Когда стрелки будильника рядом с кроватью Моргана показали семь тридцать, он пробудился от тяжелого сна из-за того, что чей-то баритон фальшиво распевал во всю мочь: «Ах, жизнь на морской волне…», вызывая кошмарные видения в его голове, пока Морган пытался стряхнуть с себя сон. Открыв глаза, он услышал звон гонга, собиравшего всех на завтрак, и наконец вспомнил, где находится.

Утро выдалось погожим. Каюту Моргана заливал солнечный свет, в окно задувал теплый соленый бриз, теребя занавески у открытого иллюминатора. Майская гроза побушевала и утихла, в воздухе витали пьянящие ароматы весны, блики солнца на поверхности воды отражались в иллюминаторе, море было спокойным, и равномерно гудели корабельные двигатели. Морган вздохнул полной грудью, чувствуя прилив сил и неотложную потребность в яичнице с беконом. Затем кто-то швырнул в него ботинком, и великий детектив сразу догадался, что это Уоррен.

Курт дымил сигаретой, сидя на кушетке под иллюминатором. Сегодня он облачился в белые фланелевые брюки, синюю куртку и легкомысленный галстук. Его волосы, избавленные от пластыря, приобрели аккуратный и ухоженный вид.

– Привет, генерал, – отсалютовал он. – Просыпайся давай. Чудесное утро! Наверняка даже у старого просоленного капитана сегодня будет настроение получше. Люди, скошенные морской болезнью, начинают выползать из своих нор, утверждая, что они просто отравились. Ха! – Глубоко вздохнув, он потянулся, постучал себя в грудь и расплылся в широкой улыбке. – Сегодня важное утро в жизни некоторых людей, включая капитана Уистлера.

– Точно, – ответил Морган. – Развлекайся, пока я умоюсь и оденусь… Полагаю, уже весь корабль говорит о том, что произошло вчера ночью, да? Помнится, мы знатно пошумели на палубе.

Его собеседник ухмыльнулся.

– Еще как говорит! Не знаю, как это случилось, но, похоже, на этой лохани есть что-то вроде беспроволочного телеграфа, который и разнес по всему кораблю эту историю, – ну, может, не совсем в том же виде. Пока мне известны две версии. Когда я вышел из каюты утром, я услышал, как пожилая дама из 310-й скандалит со стюардессой. Она была в ярости. Говорила, что шестеро пьяных всю ночь толпились у ее иллюминатора, яростно споря о жирафе, и что она пожалуется об этом капитану. Когда я вышел на утреннюю прогулку, я наткнулся на двух священников. Один из них рассказывал другому какую-то запутанную историю – я, надо признать, не особенно в нее вникал. Что-то насчет того, что на корабле перевозят опасных диких животных, но держат это в тайне, чтобы не тревожить пассажиров. В ходе шторма вчера ночью сломалась одна из клеток, и на свободу вырвался бенгальский тигр, но моряк по прозвищу Старина загнал его обратно, вооруженный лишь бутылкой из-под виски. Он говорил, что это был весьма отважный моряк, хотя он и не стеснялся в выражениях.

– Да ладно тебе! – Морган в изумлении воззрился на него.

– Вот тебе крест, истинная правда! – живо ответил Уоррен. – Сам увидишь. – Его лицо немного помрачнело. – Слушай, Хэнк. Ты подумал о… о нашем другом деле?

– О пленке?

– Да к черту пленку! Я в тебя верю, мы ее вернем. Нет, я о… другом деле, понимаешь? Оно мне покоя не дает. Все время об этом думаю… Об этом и о том, что я сделаю, когда найду этого жалкого бесчестного ублюдка, который…

– Успокойся, – осадил его Морган.

Стюард постучал в дверь и сообщил, что ванна готова. Морган оделся и вышел в продуваемый ветром коридор. Проходя мимо двери на палубу, он приоткрыл ее и высунул наружу голову, чтобы сделать глоток утреннего воздуха. Теплый ветерок погладил его щеки. Пушистые облака на небе подсветились розовым, солнечные лучи мерцали на водной глади. На серо-зеленых волнах белели барашки, мерцала рябь на воде. Морган засмотрелся на мерно поднимавшийся и опускавшийся нос корабля, на белоснежные двери кают, на темно-красные трубы, на медные ободки иллюминаторов. Всё вокруг возносило хвалу утренней свежести. Тихо шуршали за бортом волны. Как хорошо… Всё было хорошо. Морган даже испытал некое сочувствие к капитану Уистлеру, который, наверное, сидел сейчас у себя в каюте, прижимая к подбитому глазу сырое мясо, чтобы синяк сошел поскорее, и горестно вздыхая из-за того, что не может спуститься к завтраку. Старый добрый капитан Уистлер. Ему даже пришло в голову, что можно просто поговорить с Уистлером прямо, как мужчина с мужчиной, сказать ему: «Послушайте, шкипер, нам очень жаль, что мы вчера треснули вас в глаз и раскидали по вашей палубе бутылки из-под виски, извините. Давайте просто забудем об этом и останемся друзьями, да?» Но по здравому размышлению Морган все же решил, что, несмотря на все добрые предзнаменования этого утра, в мире не хватит чудес, чтобы подобное стало возможным. Морган подумал о предстоящих радостных деньках в Англии. О своей жене Маделин – она встретит его в Саутгемптоне. Об отпуске в Париже – там они потратят деньги, которые ему удалось вытрясти из американских издателей, непрерывно сверливших его взглядом. О небольшом белом отеле рядом с Военной школой, где плавают угри в фонтане маленького садика с гравиевыми дорожками. Подумал о многих других вещах, которые в контексте данного повествования вовсе не важны.

Но, после того как Морган вымылся и побрился, стала очевидна и неприятная сторона вопроса. Он вспомнил, как обнаружил на койке эту кошмарную бритву, кровь на своих пальцах – след Слепого Цирюльника. Его друзья не спали почти до четырех утра, пытаясь решить, что же делать дальше.

Уоррен и Валвик, как обычно, собирались действовать прямо. Первый предложил пойти прямо к Уистлеру, принести ему бритву и спросить: «Ну, что ты скажешь на это, старый ты такой-то и такой-то?» Морган и Пегги были с таким подходом не согласны. Они говорили, что тут нужно принимать во внимание склад ума капитана. Учитывая состояние, в котором пребывает Уистлер, утверждали они, Уоррен с тем же успехом может прийти к нему и сообщить, что в его каюте прыгает на койке пара буйволов. Лучше подождать. К утру Уистлер устроит обыск и обнаружит, что пропала пассажирка, – тогда и можно будет рассказать ему все. На том они и порешили.

Бритва была надежно спрятана в сумке Моргана, а койку в каюте на палубе С они снова застелили, чтобы не вызывать подозрений у стюарда. Этим утром, одеваясь, Морган еще раз обсудил с Уорреном план. В данный момент он умышленно воздерживался от не подкрепленных фактами рассуждений о том, как и почему произошло вчерашнее (предполагаемое) убийство. Пока им предстояло разобраться с другими проблемами. Вскоре корабль будет гудеть от новостей о том, что изумрудный слон нашелся. Когда мысли об этом наконец покинут крошечный мозг капитана, можно будет вновь попытаться убедить его в том, что произошло убийство. И тогда уже начнется поединок со Слепым Цирюльником.

– Я лишь хочу знать, – говорил Уоррен, когда они спускались в кают-компанию, – кто найдет изумруд – доктор Кайл или Перригорды. Меня все еще терзают смутные сомнения…

– Касательно врачебной профессии? – спросил Морган. – Да чушь! Но хотел бы я увидеть, как доктор Кайл теряет выдержку. Боже, а ты был прав! Корабль будто проснулся. Похоже, количество больных к полудню окажется минимальным. Смотри, сколько детей. Если старик Жюль Фортинбрасс встал на ноги…

Кают-компания была залита солнечным светом и полнилась звоном ножей и вилок. Стюарды, улыбаясь, демонстрировали чудеса эквилибристики с подносами. Сейчас, в восемь тридцать утра, людей в кают-компании было больше, чем вчера во время ужина. Но за столиком капитана сидел лишь один человек – доктор Кайл, с невероятной ловкостью орудовавший ножом и вилкой. Доктор Кайл оказался едоком похлеще лэрдов из произведений Вальтера Скотта. Он мог расправиться с целой тарелкой омлета со скоростью, которой позавидовал бы сам Никол Джарви или тот чужестранец, сэр Ательстан.

– Добр-рое утр-ро, – поздоровался доктор Кайл с неожиданной приветливостью. – Чудесный день, чудесный день. Добр-рое утр-ро, мистер-р Уоррен. Добр-рое утр-ро, мистер-р Мор-рган. Пр-рисаживайтесь.

Морган и его приятель неуверенно переглянулись. Каждое утро доктор Кайл был идеально вежлив, но не горел особым желанием общаться, производя впечатление человека, которому интереснее всего пребывать в обществе себя самого, – высокий, ширококостный, одетый в черное, с тщательно уложенными седыми волосами и глубокими складками у рта. Он посвящал себя еде с такой сосредоточенностью, будто производил хирургическую операцию. Сегодня же он выглядел едва ли не непристойно легкомысленным. На нем был твидовый костюм, галстук в полоску, а его кустистые брови сейчас, когда он дружелюбно приподнимал их, уже не делали его похожим на Мефистофеля. «Наверное, – подумал Морган, – это из-за погоды…»

– Амм… – Морган присел на свой стул. – Доброе утро, сэр. Несомненно, утро замечательное. Вы… амм… как вам спалось?

– Ах, я спал как младенец! – кивнул доктор. – Впр-рочем, – добавил он, – младенец – не лучшее слово для такого ср-равнения, должен сказать по собственному опыту. Пожалуй, следует все же учитывать, что младенцы спят не так уж и кр-р-репко. Как бы то ни было, выспался я пр-реотлично. Стюар-рд, еще пор-рцию яичницы с беконом!

Он благожелательно посмотрел на собеседников. В иллюминаторах кают-компании виднелись зеленоватые воды океана.

– Я говорю о том, что вы… – Уоррен с любопытством поглядел на него. – Что у вас все было в порядке, когда вы проснулись, да?

– Все было хорошо, – ответил доктор Кайл, а затем сделал паузу, задумчиво нахмурив брови. – Ах, вы, видимо, говор-рите о том ночном пер-реполохе, да?

– Переполохе? – спросил Морган. – Что за переполох?

Доктор перевел на него пронзительный взгляд, от которого ему стало не по себе.

– Понятно, понятно. Вам, значит, ничего не известно? Что ж, меня он не побеспокоил, мистер-р Мор-рган, – но я слышал, как кто-то р-ругался на палубе. Однако утр-ром мне довелось узнать от одного моего знакомого – в достовер-рности слов котор-рого я не могу быть увер-рен, как вы понимаете…

– Так что случилось?

– Изнасилование, – коротко ответил доктор и прищурил один глаз в совершенно неуместной ироничной манере.

– Изнасилование? – выдохнул Морган.

У некоторых слов есть необъяснимая магическая сила. Несмотря на то, что в кают-компании было шумно и гомонили голоса, в их сторону тут же повернулось несколько голов.

– Изнасилование? Боже мой! Кто же жертва?

– Не могу сказать, – ответил доктор Кайл, усмехнувшись. – Но мой инфор-рматор-р отчетливо р-расслышал женский крик. Он утвер-рждает, что какой-то негодяй заманил девушку р-рассказами о своих пр-риключениях на сафар-ри в Афр-рике. Затем он пр-редложил ей изумр-рудную брошь невер-роятной ценности. Но, потер-рпев неудачу, пар-ршивец удар-рил ее по голове бутылкой виски…

– Призрак великого Цезаря! – вытаращил глаза Уоррен. – Вы… вы не слышали никаких имен, нет?

– Мой инфор-рматор-р не стал хр-ранить это в тайне, – глубокомысленно изрек доктор Кайл. – Он сказал, что отвер-ргнутым ловеласом был либо капитан Уистлер-р, либо лор-рд Стар-ртон.

– И этот слух уже ходит по всему кораблю? – спросил Морган.

– Навер-рняка так и будет, – философски заметил Кайл. – Так и будет.

Доктор Кайл продолжил дружелюбно общаться, пока остальные набросились на завтрак. Морган подумал, какова же будет окончательная версия этой истории к полудню. Похоже, доктор Кайл не нашел изумруд. Оставались лишь непоколебимый мистер Перригорд и его жена с моноклем в глазу.

Рядом с тарелкой лежала корабельная газета. Попивая кофе, Генри просмотрел ее и наткнулся на какую-то статью или эссе. Статья была озаглавлена «Renaissance du theatre»[50], а под заголовком значилось: «Автор – мистер Лесли Перригорд. Перепечатано с разрешения автора из “Сандей Таймс” от 25 окт. 1932 года».

«Чарующие ноты божественных арф (именно так начиналось сие излияние мыслей на бумагу) заворожили душу критика, malgre lui[51], вихрем воспарив к небесам, кружа, кружа над его fauteuil[52], а nuances[53] смыслов переливались дивным блеском, напоминая о Бернхарде. “Ужель почтенный Перригорд впал в безумие?” – спросите вы. Но именно такие слова лучше всего подходят для описания представления мистера Жюля Фортинбрасса, коим я смог насладиться в Сохо. Как однажды сказал Виктору Гюго Бальзак, “Je suis etonne, sale chameau, je suis bouleverse”[54] (хотя Мольер мог бы выразиться и лучше). Захватывающее представление, подлинное утешение для несчастной британской публики – но к чему нам говорить об этом? Великолепие, изящество образов, порождаемых речами Карла и Роланда отсылают нас, на мой взгляд, к монологу Аморет Перно из трагедии “La Barbe”[55] Корнеля: “Moname est un fromage qui souffle dans les forets mysterieuses de la nuit”[56]. А остроумие сих выступлений? Оно сравнимо с афоризмами Мольера, к примеру: “Pour moi, j’aime bien les saucissons, parce qu’ils ne parlent pas frangais”[57]».

– Что это? – удивился Уоррен, который тоже читал статью, периодически издавая странные свистящие звуки. Вероятно, вполне в духе Аморет Перно. – Вы видели этот приступ дизентерии на последней странице? Это наш Перригорд?

– Боюсь, ты лишен чувства прекрасного, – ответил Морган. – Как говорил Сид Тартюфу: «Чушь собачья». Старина, тебе нужно приобщиться к миру искусства. Прочитай очень внимательно эту статью. Если наткнешься на что-то непонятное, спроси меня. Потому как…

Он осекся, поскольку доктор Кайл уже покончил со второй порцией яичницы с беконом и поднялся из-за стола. Пожелав всем приятного утра, он направился прочь, сообщив, что, пожалуй, поиграет в теннис. Его самодовольный вид невольно заставил подозрения Уоррена вновь отразиться на его лице.

– Слушай! – тихо прошипел тот, ткнув Моргана вилкой. – Он говорит, что не находил изумруд утром…

– Да забудь ты о докторе Кайле! – сердито отозвался Морган. – Все в порядке. Слон просто не в его каюте. Это ты слушай…

Но тут ему пришла в голову еще одна мысль. Доктор Кайл не нашел изумруд. Хорошо. Что, если и Перригорды не нашли его? Это казалось абсурдным, но все же Морган решил рассмотреть и такой вариант. Если предположить, что и Кайл, и Перригорды были людьми порядочными, куда, черт возьми, делся изумруд? Никто из них не мог его просто не заметить – слон должен был лежать в коробке прямо на полу. Снова-таки, если предположить, что они говорят правду, возможно, Пегги перепутала каюты. Но это казалось Моргану сомнительным. Девушка тогда была совершенно уверена. Морган вспомнил, какая непоколебимая решимость отразилась на ее хорошеньком личике. Что ж, вероятно, что это очередной фокус Слепого Цирюльника. Есть веские доказательства того, что в то время, как творился весь этот бардак на палубе С, злоумышленник был где-то неподалеку. Он мог заметить, что произошло. Той же ночью он мог легко заполучить изумруд…

Морган одернул сам себя, осознав, что начинает мыслить, как Уоррен. Упомянутый же Уоррен, воспользовавшись воцарившейся тишиной, возобновил вещание со все возрастающим пылом, и чем дольше он говорил, тем больше убеждал себя в том, что доктор Кайл является преступным гением с богатейшим опытом зловещих деяний.

– Чушь! – отрезал Морган, пытаясь развеять собственные сомнения.

Наверняка изумруд нашли Перригорды, вот и все. Морган уже злился на себя из-за того, что не подумал о такой возможности, прежде чем строить версии о вмешательстве Слепого Цирюльника. Но если эта парочка эстетов все же не нашла украшение…

– Вот что нужно сделать, – прерывая пылкую речь своего приятеля, сказал Морган. – Нужно тактично выяснить кое-что у Кайла – крепко ли он спит, запирает ли на ночь дверь…

– Наконец-то ты говоришь разумно, – просиял Уоррен. – Поймаем его в ловушку и уличим, а? Заметь, я не хочу сказать, что он и есть Цирюльник. Я хочу сказать, что когда тебе в руки падает изумруд стоимостью в пятьдесят тысяч долларов… Ты видел выражение его лица? Слышал эту безумную историю, которую он нам рассказал? Рассказал, зная, что все чудовищно усложнилось и никто не сможет его обвинить…

– Читай статью. – Морган постучал пальцем по газете. – Нам нужно познакомиться с Перригордами, даже если это ложный след. И ты должен быть в состоянии сказать что-нибудь умное. Что с твоим образованием? Ты на дипломатической службе – разве для этого не нужно знать французский?

Он надеялся, что это отвлечет внимание Уоррена. Так и случилось. Юный дипломат не на шутку обиделся.

– Конечно, я знаю французский, – ответил он, исполнившись холодного достоинства. – Слушай, я, между прочим, сдал сложнейший экзамен, чтоб ты знал, – да я уверен, ты бы с таким экзаменом не справился. Только это деловой французский. Вот спроси меня, как перевести на французский: «Дорогой сэр, подтверждаю получение 18 числа сего месяца вашего письма с приложенным векселем и счет-фактурой на сумму в шестнадцать долларов (или, скажем, фунтов, франков, марок, лир, рублей или крон) сорок пять центов (или, например, шиллингов, сентимо, пфеннигов, копеек)».

– Так что тогда с тобой?

– Да я же говорю тебе, это не одно и то же. Кроме этого, из обычного французского, не делового, я помню только какие-то глупости еще со школы. Я знаю, как спросить, подойдет ли мне эта шляпа, знаю, как выйти из ситуации, если вдруг испытаю острую необходимость посетить Ботанический сад в Париже. Но если я и зайду в Париже в шляпный магазин, то уж не за тем, чтобы какой-нибудь пучеглазый лягушатник продал мне шляпу, сползающую на лоб. К тому же я совсем запустил разговорный французский. У меня не возникало особой необходимости поболтать с милой пастушкой из деревушки под Парижем.

– Эй! – Морган, впрочем, его уже не слушал. – Вот они. Славно, она уже позаботилась обо всем.

По широкой лестнице, ведущей в кают-компанию, спускались, шагая величественно и в унисон, мистер и миссис Лесли Перригорд, облаченные в свои лучшие наряды. А между ними, рассказывая что-то по пути, шла Пегги Гленн.

Головой она достигала плеча миссис Перригорд. Чтобы казаться умнее, девушка надела свои очки в роговой оправе и не пожалела макияжа. Шелковое платье, как показалось Моргану, украшала роспись ручной работы. Пегги что-то увлеченно излагала миссис Перригорд, которая передавала nuances ответной реакции посредством движений бровей и губ. Когда эта троица спустилась по лестнице, Морган ожидал, что Пегги отойдет от них и проследует к своему столику, но этого не случилось. Она едва заметно подала Моргану какой-то знак – но тот так и не понял, что же этот сигнал значил, – а затем подошла к столику Перригордов.

Уоррен что-то удивленно пробормотал. А потом они заметили еще кое-что. Чуть позади них по лестнице, шаркая, спускался капитан Валвик. Тот тоже выглядел необычно: русые волосы аккуратно зачесаны на пробор, добродушное лицо сморщилось от напряжения – Валвик внимал. Его спутником оказался не кто иной, как мистер Чарльз Вудкок. Мистер Вудкок, который был вовсе не против, когда его называли Грозой Жуков, казался воодушевленным. Как и всегда в моменты душевного подъема, он суетился и будто норовил увернуться от чего-то. Но на самом деле ни от чего он не уворачивался, напротив, он пристально смотрел на собеседника, не сводя с его лица внимательного взгляда, и при этом, доверительно понизив голос, изливал на беднягу бурный поток слов.

– Что это задумал Валвик? – спросил Уоррен. – Похоже, все наши союзники заняты делом. Я заметил, что обычно наш громила держится от Вудкока подальше, потому что они оба болтуны, каких еще поискать. Что один, что другой: как начнут языком чесать, так ни за что не остановишь. А сейчас глянь-ка, как тихо он себя ведет. Что это у него на уме?

Морган не знал. Он лишь предполагал, что мистер Вудкок излагает капитану свою версию вчерашних событий. И уж если консервативный пресвитерианец доктор Оливер Харрисон Кайл поверил в изнасилование, то страшно представить, какие подробности сможет породить бурное воображение Грозы Жуков. Кают-компания постепенно заполнялась людьми, которые радостно гомонили, как получившие свободу заключенные, но довольный голос мистера Вудкока перекрывал прочий шум.

– Ну давайте, старина. Не забудьте рассказать своим приятелям, – попросил Гроза Жуков и хлопнул капитана Валвика по спине.

Валвик, напустив на себя таинственный вид, подошел к их столику. Пожелав всем доброго утра и отодвинув стул, он наконец произнес лишь одно слово:

– Русалка!

– Нет, – Морган мигнул, – бога ради, не надо! Довольно. Если кто-нибудь расскажет мне о том, что капитан Уистлер вчера ночью гонялся по всей палубе С за русалкой, я потеряю последние капли рассудка. Не говори! Я этого не вынесу!

– А? – Валвик уставился на него. – Што это? Йа нитшеко такоко не слышал, хотя и пыл у меня на корапле как-то юнка, так он утферштал, што отнашты фитал русалку. Это притумал мистер Футкок – йа фам сейтшас фсе расскашу. Йа пыл фынуштен еко слушать, потому што он снает мноко оп этом форе…

Валвик, просияв, уселся за стол.

– Слушайте. У меня фсе трюмы сапиты нофостями. Йа фсе фам скашу, но снатшала фашное. Капитан Уистлер хотшет фитеть нас фсех у сепя ф каюте после сафтрака и – ну и ну! – он тумает, што снает, кто преступник.