Король Пеллам^[122], который вместе с Лотом

Сражался и сраженье проиграл,

Которому вернули королевство,

Но дань назначили, не пожелал

Однажды дань платить. Артур, узнав

Об этом, вызвал старца-казначея

И так сказал: «Возьмите, друг мой, войско

И отправляйтесь к королю за данью,

А не отдаст, на трон его посадим

Кого-нибудь, кто больше верен нам.

Ведь слово мужа – Бог в его душе»^[123].

Барон ему ответил: «Мы готовы.

Однако знайте – возле Камелота,

Там, где у леса бьет родник, сидят

Два незнакомых рыцаря. Они

Бросают вызов и разят любого

Из воинов, что едут мимо них.

Дозвольте же мне взять их на себя

И, в чувство приведя, отправить к вам».

Артур в ответ на это рассмеялся:

«Мой верный друг, для столь младых забав

Вы слишком стары. Проезжая мимо,

Не задевайте их. Пускай сидят.

Найдется им соперник посильнее».

И в путь барон пустился. А поутру,

Когда зажглась прекрасная заря,

Дух светлокрылой юности вернулся

Вновь в сердце Короля. Он облачился

В доспехи и поехал к роднику.

Там братья, Балин с Баланом, сидели,

Подобно изваяньям, с двух сторон

От родника, который под зеленым

Плюмажем кочедыжника звенел.

И танцевал песок на дне ключа.

Правее Балина переминался

Конь Балина, привязанный к ольхе.

Левее Балана, прядя ушами,

Конь Балана у тополя стоял.

Спросил Артур: «Зачем вы здесь сидите?»

А Балин с Баланом: «Мы жаждем славы.

Нет при дворе Артура никого

Сильнее нас. Мы это точно знаем,

Поскольку каждого, кто бился с нами,

Я или он свободно побеждали».

«Что ж, – вымолвил Король Артур, – я тоже

Из замка Короля. Но я известен

Не столько по турнирам, сколь по войнам

С язычниками. Впрочем, все равно —

Известен я иль нет. Я полагаю,

Что вы навряд ли справитесь со мною».

И, победив легко обоих братьев,

Артур вернулся в замок. И никто

Об этом поединке не узнал.

А Балин с Баланом, с земли поднявшись,

Вновь сели у поющего ключа,

И ни один из них не проронил

Ни слова до тех пор, покуда тень

Не совершила полуоборот.

И тут вдруг на опушке появился

Гонец в одеждах ярких с криком: «Сэры!

Прошу за мной. Вас требует Король!»

Они поехали. Их увидав, Артур

Спросил: «Как вас зовут? И для чего

Вы у ключа сидели?» Помолчав,

Ответил Балин: «Мое имя вам

Приятным не покажется, ведь я

Тот самый Балин, коему вы дали

Прозвание «Дикарь». А этот рыцарь —

Родной, к тому ж любимый, брат мой Балан.

У входа в замок вашему рабу

Я латной рукавицей раскроил

Обритую башку, поскольку он

Был груб со мной. За это справедливо

Разгневались вы и меня сослали

Прочь с глаз своих на три на долгих года.

Готов сознаться, эти годы были

Не лучшими из прожитых. Не мог я

Забыть о том, как был жесток с рабом,

И сделал бы с собою что-нибудь,

Кабы не Балан, мой любимый брат.

Да, эти годы вне дворцовых стен

Полыни горше были… Мой Король,

Я думал, коли станем мы сидеть

У родника и побеждать подряд

Всех рыцарей, что скачут мимо нас,

То будете вы рады возвратить

Меня назад, а брата моего

Вы посвятите в рыцари, ведь он

Раз в десять больше этого достоин,

Чем двадцать Балинов. Я все сказал.

А впрочем, нет… Ваш человек сегодня

Обоих нас побил и посрамил

За наше хвастовство… По вашей воле?»

Сказал Артур: «Я вижу, вы правдивы.

Отвага не дала солгать вам. Встаньте,

Правдивый рыцарь мой! Для вас, я вижу,

Паденье было неплохою школой.

Мудрее стали вы. Ну что ж, пойдемте

Со мной туда, где музыка играет

Для Короля и Круглого Стола.

Собратья ваши, рыцари все время

В печали пребывали оттого,

Что ваше место пустовало, но

Теперь вы вновь его займете, рыцарь!»

Когда проследовал сэр Балин в зал,

Заблудший сын, вернувшийся назад,^[124]

Он словно бы попал на Небеса —

С таким его встречали ликованьем

Среди листвы, среди гирлянд цветочных

Вдоль стен и на столе. Расселись все,

И чаша с чашей встретились со звоном.

Все выпили. И чей-то сладкий голос

Приветственную песню затянул,

А остальные тотчас подхватили.

И от взлетевших мощно голосов

Над ними вдруг затрепетали стяги

Двенадцати сражений. Так однажды

Они затрепетали от приветствий,

Какими войско встретило Артура

В тот день, когда он праздновал победу.

А вскоре был и Балан принят в Орден.

И жил он жизнью более достойной,

Чем прежде, вместе с братом и другими

Воителями до тех пор, пока

Посольство от Пеллама не вернулось.

«Король мой, – доложил посол. – С трудом

В глухом бору мы отыскали замок

Пеллама. Вашим будучи врагом,

Не веруя в Христа, он постоянно

В былые годы конницу свою

Слал против вашей. Но поняв однажды,

Что ваше королевство процветает

Во славу Бога нашего Христа,

Король в пылу соперничества стал

Святых даров вседенно причащаться

И с некоторых пор вообразил,

Что происходит родом от святого,

Известного под именем Иосиф

Аримафейский^[125], от того, кто первым

В Британию, чрез море переплыв,

Принес великую Христову веру.

Поэтому Пеллам стал похваляться,

Что жизнь его почище вашей будет.

Почти не ест он в набожном угаре,

Прервал сношенья с верною женой,

Не допускает в замок никого —

Ни дам, ни дев, дабы не осквернили

Они его. Сей сумрачный король

Нам показал чудесную гробницу

И в ней ковчег с бесценными костями

Великомученика. Рядом были

Венец терновый и куски креста.

Но более всего нас поразил он,

Когда нам показал копье («Его, —

Сказал он нам, – привез святой Иосиф

В Британию»), то самое, которым

Пронзил Христово тело римский воин.

Когда же мы потребовали дани,

Пеллам ответил: «В этом мире я

Дела оставил. Гарлон^[126] – мой наследник.

Он и заплатит дань вам». Так что нам

Дань передал с великой неохотой,

Вас проклиная, этот самый Гарлон.

Покинув замок, мы в лесной глуши

На рыцаря убитого наткнулись,

Который сзади проткнут был копьем.

Мы рыцаря того похоронили,

И многие из нас за эту смерть

На Гарлона грешили. Но охотник,

Нам встретившийся, рассказал, что в чаще

Живет злой дух, который человеком

Когда-то был. Тот человек покинул

Товарищей из-за наветов гнусных,

Жил в полном одиночестве, пошел

Учиться черной магии и люто

Настолько рыцарство возненавидел,

Что стала демоном его душа,

Когда он умер. С той поры за то,

Что злыми языками ранен был,

Невидимый, он сзади ударяет.

Охотник показал пещеру нам,

Где обитает демон и откуда

Свои он совершает нападенья.

Там видели мы конские следы,

Но больше, к сожаленью, ничего…»

Артур воскликнул: «У меня никто

Удара не получит в спину! Мерзкий,

Безжалостный убийца! Кто найдет

Мне демона?» Воскликнул Балан: «Я!»

Но прежде, чем на поиски пуститься,

Он обнял Балина: «Любимый брат!

Не позволяй горячности своей

Тобою овладеть, когда уеду,

Ведь только я могу ее унять.

Не дай проснуться дьяволу в тебе,

Не дай ему в тебе разбушеваться.

А явится, так прочь его гони:

Сны правят нами, коли разум спит!

Ты сам себе вредишь, поверив им.

Свидетельствую силу ярких снов.

Держи себя в руках, дабы они

Не натворили разных бед. Ах, если б

Я за тебя не так боялся, был бы

Я совершенно счастлив, ибо здесь

Обрел себе товарищей прекрасных.

И ты – один из них. Так будь же этих

Великолепных рыцарей достоин.

Их уважай. Таким же будь терпимым,

Как все они в своей любви друг к другу.

Не больше ненависти, чем на небе,

Не больше зависти, чем в Райских кущах!»

Наставив брата, Балан ускакал,

А Балин за учебу принялся,

Ибо всего лишь три луны коротких

Был рыцарем Артура, а потом,

Когда избил раба, он изгнан был

Из общества на долгие года.

Он заниматься заставлял себя

Тем, что Артур считал всего важнее:

Наукой рыцарства и этикетом.

Поэтому старался постоянно

Быть рядом с Ланселотом, и когда

Тот изредка одаривал его

Улыбкой доброй и случайным словом,

Которые заставить бы могли

Заулыбаться и счастливым стать

Простолюдина, рыцаря и даму,

Вздыхал он, как вздыхает под горой,

Собой прикрывшей целую долину,

Мальчишка от рождения хромой,

Желающий увидеть горный пик,

Залитый солнцем, а ночной порой

Полярной достигающий звезды,

Ибо недавно на него взбирался

Один из жителей его деревни

(А сам-то он без помощи не мог бы

Подняться кверху и на сотню футов),

Который всем поведал о прекрасной

Земле в лазури неба, что уходит

Далеко вправо и далеко влево;

Еще нередко Балин изумлялся

Тому, насколько лучше Ланселот,

Чем он, владеет рыцарским искусством

И, тяжело вздыхая, бормотал:

«Такой его талант, рожденный кровью,

Не требует ученья. Он – от Бога.

Во мне такого нет. Зато я дрался,

Умело дрался в жесточайших битвах.

Удар мой был тяжел. Я славой венчан

За множество убитых мной в сраженьях,

А это ведь важней! Но королева

Глядит на одного лишь Ланселота

И лишь ему оказывает честь.

Ее вниманье, словно солнца свет,

От коего растешь и обретаешь

Не уходящую со смертью славу

И силу, дабы побеждать врагов,

И доброту, которую так ценит —

И даже слишком ценит – наш Король.

И я бы поклонялся королеве,

Хоть не был бы, конечно, близок ей,

Как Ланселот, ее сюда привезший.

А может, попросить мне Короля,

Дабы и мне позволил он носить

Какой-нибудь из знаков королевы,

Чтоб, глядя на него и вспоминая

О ней, я позабыл свое безумство?

Чтоб снова ожил я? Унизит разве

Гиньевру этот дар? О нет, ничуть!

В ней столько благородства! Не захочет

Она мой мрак еще темнее сделать.

О, как была добра она со мной,

Когда я возвратился! Буду смелым —

И на щите вот этом – вместо зверя

С кровавым языком и злым оскалом —

Появится прекрасный герб Гиньевры!»

Когда сэр Балин подошел к Артуру,

Король спросил: «Каким гербом украсить

Вы щит хотели б?» И ответил Балин:

«Хотел бы я короной королевы».

Она, услышав это, улыбнулась

И обернулась к Королю, который

Кивнул: «Ну что ж! Короной так короной.

Корона – тень всего лишь короля!

А это – тень от тени. Коль ему

Сие поможет справиться с безумством,

Пускай свой щит короною украсит».

«Не тень, о госпожа моя, но свет,

Горящий для меня, – воскликнул Балин. —

Не тень, о мой Король, но искра злата,

Душевного спокойствия залог».

И стал он на щите носить корону,

И рыцарство одобрило его,

И королева. И весь мир, казалось,

Наполнился музыкою прекрасной,

Которая его соединила

И с Орденом, и с Королем Артуром.

Поет сладкоголосо соловей

Лишь в мае, а затем все тише, глуше, —

И кажется, что голос стал другим.

Такое же и с Балином случилось —

Вслед за внезапной, краткой вспышкой гнева

Музыка в нем вдруг выдыхаться стала

И затихать: тогда он встретил вновь

Раба, которого до полусмерти

Избил когда-то и кого считал

Виновником изгнанья своего.

И показалось Балину, что раб

Ему излишне дерзко улыбнулся.

И снова замахнулся на него

Безумный рыцарь, но сдержал себя

И руку опустил. Воспоминанье

О том гербе, что украшает щит,

Его от преступленья удержало,

Но в глубине души он застонал:

«Холм Камелота не по мне высок!

И не по мне придворная учтивость!

Не слишком ли я плох для игр таких —

Впадающий в неистовство и буйство

И даже пред Гиньеврою безумный?»

Но так же, как в полночной темноте

Свет очага в окне избушки горной

Лесным пожаром кажется порой,

От коего как будто тает мрак,

Ночную тьму у Балина в душе

Двор и Король своею теплотой

Рассеяли. И вновь себя заставил

Наш рыцарь обучаться этикету,

Борясь с собой. И всем уже казалось,

Что воцарился мир в его душе.

Но как-то раз случилось, что сэр Балин

Уединился поутру в беседке

В тенистом парке, окружавшем замок.

Аллея роз невдалеке виднелась,

К ней от беседки шла аллея лилий.

И увидал сэр Балин – среди роз

Неспешным шагом, с ликом, как заря,

Великая ступает королева,

А ей сэр Ланселот идет навстречу

И вдруг, ее как будто не заметив,

Сворачивает на аллею лилий

И движется к беседке. Королева

Идет за ним. И слышит Балин: «Принц!

Мне «С добрым утром!» не сказали вы.

Быть может, вы мне больше не верны?»

А Ланселот в ответ, уставясь в землю:

«Я счастлив тем, что остаюсь вам верен!»

«Коль так, – она сказала, – что ж вы мною

Пренебрегаете? Такая верность —

Скорее верность самому себе!

За что вас только люди королем

Учтивости считают? Ну да ладно…

Вы, славный лорд, стоите, как во сне…»

Цветов коснувшись, молвил Ланселот:

«Да, как во сне. Мне нынешнею ночью

Вдруг показалось, будто я увидел

Святую деву с лилией в руке

Под сенью склепа. Все вокруг нее

Во мгле тонуло. Только лик ее

Серебряно светился от лучей.

Что лилия священная рождала.

О этот лик! Меня заставил он

Взгляд отвести, ибо открылась мне

Святая неземная чистота!

Ведь даже незначительный румянец,

Подобный краскам на цветках айвы,

Убавил бы тотчас очарованье

Светящейся невинности девичьей».

«А мне приятней, – молвила Гиньевра, —

Пунцовая, раскрывшаяся роза,

И дикий гиацинт, и майский цвет!

Принц, помните, как прежде мы скакали

Среди цветов? Как дни прекрасны были?

Теплей, чем ныне, хоть на месяц раньше.

Печальны вы. А может быть, больны?

Вам лекаря пришлет Король наш добрый.

Больны? Или сердиты на меня?»

Тут Ланселот взглянул в глаза Гиньевры,

И страсти столько было в этом взгляде,

Что королева краской залилась.

Затем бок о бок двинулись они

Куда-то в отдаленный угол парка,

А Балин удалился из беседки.

«Глазам своим не верю! Королева

И Ланселот? Любовница? Любовник?

Ушам своим не верю! Мой родитель

Меня во гневе произвел на свет!

Мне все вокруг страдание приносит,

Я знаю, что ученье – не по мне,

И рыцарем я быть не заслужил.

Шут, деревенщина!» – от этих мыслей

Он помрачнел еще сильней. Затем

Схватил со злостью щит свой и копье

И, не спросив на то соизволенья

У Короля, помчался, как безумный,

На поиск неизвестных приключений.

Проехав той же тропкой, что и Балан,

Он ключ увидел, где они когда-то

Сидели вместе, и вздохнул печально:

«С ним здесь не лучше ль было мне?», – и дальше

По беспросветной чаще поскакал.

Когда же снова на простор открытый

Он выехал, то сразу же наткнулся

На старого седого дровосека,

Которому никак не удавалось

Перерубить толстенный сук. «А ну,

Кидай топор, деревня!» – рявкнул Балин

И, подхватив топор, одним ударом

Тот сук перерубил. И дровосек

Ему сказал с великим изумленьем:

«Вам демона по силам уложить,

Который обитает в этой чаще,

Когда бы смертного рука вообще

Могла с ним справиться!» Воскликнул Балин:

«Уж с этим-то я справиться сумею!..

Как справиться мне с демоном в себе?»

«Да нет, – сказал крестьянин, – этот демон

Живет у нас в лесу на самом деле.

Не дале, как вчера, порой вечерней

Его видал я. Говорили люди,

Что наш сэр Гарлон тоже обучался

Науке черной магии и ныне

По этой чаще скачет невидимкой.

Вам нужно бы пещерою заняться…»

Но так ответил Балин дровосеку:

«Ты, старый плут, на выдумки горазд!

Не лучше ли тебе заняться делом?»

И прочь поехал, и ослабил повод,

И позабыл совсем про осторожность,

И шпорами бряцал, себя ругая,

И голову в раздумье опустил,

И не заметил справа от себя

Провал пещеры, зрящий чернотою,

Внутри которого гас свет дневной,

Но, угасая, все ж слегка мерцал

На длинных, острых каменных кристаллах,

От пола поднимающихся вверх

И с потолка растущих вниз, подобно

Клыкам звериным, отчего пещера

Могла бы показаться пастью ночи.

Так вот, из этой пасти, как из ада,

Наружу демон выехал. Но Балин

Его не увидал. И слеп, и глух

Был ко всему он, кроме одного —

Внутри него клокочущего гнева.

И медленно проследовал к востоку

От солнца заходящего. Но тут

Услышал он: как будто мох зачавкал.

И тень копья, из-за его спины

Вдруг выйдя, побежала по земле.

И тотчас съехав в сторону с тропы,

Он увидал – с копьем наперевес,

Пронзить готовым, призрак пред собою.

Но блеск доспехов начал отдаляться

И канул в чаще. Балин вслед ему

Помчался, ибо яростью пылал

Из-за того, что был врасплох застигнут,

Задел за ветвь копьем, на землю рухнул,

Вновь на коня вскочил и ехал, ехал,

Пока в глухом бору пред ним не вырос

Старинный замок короля Пеллама,

Чьи низкие, но мощные строенья

Лишайник бородатый покрывал,

А снизу – серые стелились травы.

Руины башни мохом поросли,

В плюще тонули зубчатые стены.

Казался этот замок домом сов,

Жилищем призрачным мышей летучих.

Тут появилась челядь короля,

Чтобы спросить: «Сэр, почему ваш щит

Украшен королевскою короной?»

Ответил Балин: «Потому, что мне

Позволила ее носить сама

Прекраснейшая наша королева!»

Затем коня оставил он в конюшне

И в замок, пересекши двор, вошел.

Там, в темном зале, встретили его

Молчанием и рыцарь, и король.

К окошкам зала буйная листва

Зелеными щеками прижималась,

Все было в тишину погружено.

Лишь шорох еле слышный раздавался

Да скрип сухих ветвей из чащи леса.

И продолжалось так до той поры,

Пока сэр Гарлон не доел свой ужин

И не спросил: «Скажите, почему

Ваш символ – королевская корона?»

Ему ответил Балин: «Королева,

Которой поклоняемся мы все:

Я, Ланселот и прочие, как самой

Прекрасной, лучшей и святой из женщин,

Носить ее сама мне разрешила».

Сэр Гарлон звук такой издал в ответ,

Шипение такое – ибо в замке

Все ненавидели друзей Артура —

Какое лебедь издает, когда

Внезапно слышит незнакомый шорох

В тех тростниках, где притаился он.

Затем сэр Гарлон криво улыбнулся:

«Прекраснейшая? Да. Видал. Но лучше…

Святей и лучше всех? Как вы наивны,

Хотя и жили в замке у Артура.

Есть ли глаза у вас? А если есть,

Что ж так они дурны и неспособны

Узреть, что это женопочитанье

Собой позор таимый прикрывает?

Ах, рыцари Артура, вы как дети!»

Пред Балином поставили на стол

Массивный кубок из старинной бронзы

С изображеньем жития святого

Иосифа: на этом кубке справа

По морю плыл корабль под парусами,

И ангелочки дули в них с небес,

А слева – за оградой на холме

Та низенькая церковка стояла,

Которую возвел он в Гластонбэри.

И поднял Балин кубок, вознамерясь

Швырнуть его, но память о гербе

Гиньевры на щите, его сдержала.

Подумал он: «Я должен быть учтивым,

Я должен быть!» И руку опустил,

Но бросил сэру Гарлону со злобой:

«Я вижу все. Есть у меня глаза:

Сегодня тень копья они узрели,

Которая бежала по земле.

А перед тем глаза мои глядели

На то, как Ланселот во славу самой

Святой и лучшей из живущих женщин

Изо дня в день на поле упражнялся,

Желая стать еще сильней, чем прежде,

Еще смелее и еще изящней.

Но как посмели вы, хозяин замка,

Мне, рыцарю Артурова Стола

И гостю вашему, сказать такую

Ужаснейшую вещь? Да это подло!

Ни слова больше! Хватит!»

И однако

Всю ночь потом в его ушах звучали

Насмешливые Гарлона слова

И спать ему мешали. Наконец,

Рассвет забрезжил сквозь листву густую,

Раздался скрип побегов молодых

И стон сухих ветвей из чащи леса.

Тогда поднялся Балин и во двор

Из замка вышел, где нежданно встретил

Насмешника. Хотел он было мимо

Скорей пройти, ибо его в душе

Он люто ненавидел. Но когда

Сэр Гарлон бросил Балину с издевкой:

«Что, все еще вы носите покрытый

Позором герб?», он потемнел лицом,

И вены вздулись на его челе,

И закричал он, вырвав меч из ножен:

«Вы прежде тенью были, а теперь

Я превращу вас в духа!» – и ударил

Со всею силой Гарлона по шлему,

И разлетелся меч на шесть кусков,

И от брусчатки звон пошел. А Гарлон

Откинулся назад и рухнул наземь.

За вымпел шлема притянув его,

Ударил Балин снова. Но тотчас

Послышались из замка голоса,

И люди с копьями наперевес —

А было их не меньше двух десятков —

Стеною на него пошли. Сэр Балин

Ближайшему нанес удар в лицо,

Нырнул в какой-то низкий лаз в ограде

И, как на крыльях, полетел по темной

И узкой галерее. Вскоре он

Узрел вдали распахнутые двери

Часовни короля Пеллама, в них

Вбежал, и миг спустя уже услышал

Вой, схожий с волчьим, пробегавших мимо.

Затем обвел глазами склеп, где еле

Мог за Святыми различить Христа,

И там заметил золотой алтарь,

А перед ним копье такой длины,

Какой дотоле никогда не видел.

Кровь на его конце алела. Балин,

Копьем воспользовавшись как шестом,

Немедля выпрыгнул в окно часовни

И, описав дугу, упал на землю.

Затем узнал, к стене прижавшись ухом,

Откуда ожидается погоня,

В обратном направленье побежал,

Нашел в конюшне своего коня

И, на него вскочив, помчался прочь.

Почти тотчас же стрелы зазвенели

Вокруг него, и где-то позади

Раздался крик Пеллама: «Задержите

Злодея! Он святыни осквернил

Земным употребленьем!» Этот крик

Заставил Балина скорей нырнуть

Под сень дерев и долго гнать коня

То по лесу, то по полям открытым,

Покуда не споткнулся верный конь

О дуб лежащий и не рухнул наземь,

А Балин не упал лицом в траву.

Злясь, что едва при этом не погиб,

Но радуясь – ведь был он все же рыцарь! —

Что при паденье конь не охромел,

Снял Балин с шеи щит свой, поглядел

На драгоценный герб и так подумал:

«Тебя я опозорил, и теперь

За это опозорил ты меня.

Тебя я больше не надену». Щит свой

Повесил Балин высоко на сук

И в чащу бросился, и там, во тьме,

Пал одинокий на сырую землю,

Стеная: «Я безумен, я безумен!»

А в это время ехала по лесу

Из замка Марка некая девица

По имени Вивьен в сопровожденье

Оруженосца. Музыка лесная

Была ей не слышна, ибо она,

Пока скакала, песню распевала:

«Огнем небес убит мороз студеный,

Им зажжены низины, долы, склоны.

Лист желтый пал, его сменил зеленый.

Огонь небес – отнюдь не пламя ада.

Священник старый, зрящий над купелью,

Монахиня, не склонная к веселью,

Сей огнь и вашу согревает келью.

Огонь небес – отнюдь не пламя ада.

Огонь небес – в пыли дорог без края,

Согрета им былинка полевая,

Хвалу ему возносит даль лесная.

Огонь небес – отнюдь не пламя ада.

Огонь небес – владыка над вещами.

Мы живы, коль он властвует над нами,

Так следуй за Вивьен сквозь это пламя!

Огонь небес – отнюдь не пламя ада!»

Затем, взглянувши на оруженосца,

Сказала дева: «Этот огнь небесный,

Этот обычай поклоняться солнцу

Вернется, мальчик, вновь, и христианство

Повергнет он, и с Королем покончит,

А вместе с ним – со всем его Столом».

И тут они достигли той поляны,

Где под клочком безоблачного неба,

Покачиваясь, на могучем вязе,

Сверкала королевская корона.

Вивьен с оруженосцем изумленно

Глядели на нее. «Смотри! Корона! —

Воскликнула Вивьен. – Ее носил,

Наверно, принц из замка Короля.

А вот и конь… Но где же сам хозяин?

Не тот ли мертвый на траве у дуба?

Да он не мертв. Шевелится… Он спит!

Должна я с ним поговорить. Эй, рыцарь!

Простите, что я сон ваш прерываю,

Который заслужили вы, конечно,

Возвышенными подвигами. Мне

Помочь должны вы, ибо вижу я,

Что вы – из замка Короля Артура.

Узнайте же: бегу я от позора.

Сеньор наш похотливый^[127] домогался

Моей любви бесчестными путями.

Тот рыцарь, что меня сопровождал,

Погиб, к несчастью. Мой оруженосец

Мне – не защита, ибо слишком молод.

Препроводите же меня, сэр принц,

К великому воителю Артуру —

К нему, который, словно дева, чист,

Чтобы нашла я у него приют.

Не откажите! Заклинаю вас

Короною, горящей на щите,

И именем прекрасной королевы!»

Сказал, поднявшись, Балин: «Мне туда

Дороги нет. Какой я рыцарь? Я

Покрыл дарованный мне герб позором.

Теперь вот здесь живу – лесной дикарь…

Здесь и умру. И пусть утроба волка

Останки примет своего собрата,

Кому безумье было господином!

О горе мне! Ведь я святое имя

Гиньевры, вознесенной Ланселотом,

Унизил. Опозорено оно

Отныне из-за ярости моей!»

Но тут вдруг дева громко засмеялась,

И столь же неожиданно вздохнула.

Озлился Балин: «Как же вы себе

Позволили смеяться надо мною?»

Но вновь она вздохнула: «Господин!

Простите, милый! Мы, девицы, часто

Смеемся, коли на сердце – тоска,

Когда скорее нужно бы заплакать.

Я знаю, на меня в обиде вы

За то, что я нарушила ваш отдых.

Корю себя, что сон ваш прервала.

Но вы – мужчина и способны правду

Любую, даже горькую, снести.

Иди сюда, мой мальчик, и скажи:

Ты помнишь ли однажды в Карлеоне —

Уж год с тех пор прошел… Никак не вспомнишь?

Тогда тебя я больше не люблю!

Ну, вспоминай скорее! Лето, утро,

Громада-башня, Карлеон на Уске.

Еще мы прятались тогда с тобою,

А этот распрекрасный господин,

Цвет рыцарства безгрешного, влюбленно

Колени перед нею преклонял…

Ну, вспомнил? Преклонял пред ней колени

И, опустив главу, чернее ночи,

До той поры молил ее о том,

Чтоб белая ее рука, в которой

Таится столько ласки, затерялась

Во тьме его волос, как до того

В кудрях Артура золотых блуждала,

Пока не закричала королева

(Я думала, обрушится на них

От крика этого громада-башня):

«Встань, милый мой, встань, славный мой король,

И поцелуй меня скорее в губы!

Ты – мой король!» Вот этот самый отрок,

Ни разу не позволивший себе

Сказать неправду, видел их объятья.

Он покраснел, не может говорить.

Он так застенчив! Но Святые Девы —

Все матери и девы в Небесах —

Все осуждают нашу королеву!

Вставайте ж, рыцарь, и со мной скачите!

Ни слова про позор! Вы не смогли бы,

И пожелав, сильней их опозорить,

Чем сами это сделали они».

Она легко лгала, а он в душе

Вдруг ужас ощутил, поскольку вспомнил

Ту темную беседку в Камелоте,

И прошептал печально: «Это правда».

Она заулыбалась лучезарно:

«Вы правы, милый господин! Но даже

В глуши лесной шептать о том опасно.

Болтают дураки, иуды гибнут.

Леса у нас имеют языки,

Как стены – уши. Едемте ж со мною,

И будем говорить мы, только тихо.

Мы встретились – и наш Король обманут

Теперь не будет. Слушайте! Я вас

В такое место приведу, откуда

Все с высоты вы сможете узреть

И в должный миг упасть, орлу подобно,

На Ланселота и на королеву!»

Вивьен замолкла, а в него как будто

Вошел злой дух. Заскрежетав зубами

И дико закричав, подпрыгнул Балин

И сбросил с дерева на землю щит,

И стал его топтать и шпорой острой

Корежить королевскую корону,

Пока она не спала со щита,

Примяв траву, и проклинал рассказ,

Рассказчицу и всех в её рассказе.

И эти его яростные крики,

Не схожие ни с резким криком птицы,

Ни с рыком зверя, Балан услыхал,

Который прятался неподалеку,

Уж не надеясь подвиг совершить.

И он подумал: «Это крик того

Лесного дьявола, с которым я

Разделаться обязан». И затем,

Приблизившись: «Так он убил кого-то

Из братьев-рыцарей и растоптал

Прекрасный щит, чтоб показать свое

К Столу и к королеве отвращенье!

Похоже, что мой поиск завершен.

Кто б ни был ты, злой дух иль человек,

Ты головой заплатишь мне за все!»

И вот уже, ни слова не сказав,

Сэр Балан вырвал у оруженосца

Щит без герба и вскачь пустил коня.

И бросились два брата друг на друга,

И длинное священное копье

Пеллама, что, считалось, было красным

От крови от безгрешной, заалело

От грешной крови, ибо острие,

Щит без герба пробив, затем кольчугу,

В грудь Балана вошло. Но в это время

Конь Балина уж до смерти устал.

Когда столкнулись братья, рухнул он

Без сил на землю, раздавив при этом

Хозяина, и тот лишился чувств.

Тогда оруженосцу своему

Шепнула дева: «Что за дураки!

Тому из них, который королеву

Так бранью осыпал, уж не носить

Короны королевской на щите

И в бешенстве с противником не драться.

А ты, сэр Птенчик желторотый мой,

Ты, только что покинувший свою

Скорлупку и не падавший ни разу,

Ты, не видавший Карлеон на Уске

И все меня молящий о любви,

Ты должен видеть то, что вижу я,

И быть везде, где только я бывала.

Ну, а теперь, сэр Птенчик, слезь с коня

И шлемы с них сними. Иметь хочу

Я удовольствие их лицезреть».

Когда оруженосец шлемы снял,

Сказала дева, братьев разглядев:

«Красивы! Посмотри, они могли

Сорвать немало бы цветов весенних,

А вместо этого, столкнувшись здесь,

Погибли, как безмозглые быки

В бою за телку!»

Но оруженосец

Ответил ей, как рыцарь благородный:

«Я думаю, что счастливы они,

Ибо они из-за любви погибли.

И я бы мог, Вивьен, за вас погибнуть.

Я и сейчас живу для вас одной,

Хоть лупите меня вы, как собаку».

«Живи, мой мальчик, – усмехнулась дева. —

Живой ценнее пес, чем мертвый лев^[128].

Ну, поскакали. Не терплю я трупов».

И тотчас же, коня пришпорив, прочь

Помчалась с криком: «Пусть пожрут их волки!»

Но в час, когда коснулась их прохлада,

Очнулся Балин и, увидев подле

Себя лицо, знакомое с рожденья,

Лишь бледное, как смерть, подполз поближе,

От жгучей боли издавая стоны,

И обнял умирающего брата.

Тот поднял мутный взгляд, но все же понял,

Кто рядом с ним. И сразу же на них

Мир снизошел. Раскрыв глаза невольно

И, как ребенок, зарыдав, сэр Балан

К себе с любовью притянул чело

Холодное, поцеловал его

И, застонав, сказал:

«О Балин, Балин!

Я за тебя готов был умереть,

А вместо этого тебя убил!

Зачем ты был не со своим щитом?

И для чего топтал ты щит, который

Утратил королевскую корону?»

Тогда ему, прерывисто дыша,

Поведал Балин все, что с ним случилось.

От слов его вновь Балан застонал:

«Я тоже, брат, жил в замке у Пеллама,

И Гарлон насмехался надо мною,

Но речь его не трогала меня.

Со мною рядом за столом был рыцарь,

Который мне сказал: «Спокойно ешьте!

Он лгун! Он ненавидит вас за дань!»

Ну а еще мне этот славный рыцарь

Сказал о том, что некая блудница

К воротам замка дважды подъезжала

И Гарлона звала. Но, возмутившись,

Прогнал девицу праведный Пеллам —

Я думаю, ту самую девицу,

Которая была недавно здесь.

«Она живет в лесу, – сказал мне рыцарь, —

И с Гарлоном встречается частенько

В пещере, что зовется Пастью Ада».

Грязна их жизнь. Грязны их разговоры.

Они лжецы. Чиста, как наша мать,

Воистину, одна лишь королева!»

«О брат! – промолвил Балин. – Горе мне!

Мое безумство было для тебя

Всю жизнь твою и роком, и проклятьем,

И омраченьем дней твоих. И вот

Настала ночь. Тебя с трудом я вижу,

Спокойной ночи! Ибо нам вовек

Уж не сказать друг другу: «С добрым утром!»

Была темна судьба моя при жизни

И темной будет после… Все, не вижу…

Вновь огорчить тебя я не хочу…

Спокойной ночи, брат мой!»

Еле слышно:

«Спокойной ночи – здесь, – ответил Балан, —

И с добрым утром! – там, любимый брат!

Мы вместе родились и так же вместе

Умрем, ведомые одной судьбою».

И с этими словами он навек

Закрыл глаза и мертвым сном уснул,

Труп Балина в объятиях сжимая.