Нашла гроза, но ветер был не сильным.

В Броселиандской чаще перед дубом,

Таким огромным, старым и дуплистым,

Что каменной, плющом увитой башней

Казался он, у Мерлина в ногах

Коварная Вивьен расположилась.

За много дней до этого корнийский

Властитель Марк, который пребывал

В немалом раздраженье оттого,

Что им Артур и Стол пренебрегают,

Услышал как-то песню менестреля

Из Карлеона (загнан был певец

Под тинтагильский кров могучим ливнем)

О том, что Ланселот, как истый рыцарь,

Был совершенно чист и поклонялся

Не деве незамужней, а самой

Великой королеве, и сражался

Во имя королевы на турнирах,

И клялся именем ее, подобно^[130]

Тому, как клятвенно дают обеты

Те, чья любовь сильней всего на свете,

Хотя не замужем и не женаты

Они – святые ангелы Господни.

Когда допел певец, Вивьен спросила

(Она сидела к Марку ближе всех):

«А этому прекрасному примеру,

Сэр, следуют ли в замке Короля?»

Тот простодушно молвил:

«Да, нередко.

Да, истинно, из юношей иные,

Желая показать свою безгрешность,

Из женщин поклоняются лишь женам,

Которых не надеются добиться,

А не девицам. Все они гордятся

И королевою, и Ланселотом.

Все страстны при невинности полнейшей,

Какой и не представить, ведь Артур

Безбрачия обетом не связал их.

Все – храбрые и чистые сердца!

И молоды все, да поможет Бог им!»

Марк чуть было свой кубок не швырнул

В рассказчика, однако же сдержался,

Затем поднялся, чтоб покинуть зал,

И вымолвил, оборотясь к Вивьен:

«Здесь змеи ползают в траве. Так вот,

Я думаю, когда бы ты, Вивьен,

Не побоялась храбрости монашей

И маски добродетели, надетой

Артуровым двором, то их могла бы

Растормошить, чтоб жалили они».

Ответила насмешливо Вивьен:

«Чего бояться мне? Того, что я,

У вас воспитанная при дворе,

Достоинствами вашими пропахла?

Бояться их? Такому не бывать!

Бесстрашна, коли истинна, любовь,^[131]

И ненависть, коль истинна, бесстрашна^[132].

Отец мой пал, сражаясь с Королем,

А мать – на трупе мужа в чистом поле.

Там родила она меня, и, значит,

Я смертью рождена среди смертей.

Потом я на ветру произрастала,^[133]

Потом попала к вам… И посему

Узнала рано правду, что кругом

Все мерзостью пропитано от века,

И разглядела дно того колодца,

Где истинная правда затаилась.

Пошли на пользу мне уроки ваши

И грязный образ мыслей: «Чист Артур?

Да просто лгать позволила ему

Великая природа! Чистых нет!

Не это ли, мой ангел, говорит^[134]

Священное Писанье?» Кабы я

Была Артуром, кровь из вас пустила б!

О, будь благословен, Король безгрешный!

Когда я вскоре выведаю тайны

Всех рыцарей Артурова Стола,

То вам в руках сердца их принесу,

А там, быть может, рок, обман и грех

Покончат с золотою бородой

Артура. Мне ваш колышек седой

Куда приятней. Ибо первый вы,

Кого любила я. И это разум

Мой извратило».

Громко рассмеялся

Порочный Марк. Вивьен же в Камелот

Прокравшись, затаилась до поры.

А в празднество, когда пересекала

Гиньевра зал гигантский, к ней метнулась

И, на колени пав, заголосила.

«Что ж на колени пала ты, девица?

Какое зло свершила? Поднимись!»

Девица, тотчас подчинившись, встала,

Сложила руки и, по сторонам

Стрельнув опущенными вниз глазами,

Промолвила смиренно: «Никакого

Не совершила, но, как сироте,

Мне пережить немало довелось!

Отец мой пал в бою за Короля,

Мать умерла на отчем трупе в поле,

В унылой и шумящей, словно море,

Пустыне Лионесса. Я несчастна.

Нет у меня друзей. Властитель Марк,

Пленившись мной, хоть я не так уж чтобы

И хороша, меня стал домогаться.

И я тогда сбежала к вам. Спасите!

Вы – первая и лучшая из женщин,

Венец красы, могущества венец,

Целительный бальзам! О белый ангел,

Явившийся сюда с Небес, жена

Безгрешная безгрешного монарха —

Прошу вас, помогите мне! За мной

Он гонится! Дозвольте здесь остаться!

О, дайте же приют невинной деве

Средь ваших дев!»

И кроткие глаза,

В которых страх с надеждою смешались,

Смиренно на Гиньевру подняла.

Сверкая золотистым одеяньем

И перьями зелеными плюмажа,

Как майская листва под майским солнцем,

Сказала королева: «Знай, дитя!

Мы истину хвале предпочитаем.

Артур наш благородный, сколь бы ты

Его не перехваливала, все

Услышит и поймет. А в остальном…

Мы верим, что и вправду зло – от Марка,

Но испытаем мы тебя чуть позже,

Ибо сейчас мы с сэром Ланселотом

Спешим на соколиную охоту.

Он преподнес нам сокола степного,

Которого сам обучил. Мы едем

Опробовать его. Ты нас дождись».

Она ушла, а дева прошептала:

«Дождусь! Уж непременно!» А затем,

За двери замка искоса смотря

И что-то бормоча, как человек,

Который зло приводит в исполненье,

Увидела, что Ланселот с Гиньеврой

Невдалеке садятся на коней.

«Так это Ланселот? Красив, но худ —

Зато учтив! – Взял за руку ее —

А как глядят! Когда бы не народ,

Всенепременно бы поцеловались!

Как долго руку он не выпускает!

Да поезжайте ж, наконец! Помчались

Охотиться на птичек водяных.

Моя – роскошней дичь! Однако нужен

За эдакой чувствительною связью —

О ней уж и сверчок прострекотал

За печкой – и к кудели рвется пламя —

Все глаз да глаз! Но каковы лгуны!

Как маленький крысенок острозубый,

Плотину прогрызающий в ночи,

Чтобы могучим водяным потоком

Снесло танцующий иль спящий город,

В том городе не снится никому,

Так я не снюсь Гиньевре с Ланселотом,

Ибо во сне они друг друга видят.

Скачите, и да будет сниться вам

Смертельный сон, какой мне и не снился.^[135]

Скачите и смотрите сны, пока

Я вас не разбужу! Ну а затем,

Болван-король и тесный двор, прощайте!

Но будет добр к крысенку Ланселот,

А мудрая Гиньевра, коль узнает,

Что знаю все, меня возненавидит

И будет презирать, но и бояться,

Но и заискивать передо мной».

А те пока скакали по равнине

И разговор о соколе вели,

Про сложное искусство обученья,

Про пищу, про смыканье глаз, про путы,

Про привязи и разные приманки.

Сказал он: «Птица слишком благородна,

И крошки подбирать – не для нее».

Тут, как бы походя, она спросила:

«Известна ли вам эта незнакомка?»

«Что до нее нам!» – молвил Ланселот

И, сняв накидку с сокола-красавца,

Пустил его в полет. Тот в небо взмыл

И закричал пронзительно и резко.

И подняли они с восторгом лица,

И удивились храбрости и силе,

И царственному рыцарству красавца,

Который, пав, как камень, на добычу,

Ее убил. И долго, как когда-то,

Как встарь, они среди цветов скакали…

Вивьен, почти забытая Гиньеврой,

Средь дев ее сидела, вышивая,

К речам прислушивалась, наблюдала,

Шептала… Всем, по мирному двору

Крадясь, шептала… Как Артур в любом

Все лучшее старался пробудить,

Так и Вивьен – все худшее. Она,

Явившись в замок тихою порой,

Когда у ног Артуровых лежали

Язычники, и не было походов,

А были только игры да турниры,

Дурные слухи всюду распускала,

Но двор, внимая ей, хранил молчанье.

Ну а потом, как враг, что отравил

Живой родник, коварная Вивьен

Тайком покинула Артуров замок.

Все рыцари ей были ненавистны.

Не забывалось ей, что при одном

Упоминанье имени ее

Они язвить тотчас же принимались

И вот из-за чего. Когда Артур^[136]

Однажды в одиночестве бродил,

Переживая из-за слухов, ею

Распущенных, то встретил вдруг ее

И поздоровался тепло. Вивьен

Лукавая развеять попыталась

Его печаль благоговейным взглядом,

Притворной в коем преданность была,

И голосом дрожащим, и своим

Восторгом показным, и, наконец,

Намеками прозрачными, что есть

Здесь некто, больше ценящий его,

Чем та, что больше всех должна ценить.

Король на деву пристально взглянул

И удалился, не сказав ни слова.

Но у того, кто видел эту встречу,

Слова нашлись. Поэтому к полудню

Уже весь двор смеялся над Вивьен,

Безгрешного Артура соблазнявшей.

Тогда Вивьен решила покорить

Того, кто был в то время больше всех

Известен: Мерлина, который знал

Весь круг наук и Королю построил

И гавани, и корабли, и замки.

Еще был бардом он и звездочетом

И средь людей волшебником считался.

К нему Вивьен сначала подступила

С шутливым, немудреным разговором,

И живо улыбалась, и слегка

Яд выпускала клеветы своей,

Тут бросив быстрый взгляд, там уколов.

Поддавшись чувству доброму, пророк

За девою стал наблюдать – за всеми

Капризами и играми ее

Даже тогда, когда они казались

Непривлекательными, и смеялся,

Как человек, следящий за котенком…

И становился постепенно он

Все снисходительней к тому, что прежде

Наполовину презирал. Увидев,

Что вроде бы ее не отвергают,

Вивьен игру серьезней повела.

Краснела иль бледнела, с ним встречаясь,

Вздыхала и в молчании глядела

С такою преданностью на него,

Что старец, хоть и жило в нем сомненье,

Лесть принимал и даже временами

Себя надеждой тешил, что, хоть стар он, —

Кто знает? – еще может быть любим,

И верил ей отчасти. В общем, жил

В сомнениях. А дева к старцу льнула,

Упорно добиваясь своего.

Так проходило время.

Как-то раз

Нашла на старца странная тоска.

И, грезя, в темноте он увидал

Судьбу, всегда стремящуюся к смерти,

Сраженье, голосящее в тумане,

Войну вселенскую живого с мертвым,

Смерть в каждой жизни, ложь в любой любви,

Власть наинизшего над наивысшим

И идеал, подточенный червем.

Тогда, покинув королевский замок,

Пошел на берег он, нашел там лодку

И сел в нее. А следом – и Вивьен.

Но девы он, признаться, не заметил…

Он правил парусом, она – кормилом.

Могучий ветер лодку по волнам

Пригнал в Бретань, к пескам ее, где оба

На брег ступили. А потом Вивьен

Все шла за Мерлином, пока пред ними

Не встал дремучий лес Броселиандский.

А дело в том, что Мерлин как-то раз

Поведал ей о некоем заклятье,

Свершаемом при помощи особых

Запутанных шагов и взмахов рук.

Подвергнутый заклятию, как будто

Оказывался заточенным в башню,

Из коей не сбежать уже вовек

И где не отыскать его вовек.

Там видел он пред взором лишь того,

Кем околдован был. Там он лежал,

Как мертвый, и потерянный для жизни,

Для подвигов, для славы и трудов.

С тех самых пор Вивьен заклятье это

На Мерлина мечтала наложить.

Ей думалось: чем более велик

Тот человек, кого она погубит,

Тем более прославится она.

Итак, Вивьен у ног его простерлась

И целовала их с влюбленным видом.

Златой шнурок блестел в ее власах.

Бесценный шелковый наряд, скорее

Ее показывавший, чем скрывавший,

Обтягивал девичий стройный стан

И схож был цветом с блещуще-атласной

Листвою ивы ветряной весной.

Целуя ноги, дева повторяла:

«Топчите меня, ноги дорогие,

За коими я шла по белу свету,

А я вам поклоненьем заплачу.

Меня вы попирайте. И за это

Вас буду целовать!» Но нем был Мерлин.

Тяжелое предчувствие рождалось

В его душе. Так в темный, хмурый день

Во впадине морской волна слепая

Все дали океана ощущает

В безмолвии. Вот почему, когда

Вивьен с мольбой печальной подняла

Глаза на старца и сказала: «Мерлин,

Меня вы любите? – и снова: – Мерлин,

Меня вы любите? – и вслед за тем:

– Великий Мастер, любите ль меня вы?» —

Он нем остался. И тогда она

Легко скользнула к Мерлину поближе,

К нему уселась на колени, ловко

Ногами обхватив его лодыжки,

Руками обняла его за шею

И, как змея, прильнула к старику.

Покуда левая ее рука

Лежала на плече его могучем

Листу подобно, правою рукой,

Как гребнем перламутровым, она

Расчесывала пепельные пряди

С годами поседевшей бороды.

И молвил Мерлин, глядя на Вивьен:

«Тот мудр в любви, кто всей душою любит,

Молча об этом». А Вивьен в ответ:

«Видала крошку-эльфа я слепого^[137]

В шпалерном зале замка в Камелоте.

Безглазый, безъязыкий. Глупый мальчик!

И все же мудры вы, сказавший это.

Впредь буду знать я, что молчанье – мудрость.

Засим я умолкаю. Все, молчу,

И больше не прошу о поцелуе».

Затем, спустя мгновение, прибавив:

«Вот, облекаюсь мудростью», укрылась

Его густой косматой бородой,

Как мантией, от шеи до колен

И назвала себя златою мушкой,

Попавшей в сеть тирана-паука,

Который пожелал без лишних слов

Бедняжку съесть. Так назвала Вивьен

Себя, хотя была, скорей, похожа

На яркую зловещую звезду,

Сокрытую в тумане серебристом.

На это Мерлин грустно улыбнулся:

«Прелестные дурачества твои

И хитрости, скажи, Вивьен, – вступленье

К тому, наверняка, чтоб попросить

Какой-нибудь подарок необычный?

И все ж за них тебя благодарю.

Сумела ты печаль мою развеять!»

В ответ Вивьен заулыбалась дерзко:

«Вы вновь, учитель, голос обрели?

Приветствую его. А вам – спасибо!

Вчера ни разу губ вы не разжали,

Ну разве чтоб попить. А так как чаши

Не отыскалось, я в свои ладони,

Которые сложила, словно чашу,

Водицы родниковой набрала,

Сочащейся по каплям из скалы,

И вам ее дала, встав на колени.

И жажду утолили вы, при этом

И жалкого не вымолвив словечка.

Что ж, так вот и козел благодарит,

Который в знак признательности может

Лишь бородой трясти. Ну, а когда

Достигли мы другого родника,

И я едва ли не лишалась чувств,

А вы легли в траву, и ваши ноги

Цветочною пыльцою золотились

Лугов широких, встреченных в пути,

Не знали разве вы, что ваши ноги

Вивьен омыла раньше, чем свои?

Но и тогда «спасибо» не сказали,

А лишь теперь по утренней заре

В густом лесу, когда я вас ласкала…

Подарок, вы сказали? Да, прошу

У вас подарок, но не странный вовсе.

Чем вас обидела я? Вы, конечно,

Мудрец. И все ж в молчании таком

Видна скорее мудрость, чем сердечность…»

Взяв за руку ее, промолвил Мерлин:

«Случалось ли тебе когда-нибудь

Лежать на берегу и наблюдать

За белою кудрявою волною,

Поднявшейся над глянцевым песком

Пред тем, как на него упасть? Так вот,

В течение трех дней последних я

Видал такую же волну, но только

Не столь приятную. Она казалась

Ужасной тьмою в зеркале предчувствий,

Готовою обрушиться. Тогда

Я поспешил покинуть двор Артуров,

Чтоб от нее сбежать. Но ты за мной

Последовала тотчас, не спросясь.

Когда тебя узрел я, оглянувшись,

То понял вдруг, что ты и есть причина

Туманных страхов. И сказать по правде?

Ты виделась мне той волной, готовой

Упасть и унести меня из мира,

От подвигов, и славы, и трудов.

Прости, дитя! От игр твоих прелестных

Все снова озарилось ярким светом.

Проси чего желаешь, ибо я

Уже три раза пред тобой в долгу.

Один – за то, что был несправедлив

И этим взволновал тебя. Другой —

Что отблагодарить тебя не слишком

Уж торопился я. И, наконец,

За все твои прелестные забавы.

Итак, проси и принимай подарок

Необычайный или же обычный».

Вивьен с улыбкой грустной отвечала:

«Он менее необычаен, чем

Мои о нем столь длительные просьбы,

И менее необычаен, чем

И сами вы. Ну и, конечно, он

Намного менее необычаен,

Чем этот страшный мрак у вас в душе.

Боялась я, что мой не до конца вы,

Но, вижу, вы свою неправоту

По отношению ко мне признали.

Пророком называют вас. Возможно…

Но не из тех вы, что себе пророчат.

Возьмите в прорицатели Вивьен:

Она вам объяснит, что ваш трехдневный,

Наполненный предчувствиями мрак

Разбужен подозрительностью вашей,

Из-за которой, кажется мне, вы

Теряете все ваше благородство,

Едва лишь просьбу слышите мою —

Что, кстати, повторилось и сейчас —

Об этом вот подарке. Неужели,

Любимый мой, еще вам непонятно,

Что страшный мрак, заливший вашу душу,

Когда вы вдруг заметили меня,

Лишь укрепил меня в моей боязни,

Что вы – не мой пока что, лишь усилил

Мое стремленье сделать вас моим,

Лишь утвердил в желанье знать заклятье

Запутанных шагов и взмахов рук,

Как подтвержденье вашего доверья.

Так обучите же меня ему!

Заклятье это, коль меня ему

Научите, вольет покой нам в души.

Вручите власть мне над своей судьбой!

Поняв, что доверяете вы мне,

Что стали вы моим, я успокоюсь

И подарю покой вам. Посему

Достойны будьте вашей громкой славы.

В молчании своем самолюбивом

Не замыкайтесь… Как тяжел ваш взгляд!

В нем я отказ читаю! Коли вы

Злодейкою считаете Вивьен,

Желающей, поймав врасплох, сгубить вас,

То этим оскорбляете меня.

И лучше нашу связь порвать навек!

Но как бы ни считали вы, любимый,

Клянусь Творцом, который слышит все,

Что чистую вам правду говорю.

Чиста, как кровь младенца, правда эта,

Бела, как молоко! Пускай земля

Разверзнется, о Мерлин, подо мной,

Коль в неразумных помыслах своих,

Или в запутанных и глупых снах

Хоть раз я замышляла вероломство.

Пусть подо мной разверзнется земля

До самой глубочайшей бездны ада

И тут же вновь сомкнётся надо мной,

Коль вас я предала. Так уступите!

Без этого я вашею не стану.

Мое желание исполнив, вы

Докажете, что любите меня.

Я вижу – хоть и мудры вы, однако

По-прежнему не знаете меня».

Сказал ей Мерлин, высвободив руку:

«Хоть я и мудр, но не был никогда,

Излишне любопытная Вивьен,

Твердящая все время о доверье,

Я мудрым менее, чем в ту минуту,

Когда тебе поведал о заклятье.

И если о доверье говоришь ты,

То вот что я хочу ответить: право,

Излишне был доверчив я, когда

Тебе про то заклятье рассказал,

Разбередив лишь тот порок в тебе,

Из-за которого впервые был

Погублен женщиной мужчина. Да,

Большое любопытство в детях – благо.

Оно дает познать самих себя

И целый мир. Но ты. Ты – не дитя.

Черты твои читая, нахожу я,

Что ты уже созрела… Назову…

Нет, все ж не назову это пороком.

Но так как назвала себя ты мушкой,

То я тебе скажу, что эта мушка

Влетает в паутину раз за разом

В надежде, что паук, устав, уступит.

Но я не уступлю тебе и власти

Тебе не дам над жизнию моей,

Над подвигами, славой и трудами.

Так отчего б тебе не обратиться

Ко мне с какой-нибудь иною просьбой?

Да, видит Бог, был слишком я доверчив!»

Подобно самой нежной из девиц,

Когда-либо стоявших в ожиданье

Любимого у сельского плетня,

Вивьен с глазами мокрыми от слез

Ответила: «Не гневайтесь, учитель,

Вы на свою служанку. Приласкайте

Ее, и пусть почувствует она

Себя прощенною за то, что нет

В ней смелости просить иного дара…

Я думаю, вам неизвестна песня:

«Не верь совсем мне или верь во всем».

Сэр Ланселот ее однажды пел.

Пусть песня вам ответит за меня.

«В любви, коли в любви нашли вы счастье,

Доверье с недоверьем – в разной власти.

Нет веры в малом – нету и в большом.

Безверье – в лютне трещина на горе.

Та трещина погасит звуки вскоре,

Которым не ожить уже потом.

Та крошка-трещина в любви речистой,

Как пятнышко на груше золотистой,

Свой – рано или поздно – сгубит дом.

А коли так, пусть гаснет чувства свет.

Любимая, я прав? Скажи, что нет.

Не верь совсем мне или верь во всем».

Учитель, вам понравилась ли песня?»

Глядел, наполовину веря, Мерлин,

Так нежен был девичий голосок,

Так лик ее прекрасен был, и так же

Глаза ее сияли после слез,

Как солнце над равниной после ливня.

И все ж сказал он ей, слегка сердясь:

«Совсем другую песню я слыхал

У этого же дуба-великана,

Где мы сидим. На этом самом месте.

Здесь повстречались мы тогда – и было

Нас десять человек или двенадцать, —

Чтобы отсюда нам начать охоту

На зверя, жившего в лесной чащобе.

То был олень с рогами золотыми.

Как раз тогда нам и явилась мысль

Об основанье Круглого Стола,

Который бы украсил мир собою

Ради любви к Создателю, и к людям,

И к благородным подвигам. И каждый

Другого звал на подвиг благородный.

Пока мы ждали, самый молодой

Из нас – мы не могли его сдержать —

Таким огнем во имя вящей славы

Вдруг вспыхнул, и такой взорвался песней,

Таким звучаньем трубным, переросшим

В такой суровый лязг и звон металла,

Что стоило ему остановиться,

Уже мы все готовы были петь,

И спели бы, но тут прекрасный зверь,

Которого мы испугали шумом,

Взлетел внезапно из-под наших ног

И, как серебряная тень, исчез

В тумане. Целый день в тумане мы

Скакали против яростного ветра —

А песня славная в нас все звучала —

За блеском золотых рогов оленьих,

Пока они нежданно не исчезли

У ручейка волшебного, который

Смеется над железом – так же, как

Смеются наши воины. В такой вот

Бросают гвозди и булавки дети

И требуют: «Засмейся, ручеек!»

Но прикоснешься к ручейку мечом,

И он на меч свирепо налетает.

Ну, в общем, мы оленя упустили,

А все из-за прекрасной этой песни…

И вот, Вивьен, когда ты пела песню,

Почувствовал себя я так, как если б

Узнала ты проклятое заклятье

И наложила на меня. И я

Уже лежу, и постепенно гаснут

И мое имя громкое, и слава».

Вивьен с улыбкой грустной отвечала:

«Мои уже угасли навсегда,

А все из-за того, что я за вами

Последовала в этот лес дремучий,

Печального – вас – захотев утешить.

Но каковы сердца мужчин! Они

Так жертвенны вовеки не бывают,

Как женские… А что до славы… Слава…

Хотя вы и презрели мою песню,

Но выслушайте все ж еще один

Куплет, который исполняет дама:

«Милей мне имя, ставшее твоим,

Твоя сияет слава нам двоим,

А мой позор становится твоим.

Ты мне не верь совсем иль верь во всем».

Не правда ль, хорошо она сказала?

Скорей всего, похожа песня эта

На превосходный жемчуг королевы,

Рассыпавшийся вдруг во время танца:

Какие-то жемчужины пропали,

Какие-то украдены. Другие —

Оставлены на память. Никаким,

Как видно, двум жемчужинам-сестрицам

Вовек уж больше рядом не скользить

По шелку нити, меж собой целуясь

На белой шее. Так и с этой песней:

Она в руках различных побывала,

И всяк ее по своему поет.

Еще одна правдивая строка

Есть в песенке. Она – из перлов перл:

«Мужчине – слава, женщине – любовь».

Да-да! Любовь, как чувства ни сильны,

Живет лишь настоящим днем, вкушает

И действует, не думая о вечном.

А слава после смерти – не для нас.

Да и прижизненная слава – разве ж

Она наполовину не бесславье

И не сменялась тьмою? Вы и сами

Прекрасно знаете, что вас зовут

Завистники отродьем сатанинским.

И с той поры как мастером вы стали

Во всех искусствах, представляют вас

С большой охотой мастером всех зол».

Взяв за руку ее, сказал ей Мерлин:

«Искал я раз волшебную траву

И повстречал младого щитоносца,

Который в одиночестве сидел,

Щит рыцарский вырезывал из древа

И украшал придуманным гербом:

Лазурь, орел парящий, справа – солнце,

А понизу – девиз: «Иду за славой!»

Ни слова не сказав, я наклонился,

Взял кисть из рук его, закрасил птицу,

Нарисовал садовника, который

Прививку делает, и написал

Девиз: «Предпочитаю славе дело!»

Видала б ты, как вспыхнул он! Но позже

Прекрасным стал он рыцарем. Вивьен,

Ты, знаю, думаешь, что сильно любишь,

Тебя я тоже полюбил отчасти.

Так успокойся! Находить должна

Любовь в себе самой покой и радость.

И клянчить не должна себе подарков,

И доказательств не должна просить.

А слава… Слава – это только средство

Служенья людям, что в себе самом

Покой и радость отыскать не может

И служит, как вассал, любви великой,

В сравненье с коей кажется ничтожной

Любовь между людьми. Сначала труд

Принес мне славу, а затем и слава

Возросшая позволила трудиться.

Вот он мой дар! Какой тебе еще?

Доказывали люди, что я низок

Из-за того, что просвещал умы.

Ну а потом… Отродьем сатанинским

Обозвала меня людская зависть.

Больной и слабый зверь, себе помочь

Желавший тем, что нанести стремился

Удар тому, кто крепче, промахнулся

И лапою когтистою своей

Себе поранил сердце ненароком.

Чудесны дни, когда я был безвестен.

Но и тогда, когда стал знаменит

И был заброшен вихрем на вершину,

Меня мое не занимало имя.

Ибо прекрасно знаю я, что слава —

Полубесславье, и хочу, как прежде,

Трудиться… Ну а та – другая – слава,

По крайней мере, тем, кто не имеет

Детей, такой же кажется неясной,

Как крики нерожденного – о смерти.

Меня не занимала эта слава.

Одна неясная звезда – она

Второй стоит в ряду далеком звезд,

На меч похожем под ремнем из трех…^[138] —

В нее не вглядывался я ни разу,

Но был под впечатлением каких-то

Великих чар, в звезде той заключенных,

Что могут славу превратить в ничто.

И я боюсь, когда тебе вручу

Власть над собой, открыв заклятье, ты,

Власть эту обретя, меня обманешь,

Хоть и считаешь, что меня ты любишь.

Так королевичи, в года младые

Всех любящие, власть едва лишь взяв,

Немедля превращаются в тиранов.

Страшусь я больше дело потерять,

Чем славу, если ты, пусть не по злобе,

Пусть из-за раздраженья иль чрезмерной

Влюбленности, захочешь, может быть,

Чтоб я принадлежал тебе одной…

Иль из-за вспышки ревности решишь

Заклятье это испытать на том,

Кому сейчас ты говоришь, что любишь».

Ответила Вивьен с притворным гневом:

«Я ль не клялась? Не верить мне! Прекрасно!

И все ж, скрывайте вы иль не скрывайте,

Заклятье это выведаю я.

И вот тогда Вивьен остерегайтесь.

Не верить женщине! Да я могу

За это не на шутку рассердиться!

Вы правы в том, что только что сказали,

Увы! Глубокая моя любовь,

Не отвечают коей с той же страстью,

Вполне, теперь я вижу, заслужила

Эпитета «чрезмерная». Сама я

Изумлена, что все еще люблю!

И почему бы мне не ревновать?

И вообще, не для того ли вами

Придумано волшебное заклятье,

Чтоб вызвать у влюбленной девы ревность?

Уверена, попавшие к вам в плен

Красавицы со всех сторон Земли

Томятся за могучими стенами

Высокой башни, из которой им

Не выбраться теперь уже вовек».

Великий мастер весело ответил:

«Любил я многих в молодые годы.

Тогда без всяких чар – одной любовью

И молодостью их я добивался.

А полное любви твое сердечко,

Которое болтает за тебя,

Теперь тебе мою любовь подарит.

Так что живи без этого заклятья!

И знай: у тех, кто первыми к нему

Прибегли, та отпала кисть руки,

Которая махала, а ступни,

Запутанно шагавшие когда-то,

От ног отъединились. А теперь

За песенку твою тебе в награду

Я древнюю легенду расскажу.

Жил-был король когда-то на Востоке^[139].

Меня был младше он и все ж старей:

Ведь кровь моя – залог грядущих весен.

Однажды в королевский порт пришел

Корабль рыжебородого пирата,

Который, двадцать островов ограбив,

У одного по утренней заре

Узрел тьму лодок местных двух владык,

Сражавшихся на море из-за девы.

На черном корабле своем ворвавшись

В их гущу, он легко рассеял их

И деву спас, хотя и половину

Его людей сразили вражьи стрелы.

Бьиа та дева так мила, бела,

Так хороша собою, что казалось,

Лучилась светом при любом движенье.

Пират ее не уступал, и вот —

Король казнил упрямца за пиратство,

А деву сделал королевой. Но

Чудесные глаза островитянки

Успешную такую повели

Войну невольно против молодых,

Что юноши зачахли. Опустели

Советы и растаяли полки,

Ибо притягивала как магнит

Она проржавевшие до предела

Железные сердца бойцов старейших.

И звери поклонялись ей. Верблюды

Колени добровольно преклоняли.

А варвары с высоких гор, что носят

Своих владык в богатых паланкинах,

Согнув в почтенье черные колени,

Звонили бубенцами на змеиных

Руках, чтоб разбудить ее улыбку,

Чтоб услыхать златые колокольца,

Дрожащие на девичьих лодыжках.

И нужно ль удивляться, что, ревнуя,

Король в сто королевств, ему подвластных,

Глашатаев отправил, дабы те

Нашли волшебника, который смог бы

Его такому обучить заклятью,

При помощи которого король

Всецело подчинил бы королеву.

За это обещал король награду,

Какой еще ни разу не давал:

В предгорье – золотые рудники

И сотни миль земли на побережье,

Дворец и дочь-принцессу. Все – ему!

Но если не подействует заклятье,

То ждет лжеца суровый приговор.

А чтобы меньше оказалось тех,

Кто вдруг решил бы с королем шутить,

Король сказал, что головы их будут

На городских воротах истлевать.

И многие волшебники пытались

Заклятья наложить на королеву,

Но безуспешно, ибо ее чары

Природные сильнее оказались

Их чар. И забелели черепа их

На стенах, и в теченье долгих дней

Над башнею, как облако, висели

Охочие до падали вороны».

Прервав его, Вивьен произнесла:

«Да, ваша речь как мёд сладка… И все же

Мне кажется, немного вы ошиблись.

Судите сами. Дева не без страсти

Вела войну прекрасными очами,

В ней находя немало удовольствий,

И муж для ревности имел причины.

А не было ль там дамы иль девицы,

Которая взъярилась, потеряв

Любовника? И были ль все кругом

Настолько ж благородны и покорны,

Насколько королева их прекрасна?

Никто не капал яда ей в глаза?

В питье ей не подмешивал отравы?

И не бледнела ль мертвенно она,

Вдохнувши запах ядовитой розы?

Но нет, те дни – не наши дни… Однако

Волшебника им удалось сыскать?

И был ли он похож на вас, скажите?»

Она замолкла, крепче обвила

Рукою гибкой старческую шею,

Откинулась назад и на него

Пылающим взглянула взором, словно

Жена на господина своего,

Которого она боготворит.

Смеясь, ответил он: «Нет, на меня

Не походил он – тот, кого искали

Гонцы, отправленные за заклятьем.

Был ростом мал он, лыс, гладкоголов…

Жил в чаще леса, травами питался,

Читал одну лишь книгу и от чтенья

Под страшным гнетом беспрерывных мыслей

Согнулся так и так усох, что кожа

Висела на хребте его и ребрах,

Как на прутах корзины, а глаза

Чудовищно громадными казались.

А так как силы всей своей души

Одной-единой цели посвятил он,

Не пил вина, забыл о вкусе мяса

И плотские желания отринул,

То стала та стена, что отделяет

Бесплотных духов от живых людей,

Совсем прозрачной, и узрел он их,

И голоса их за стеной услышал,

И тайны их великие узнал,

И понял, в чем их власть и в чем их сила,

И часто над горящим глазом солнца

Натягивал громаднейшее веко

Чернильной тучи, из которой падал

На землю дождь косой. А иногда

В густом тумане и потоках ливня,

Когда белело озеро, ревел

Сосновый бор, а горы были тенью,

Он вновь для мира солнце зажигал.

Таков он был! И потому его

Насильно потащили к королю.

И обучил он короля заклятью

Такому хитрому, что королеву

Никто уж больше увидать не мог,

Она же видела лишь короля,

Который сотворил над ней заклятье,

Пока он находился с нею в башне.

А так она, как мертвая, лежала,

И признаков не подавала жизни.

Когда же предложил отдать король

За это золотые рудники

И сотни миль земли на побережье,

Дворец и дочь-принцессу, старец тот

Обратно в чащу леса возвратился,

И травами питался, и исчез,

А мне тогда его досталась книга».

Вивьен в ответ заулыбалась дерзко:

«У вас есть книга, и заклятье – в ней?

Прекрасно! Ну так вот вам мой совет:

Не мешкая, должны его открыть вы,

Ведь даже если бы оно хранилось

В ларце, запрятанном в другой ларец,

И тридцать было бы замков на каждом,

И возвели б над ними холм гигантский,

Какой возводят над погибшим в битве

На диком спуске, уходящем к морю,

То и тогда бы я сыскала средство

Найти, добыть и вызнать заклинанье.

И если б я к нему потом прибегла,

Кто б упрекнул меня тогда за это?»

В ответ ей, улыбаясь, как учитель,

Глядящий на того, кто обучался

Не у него и не в хорошей школе,

А там, где неприкрытое, слепое

Невежество категорично судит

Все время обо всем, он ей сказал:

«Так ты желаешь книгу прочитать?

Ну что ж! Всего лишь двадцать в ней страниц,

На каждой – широченные поля,

На каждом поле – точно посередке —

Невзрачным пятнышком – квадратик текста,

И каждый – не крупней блошиных ног —

Ужасное скрывает заклинанье

На языке, умершем так давно,

Что вырасти с тех пор успели горы

И города на них… Ну как, прочтешь?

И все поля исписаны небрежно —

Крест-накрест – толкованьями заклятья,

Да так убористо, что лишь с трудом

Глаза и ум в их смысл проникнуть могут.

Теперь я без труда в них разбираюсь,

И сколько же моих ночей бессонных

Ушло на них за долгие года!

Но даже я прочесть тот текст не в силах,

Хотя прочесть способен толкованья,

Средь коих я нашел мое заклятье.

Движенья в нем просты. Ребенок даже

Во вред другим произвести их может.

Но, к счастью, он заклятье не прочтет.

А больше не скажу я ничего.

Ведь ты хоть и не стала бы на мне

Его испытывать, поскольку клятвой

Себя связала, но могла б, возможно,

Его испробовать на ком-нибудь

Из тех, кто составляет Круглый Стол,

Считая, что тебя они поносят».

Раздражена, Вивьен сказала старцу:

«Что эти разжиревшие лжецы

Способны обо мне сказать? Они

Спешат людей избавить от обид?

Им лишь бы мясо жрать да пить вино!

Они блюдут обеты чистоты?

Я вам немало рассказать могла бы,

Не будь я женщиной. Но вы – мужчина,

И потому легко поймете вы,

Что о постыдном говорить – постыдно.

Никто из всей этой толпы меня

Коснуться не посмеет пальцем… Свиньи!»

На что небрежно Мерлин ей ответил:

«Передохни! Хоть велики, но смутны

Твои, я полагаю, обвиненья.

Беспочвенны и злобой рождены.

Коль что-то знаешь, то скажи что знаешь!

Пускай они окрепнут иль… исчезнут».

Промолвила Вивьен, нахмурясь гневно:

«Вот вам про сэра Валенса рассказ,

Чей родственник, уехав в край далекий,

Свою жену и славных двух детей

Оставил на него, а год спустя,

Когда вернулся, то нашел уже

Не двух детей, а трех. Пред ним лежал

Младенец часа отроду всего!

Что ж должен был сказать отец счастливый?

Вот если семимесячный лежал бы,

То это было б истинным подарком,

А так – двенадцать месяцев чудесных

Омрачены были отцовством новым».

Ответил Мерлин: «Я об этом знаю.

Сэр Валенс^[140] повенчался с чужестранкой.

Жил с нею почему-то он в разлуке.

Их общее дитя осталось с нею.

Она скончалась. Вот и попросил

Сэр Валенс родственника, что как раз

В ее страну по делу отправлялся,

Ему ребенка привезти, и тот

Привез, а вовсе не нашел… Вот правда!»

«О да! – она сказала. – Ваш рассказ

Правдив донельзя! Ну, а вам известно

Тогда о славном сэре Саграморе^[141] —

О пылком муже? «Рвать цветы весной, —

Как песня говорит, – грех небольшой».

А не был ли он слишком скор, учитель,

До времени сорвав свою же розу?»

Ответил Мерлин: «Что-то ты уж слишком

Спешишь поймать поганое перо,

Потерянное птицею-злословьем,

Чья пища – имя доброе людское.

Он никогда не обижал невесту.

А дело было так. Порывом ветра

Задуло его факел, когда шел он

По бесконечной веренице комнат

И коридоров во дворце Артура.

Нащупав дверь во мраке и лепнину

Вокруг нее знакомую, решил он,

Что эта дверь ведет в его покои.

Уставший, он, едва дойдя до ложа,

Свалился и заснул. И не заметил

Безгрешный муж – безгрешной девы рядом.

И так они, не зная друг о друге

Проспали до тех пор, пока заря,

Пронзив прекрасные на окнах розы,

Невинный свет свой вниз не пролила,

Смущаясь, на смущенных их… И тотчас

Вскочил он молча и покинул деву.

Но стоило узнать о том двору,

Как лютый мир принудил их к женитьбе.

Однако, хоть такое и случилось,

Все ж счастливы они, ибо чисты».

Вивьен сказала: «Может, вы и правы…

Но что сказать о чистом Персивале^[142],

О совершенном им дурном поступке?

Кто он, ответьте? Юноша безгрешный,

Невинный Агнец Божий или черный

Скопец-баран из хлева Сатаны?

И где! Внутри церковного двора,

Средь рыцарских могил, средь досок медных

И холода посмертных эпитафий».

На обвиненье Мерлин так ответил:

«Не бражник Персиваль и чист душой.

Лишь раз немного пьян был от вина

И вышел охладиться в двор церковный,

Где некая пастушка Сатаны

Его поймала, заклеймить пытаясь

Навечно знаком своего владыки.

И верится с трудом, что согрешил он.

Взгляни на лик его! А если все же

И согрешил… Привычный сердцу грех,

А не случайный – сын ночного мрака,

За коим вслед раскаянье приходит, —

Сжигать нас будет и не отпускать…

Иначе бы и праведный тот царь,

Чьи гимны льются в церкви монастырской,

Был хуже всех… Ну как там твоя злоба —

Вся выкипела иль еще осталась?»

Но вновь во гневе крикнула Вивьен:

«А что вы скажете о Ланселоте?

Предатель он иль нет? Что, вправду связан

Он с королевой, как болтают дети

И шепчут взрослые на всех углах?

Что вы на это сможете ответить?»

Ответил грустно Мерлин: «Это правда.

Сэр Ланселот был послан Королем

За ней. И со стены его узрев,

Она, по слухам, приняла его

За Короля. Отсюда и пошла

Ее любовь к нему. Оставим их.

Но неужель ни слова похвалы

Ты не отыщешь для Артура? Ибо

Нет в мире безупречней короля

И мужа незапятнанней, чем он».

Вивьен, смеясь, ответила ехидно:

«Муж! Разве же похож на мужа тот,

Кто зная все, на все сквозь пальцы смотрит?

Кто, видя, что творит его жена,

Старается закрыть глаза на это?

Король наш добрый жаждет быть слепцом,

И – сам слепец – слепцами сделать хочет

Весь Круглый Стол, дабы никто пороков

Своих не зрил… Его бы назвала я,

Когда бы женственность мне не мешала,

Таким же славным именем, каким

Народ мужей подобных называет.

Я б главной назвала его причиной

Всех черных дел. Не будь он королем,

Сказала бы, что он дурак и трус».

В душе воскликнул, негодуя, Мерлин:

«О искренний и добрый мой Король!

О мой сеньор! О безупречный рыцарь

И благородный муж, который склонен,

Глазам своим прекрасным вопреки,

В мужах лишь искренность и честность видеть,

А в женах – чистоту! Уста мерзавцев,

Способных даже в самом наивысшем

Узреть одну лишь ложь, одну лишь грязь,

Подобную той жиже, что течет

Вдоль наших улиц узких, безупречность

Тебе в вину стараются поставить!»

Но думая, что переубедить

Ей удалось волшебника, Вивьен,

Саму себя грязня и оскверняя,

Бесчестьем покрывая и позором,

Вновь распустила свой язык, который

Огнем прошелся средь имен славнейших,

Так что и Ланселот трусливым стал,

И Галахад – познавшим все грехи.

Но Мерлину пришли иные мысли

От слов ее, чем ожидала дева.

Волшебник опустил густые брови,

Нависшие уступом снеговым

Над впалыми глазами, и неслышно

Пробормотал: «Сказать ей заклинанье!

Да знай его она, она меня бы

Вмиг извела, чтоб изловить другого!

Но и не знай, все то же – изведет!

Что эта мне распутница сказала?

Не возноситься слишком? Но едва ли

Паду так низко. Да, мужи разнятся

Как небо и земля между собою,

А худшие и лучшие из женщин,

Как ад и Небо. Знаю Круглый Стол я,

Моих друзей старинных. Храбры все,

Есть много благородных среди них,

И целомудрен кое-кто… Она

Рубцы отказов маскирует ложью.

Уверен – искушала их она,

Но безуспешно, вот и обозлилась.

Хоть шлюхи речь румянят как лицо

Той краскою, которой нету в сердце,

Их планы все же терпят неудачу.

Но лучше промолчу об этом. Льстец

И лгун – почти всегда одно и то же.

Они другим вменяют в преступленье

То, что вменить бы нужно им самим.

А скверное желание – себя

Не чувствовать нижайшими из всех,

Их заставляет всех вокруг сравнять.

Они способны уничтожить гору,

Чтоб уравнять ее с долиной. В этом

Все шлюхи так похожи на толпу,

Которая, коль пятнышко найдет

На ком-нибудь из тех, кто чем-то славен,

Не только не горюет, а напротив,

Безумную испытывает радость,

И судит о владычице-природе

По праху на ногах ее, глаза

Свои поднять желанья не имея,

Дабы увидеть лик богоподобный,

Над коим огнь вздымается священный

И прикоснувшийся к иным мирам…

Ну, хватит! От нее я утомился!»

Все это еле слышно прошептал он.

Его слова в седом руне тонули

Немало зим знававшей бороды…

Но, осужденье Мерлина поняв

И различив два раза слово «шлюха»,

Вивьен с его коленей соскочила

И поднялась над старцем, как змея.

Ужаснейшее зрелище она

Собой являла: алые уста —

Любви и жизни олицетворенье —

Теперь ощерились оскалом смерти.

Лик побледнел, от гневного дыханья

Прелестные ее раздулись ноздри,

Рука, чуть сжатая, дрожа, рванулась

Вниз, к поясу, и шарить принялась…

Найди она кинжал – ибо любовь

Притворная вмиг ненавистью стала —

Волшебник был бы мертв… Но не нашла…

Его же взгляд спокоен был. Вивьен

Вдруг горько, как побитое дитя,

Заплакала. И долго, очень долго

Слезами заливалась безутешно.

Затем, перебиваемый рыданьем,

Послышался ее фальшивый голос:

«Вы более жестоки, чем любой,

О ком поется в песнях и балладах!

Напрасно расточала я любовь!

Поверьте мне, жестокий человек,

Не сделала я ничего такого,

Что было б странным, диким иль позорным.

Ну что позорного в любви, скажите,

Коль истинна она – не то, что ваша?

Чего только не делала бедняжка

Вивьен, пытаясь заслужить доверье

Того, кто так назвать ее решился!

А преступление ее лишь в том,

Что им владеть хотела безраздельно!»

На миг задумалась она, затем,

Всплеснув руками, вновь заголосила

И молвила: «Поражена я в сердце

Своей сердечной склонностью! Варюсь,

Как агнец, в материнском молоке!^[143]

Сильней убита словом, чем дотоле

Ударами судьбы! Я полагала,

Что благороден он, ибо велик.

О, лучше б я ничтожество любила:

Нашла бы в нем я большую сердечность!

Мне, ослепленной истинною страстью,

И рыцари, и двор, и сам Король —

Все темными казались в вашем свете,

Который может сделать всех людей

Темней, чем они есть. И для меня

Явилось наслажденьем наивысшим

Вас одного поднять на пьедестал

Героя… И за это – вот ответ!

Впредь жизнь, что предо мной цветы стелила,

Ибо советчиком вы были мне

И господином, станет тропкой скальной,

Внезапно уходящей из-под ног

И к гибели ведущей… Для меня

Одно осталось: в мрачную пещеру

Забиться и, коль волк меня не тронет,

Оплакать жизнь несчастную мою,

Разбитую невыразимой злобой».

Она главой поникла, замолчала

И отвернулась. Змейка золотая

С ее волос скользнула вниз. Коса

Упала, развилась. Девица вновь

Заплакала. А темный лес, застывший

В преддверье бури, стал еще темнее.

И исподволь гнев Мерлина угас,

И, мудрости великой вопреки,

Он с легкостью ее словам поверил

И предложил ей спрятаться от бури

В убежище внутри пустого дуба.

Ответа не дождавшись, он взглянул

На согнутые плечи, на лицо,

Зарывшееся в руки, то ль от горя,

То ль от стыда. И трижды попытался

Нежнейшими словами успокоить

Смятение в ее душе. Но тщетно.

И все ж она позволила ему,

В конце концов, себя завоевать.

Как возвращается обратно в клетку

Когда-то упорхнувшая пичужка,

Младая дева с видом простодушным

И чуть обиженным уселась снова

На старенькую жердочку свою.

Так, полулежа на его коленях,

Полуприльнув к его груди, она

Сидела молча. И он видел слезы,

Ползущие из-под прикрытых век.

Великодушный старец ей на плечи,

Скорей по доброте, чем по любви,

Ладонь, как бы в защиту, положил.

Но дева, отстранившись, вдруг вскочила

И, руки на груди скрестив, предстала

Пред старцем женщиной, чья добродетель

До крайности была оскорблена.

И крикнула она, залившись краской:

«Не пересечься больше нашим с вами

Путям любви отныне и вовек.

Ведь коли я и вправду такова,

Какой вы представляете меня

В жестоком вашем сердце, то зачем

Такое беспокойство? Ухожу!

И лишь одно, по правде говоря, —

Ах, легче мне три раза умереть,

Чем раз просить! – меня бы удержало.

Тот знак доверья, о котором я

Так много и напрасно вас просила!

И это после гнусных ваших слов,

Я полагаю, будет справедливо.

Кто знает? – может быть, тогда я снова

Поверю вам. Ведь то, что было раньше

Всего лишь прихотью, отныне стало

Насущною потребностью души.

Прощайте и не поминайте лихом!

Ибо боюсь – судьба ль то иль безумье,

Но юности я старость предпочла.

Я вас, должно быть, все еще люблю.

Однако прежде, чем покину вас,

Хочу поклясться вновь: коль замышляла

Недоброе я против вас, пускай

Темнеющее небо надо мной

Разверзнется и огненной стрелою

Меня повергнет, в пепел обратив».

Едва она замолкла, грянул гром —

Ибо над ними бушевала буря —

И молнии ударом раскололо

Гигантский дуб, и полетели наземь

Обломки сучьев, щепочки и щепки.

Подняв глаза, увидел Мерлин древо,

Светящееся призрачно во мраке.

Вивьен же, перепуганная насмерть,

Что клятву эту услыхало небо,

Ослеплена огнем багрово-синим,

Оглушена и грохотом, и треском,

Вскочив и закричав, себя не помня:

«О Мерлин! Хоть не любишь, но спаси!

Спаси меня!», – в него вцепилась крепко,

И обняла его, и назвала,

Дрожа, своим защитником желанным.

Но обняла не столько от испуга,

Сколько всегда верна своей привычке

На человечьих слабостях играть.

От близости девичьей бледный лик

Волшебника мгновенно приобрел

Цвет, веселее теплого опала.

Она себя за россказни свои,

Напитанные слухами, винила,

Она дрожала в страхе и рыдала,

Снедаема греховностью своей.

Она звала его своим владыкой,

Своим певцом, сеньором и пророком,

Своей серебряной звездой вечерней,

И Мерлином своим, и своим богом,

Единственною истинной любовью

Всей ее жизни. А над их главами

Ревела буря, и гнилые ветви

Обламывались под напором ливня.

И в смене ярких всполохов и тьмы

Сверкали ее шея и глаза,

То приближаясь, то отодвигаясь,

Покуда страстные порывы бури

Не улеглись, а выкрики и стоны

Не стихли где-то в дальнем далеке,

Опустошенному лесному краю

Вернув спокойствие. И то, чему

Случиться суждено было, случилось.

Измученный ее речами, Мерлин,

Поддавшись, ей открылся и заснул.

И в тот же миг при помощи особых

Запуганных шагов и взмахов рук

Вивьен над ним свершила заклинанье.

И он лежал внутри пустого дуба,

Как мертвый, и потерян был для жизни,

Для имени, для славы и трудов.

Тогда вскричав: «Он отдал славу мне!^[144]» —

И бросив: «Вот дурак!», из дуба шлюха

В лес выпрыгнула, и кусты сомкнулись

За ней, и эхо вторило: «Дурак».