что, осматривая гримерку, они с Абдулом, его ассистентом, повстречали мсье и мадам Перригорд.
– Муж и жена, – восторженно рассказывал дядюшка Жюль, – весьма приятные, весьма образованные. У них каюта рядом. Слушай, дорогая моя! Это он писал те замечательные статьи, в которых я ни слова не понимаю. Но тем не менее я впечатлен! Да-да, дорогая моя. Мы определились с порядком проведения представления. Замечательно! Еще мы встретили доктора Кайла, шотландского врача, который будет читать стихи. Замечательно! Все уже устроено. Два университетских профессора согласились быть нашими воинами, мсье Фуриозо Кампозоцци и мсье Иван Сливович будут аккомпанировать мне на пианино и скрипке, играя камерную музыку, которой я не понимаю. Но, дорогая моя, какой триумф разума! Это будет великолепно! Я…
– Дорогой дядюшка, – Пегги сделала хороший глоток виски, – мне нужно поговорить с этим мсье. Иди в свою каюту и отдохни. Но послушай меня внимательно – ни капли в рот. Ни капли. Понятно?
Мсье Фортинбрасс побожился, что старый солдат Франции скорее перережет себе горло, чем нарушит обещание. Он одним героическим движением прикончил стакан молока с содовой и удалился из бара.
– Слушай, Хэнк, – сказала Пегги, переходя с языка Расина на человеческий. Ее глаза возбужденно блестели. – Глядя на то, как воодушевлен дядюшка, я вернула себе боевой настрой. Нужно, конечно, проследить, чтобы он оставался трезвым до представления, но это навело меня на мысль… Ты намерен опросить всех на корабле, повстречаться с каждым…
– Ни одного пассажира не пропущу! – мрачно подтвердил Морган. – Кроме людей, о которых мы точно знаем, что они на борту. Я возьму список пассажиров, возьму список членов экипажа у капитана и проверю всех, даже если у меня уйдет на это весь день. Потому что скрыть чье-то отсутствие от старпома было бы чертовски легко. «О нет, с ней все в порядке. О нет, простите, но ее здесь нет. Она прилегла, но я даю вам слово…» Пегги, эта девушка не растворилась в воздухе. Она где-то на корабле. И она реальна! Да мы ее сами видели, черт возьми! И я ее найду.
– Хорошо. Тогда я скажу, в чем будет состоять твой предлог.
– Предлог?
– Конечно, тебе нужен будет предлог, балда. Ты не можешь просто носиться по кораблю, после того как кого-то убили, и сеять панику, верно? Подумай, что скажет дорогой наш старик капитан Уистлер. Нужно все проделать так, чтобы не вызывать подозрений. И у меня есть отличная идея для этого. – Пегги улыбнулась и подмигнула, с довольным видом поведя плечами. – Договорись со своей зазнобушкой, нашей драгоценной миссис Перригорд…
Морган уставился на нее и уже собирался что-то сказать, однако вместо этого заказал еще пару виски.
– И все станет легче легкого. Ты ищешь добровольцев для выступления на корабельном концерте. Она за него ответственна. В этом случае ты сможешь со всеми говорить без подозрений.
Морган обдумал эту мысль.
– По правде говоря, еще со вчерашнего вечера я отношусь ко всем твоим идеям с крайней настороженностью. И в этой полным-полно слабых мест. Все будет хорошо лишь в том случае, если мне будут попадаться одни только застенчивые особы, которые боятся публичных выступлений. Но что, если кто-то согласится? Нет, лично я не против джазового певца-любителя или парочки швейцарских йодлеров, но не думаю, что это будет сочетаться с камерной музыкой. Во-первых, как мне убедить миссис Перригорд сопровождать меня? А во-вторых, как запихнуть их всех в концертную программу?
Пегги предположила довольно простой способ, прибегнув к еще более простым выражениям, на что Морган сурово возразил, что он женатый человек.
– Что ж, – вдохновенно сказала Пегги, – если уж ты такой моралист, то все еще проще. Скажи миссис Перригорд, что ты собираешь материал для своей новой книги и хотел бы посмотреть на реакции различных людей. На то, Как Они Реагируют На Просьбу о Публичном Выступлении… Ну не надо только такие рожи корчить! Она это проглотит. Едва ты предлагаешь посмотреть реакцию людей на что-нибудь безумное, чего еще никто не делал, как все эти высоколобые снобы тут же находят это элегантным. А потом ты возьмешь ее с собой, слегка загипнотизировав щенячьим взглядом. А что до добровольцев – пфф! Ты можешь им всем сказать, что они не подходят, едва посмотришь номера…
– Женщина, – Морган глубоко вздохнул, – от твоей манеры изъясняться у меня волосы дыбом встают. Я не буду гипнотизировать миссис Перригорд щенячьим взглядом, равно как и кого-либо другого. Теперь к вопросу о прослушивании: если ты думаешь, что я собираюсь сидеть и смотреть, как фокусники-любители разбивают в моей шляпе яйца и внимать какому-нибудь дикому сопрано, выводящему «Аве, Мария!», то ты, видать, набралась. Прошу тебя, прекрати пороть чушь. Мне и так пришлось за сегодня многое пережить.
– У тебя есть план получше?
– Кое в чем ты права, признаю, но…
– Вот и ладно. – Пегги, чьи щеки порозовели после ее триумфа и двух стаканов виски, закурила сигарету. – Я бы и сама проделала это с мистером Перригордом, но мне нужно помочь дяде. На мою долю выпадают все звуковые эффекты, знаешь ли, – лошади, и рог Роланда, и все прочее, так что мне нужно за сегодня все подготовить. Я постараюсь побыстрее, потому что мы должны найти эту пленку. Что я никак не могу взять в толк – это почему наш вор вернул изумруд, но не вернул… ну, я полагаю, что он не вернул пленку в каюту Курта, верно? Думаешь, надо проверить?
Морган отмахнулся.
– Разве ты не понимаешь, что это сделал не Цирюльник? Этому может быть только одно объяснение. Когда мы выбросили изумруд, он попал либо в каюту Перригордов, либо к доктору Кайлу. Очевидно, что один из них нашел его, поразмыслил, не оставить ли себе, но затем испугался и подкинул его Стартону. Но, черт возьми, я не могу в это поверить! Разве это похоже на Кайла? Нет. А если Кайл и правда замаскированный злоумышленник, то Слепой Цирюльник, как и сказал Уистлер, не стал бы возвращать изумруд. Таким образом, Кайла мы вычеркиваем, злоумышленник он или нет. Если он обычный врач, он не стал бы делать первого, а если вор – то второго. Что остается?
– Думаешь, что это сделала противная миссис Перригорд?
– Нет, не думаю. И на Лесли не похоже. Могу себе представить, как Лесли передает изумруд Стартону лично, с довольным видом, после чего разражается целой лекцией на тему ярких безделушек как свидетельства дурного вкуса, но… О! Гляди-ка, наш боец идет.
Прервавшись, Морган махнул рукой капитану Валвику, который как раз вошел в бар. Капитан тяжело дышал, его обветренное лицо выглядело еще более красным, чем обычно. Когда он лишь подходил к их столику, от него уже веяло «Роб Роем».
– Йа покофорил со Спарксом и с Ушасом Пермонтси, – заявил он, засопев, и присел за столик. – И у меня есть докасательстфа, што токтор Кайл не фор.
– Ты уверен?
– Та. Ушас Пермонтси поклястся котоф. Он котоф поклястся, што токтор Кайл фошел ф сфою каюту фчера фечером ф полофине десятоко и не выхотил до самоко сафтрака этим утром. Он снает, потому што слышал, што Кайл токтор, и растумыфал, не постутшаться ли к нему, штопы он фылетшил этот суп. Он не постутшал, потому што фспомнил, што Кайл – польшая шишка срети токтороф, еще и шивет на этой фашей снаменитой улице. Фот Ушас Пермонтси и испукался еко. Но он уферен.
Повисла тишина.
– Хэнк, – с сомнением в голосе протянула Пегги, – эта радиограмма из Нью-Йорка, в которой они с такой уверенностью сообщали… Может, произошла какая-то ужасная ошибка? Как такое вообще может быть? Едва нам кажется, будто мы что-то выяснили наверняка, все оказывается с точностью до наоборот. Мне страшно. Я уже ни во что не верю. Что нам теперь делать?
– Идемте, шкипер, – сказал Морган. – Поищем миссис Перригорд.