Элейн – краса, Элейн – очарованье,

Элейн – лилея замка Астолат

В своем покое на вершине башни

Хранила щит священный Ланселота.

Щит так она поставила сначала,

Чтоб первый луч зари, в нем отразившись,

Мог разбудить ее своим уколом.

Но вскоре, опасаясь ржи и грязи,

Чехол из шелка сшила для него,

На коем те же вышила эмблемы,

Что на щите, все – разного оттенка.

А по краям чехла узор пустила

Из веток и цветов, среди которых

В гнезде виднелся птенчик желторотый.

Но все ей было мало: день за днем

Родных, отца покинув, поднималась

Она в покой свой, запирала дверь,

Чехол снимала и, щитом любуясь,

Гадала над значением эмблем,

А то вдруг принималась сочинять

Истории, одна другой чудесней,

О каждой из отметин от меча,

О каждой из пробоин от копья.

Та – свежая, а этой – десять лет,

Ту метку получил он в Каэрлайле,

Ту – в Карлеоне, эту – в Камелоте,

И, слава Богу, был удар не силен!

А этот – мог убить, но Бог сломал

Копье лихое и поверг врага,

И спас его… Так и жила Элейн

В миру своих видений и фантазий.

Но как лилея наша получила

Сей славный Ланселота щит? Она,

Что даже имени его не знала?

Сам Ланселот ей отдал щит, когда

Спешил на бриллиантовый турнир,

Дабы сразиться за брильянт огромный,

В честь коего и был турнир тот назван.

Ибо Артур задолго до того,^[146]

Как коронован был, попав однажды

В нехоженные земли Лионесса,

Поднялся по ущелью на утес,

Под коим гладь озерная чернела.

Там ужас жил и, как туман, лепился

Со всех сторон к высоким склонам гор.

Там некогда два брата, из которых

Один был королем, друг с другом бились —

Их имена давно уже забыты —

И оба пали от смертельных ран,

И проклятым с тех пор ущелье стало.

За годы побелели кости братьев

И мхом покрылись цвета скал окрестных.

А на короне, что носил король,

Брильянты были: спереди один

И восемь – по бокам. На место битвы

Артур поднялся по тропинке узкой

При лунном тусклом свете и случайно

Вдруг на скелет в короне наступил.

И череп отлетел от хрупкой шеи,

И с черепа корона соскочила,

И, как ручей, мерцая в лунном свете,

Упала прямо в озеро с утеса.

Артур нырнул за ней и, подхватив,

На голову надел, и пронеслось

В душе: «Ты тоже станешь королем».

Когда же стал он Королем, то вынул

Те камни из короны, показал

Их рыцарям своим и так промолвил:

«Брильянты эти я нашел случайно,

А значит, королевство – не Король —

Владелец их. И впредь пусть будет так:

Раз в год – турнир^[147], а приз – один из них.

Тогда за девять лет узнаем мы

Сильнейшего из рыцарей, а сами

Вести бои научимся искусней

И мужественней станем, дабы мы

Могли прогнать язычников, которым

Когда-нибудь, как кое-кто считает,

Страною сей владеть. Чего, конечно,

Бог не допустит!» Так сказал Король.

Минуло восемь лет, и восемь раз

Выигрывал брильянты Ланселот,

Задумав, что вручит их королеве,

Когда добудет все, чтоб этим даром,

Которому цена – полкоролевства,

Ей угодить, и потому о том

Он никому не говорил ни слова.

И вот – свой двор тогда Король держал

В том месте на реке^[148], что ныне стало

Крупнейшим в мире городом^[149], – Артур

Решил открыть турнир близ Камелота —

В нем призом был последний, самый крупный

И самый дорогой брильянт, – и вскоре

Сказал Гиньевре, той порой болевшей:

«Ужели так больны вы, что готовы

Блистательный турнир наш пропустить?»

«Да, мой Король», – ответила она.

«Тогда вам не увидеть, – молвил он, —

И подвигов великих Ланселота,

Которые вам радость доставляют!»

Гиньевра томным взглядом посмотрела

На Ланселота – рядом с Королем

Был он – и показалось Ланселоту,

Что говорят ее глаза: «Останься!

Ведь я больна. Моя любовь дороже,

Чем все брильянты». И поддался он,

И сердце, для которого законом

Была любая прихоть королевы,

Хоть он и жаждал получить последний

Из тех брильянтов, чтоб вручить их ей,

Принудило его сказать неправду:

«Я, государь, еще не излечился

От старых ран, а посему в турнире

Дозвольте не участвовать». Король

Взглянул на них без слов и удалился.

Промолвила Гиньевра сей же миг:

«Сэр Ланселот, прошу, ответьте мне,

Зачем вы пропускаете турнир?

Ведь рыцари, из коих половина —

Наши враги, в народе слух распустят:

«Пока Король отсутствует, они,

Стыд потеряв, милуются друг с другом!»

Досадуя, что лгать пришлось напрасно,

Воскликнул Ланселот: «Как вы разумны!

Не то, что прежде, в дни, когда впервые

Меня вы, королева, полюбили!

Тогда толпа для вас была ничем —

Кузнечиками на лугу зеленом,

Когда их голоса к травинкам липнут,

И каждый голос ничего не значит.

А рыцари? Так их молчать заставлю!

На поклонение мое глядят

Теперь спокойно. Многие певцы —

И это никого не оскорбляет —

Соединили нас в своих балладах:

Храбрец из храбрых – Ланселот, Гиньевра —

Прекрасней всех, – и пьет за наш союз

Любой из наших рыцарей на пире,

Да и Король внимает им с улыбкой.

Но как же быть теперь? Чего мне ждать?

Король ли что сказал? Иль сами вы,

Моею службой тяготясь, решили

Вновь сблизиться с безгрешным вашим мужем?»

В ответ Гиньевра грустно усмехнулась:

«Да, мой Артур безгрешен, безупречен.

Да, совершенство он. Да, это правда.

Но можно ли глядеть на солнце в небе?

Ни разу он меня не упрекнул,

На мой обман не намекнул ни разу,

Во мне уверен он. И лишь сегодня

В его глазах догадка промелькнула.

Один мерзавец рассказать про нас

Решил ему, который, как и прежде,

Фантазиями о своем Столе

Обуреваем и людей связует

Обетами такими (чтоб их сделать

Подобными себе), какие просто

Нельзя исполнить. Но во всем, мой друг,

Он виноват, хоть не виновен вовсе.

Коль любит, так коснулся бы земли:

Лишь опустившись, солнце обретает

Окраску… Ваша я, а не Артура,

Во всем за исключеньем брачных уз.

Прошу вас, отправляйтесь на турнир.

Комар, пищащий тоненько, способен

Нарушить сладкий сон наш. Мелкота

Жужжит так громко! Мы их презираем,

Но на беду они пребольно жалят».

Тогда сказал ей Ланселот Озерный:

«Как после моего отказа я

Могу явиться в Камелот к Артуру,

Который сам столь верен слову, словно

То слово – Божье?»^[150]

А ему – Гиньевра:

«Ребенок чистый, от интриг далекий,

Он потому меня и потерял.

Бог с ним!.. Вот что мне в голову пришло:

Я от людей слыхала, что едва

Касаетесь вы рыцаря копьем,

Как тут же падает он, ибо знает,

Что Ланселот пред ним. Всех побеждает

Одно лишь ваше имя. Посему

Явитесь неизвестным на турнир.

Над всеми верх возьмите. Я на счастье

Вас поцелую. А Король наш добрый

Тогда простит уловку вам, мой рыцарь,

За ваш триумф. А правда – ни к чему!

Вы ж знаете – бывает он добрей

Охотника после охоты славной.

Победы его рыцарей ему

Своих дороже. Говорят они,

Что не напрасен труд его. Скачите.

Скачите и с победой возвращайтесь».

И оседлал коня сэр Ланселот,

Сам на себя сердясь, и в путь пустился.

Но узнанным быть не желая, он

Покинул оживленную дорогу

И поскакал неезженной тропой,

Бегущей по холмам уединенным,

И там в свои так часто погружался

Фантазии, что тропку потерял.

Плутал довольно долго рыцарь прежде,

Чем снова отыскать сумел тропу,

Которая, петляя меж оврагов,

До замка в Астолате доходила.

И увидал он на холме далеком,

На западе, пылающие башни.

Туда и поскакал, и дунул в рог,

Что у ворот висел. И вскоре вышел

К нему немой и сгорбленный старик.

Он Ланселота в гостевой покой

Провел и снять помог ему доспехи.

И удивлялся Ланселот тому,

Что не сказал ему старик ни слова.

Затем увидел он владельца замка,

Который шел ему навстречу вместе

С могучими своими сыновьями,

Чьи имена – сэр Торр и сэр Лавейн.

За ними дочь хозяина ступала,

Элейн – лилея замка Астолат,

Но не было нигде хозяйки дома.

Они еще чему-то своему

Смеялись все, когда великий рыцарь

Увидел их. Сказал хозяин замка:

«Откуда вы пришли, мой гость, и кто вы?^[151]

По вашему наряду и осанке

Подумать мог бы я, что вы – первейший

Из королевских рыцарей, из тех,

Кто за столом Артура ест. Его

Я видел. О других я только слышал,

И ни с одним, признаться, не знаком».

Ему ответил Ланселот великий:

«Да, я известен в замке Короля,

И щит мой, что я в спешке взял, известен.

Но неизвестным в Камелот хочу

Я на турнир брильянтовый явиться.

А потому не спрашивайте, кто я.

Час не пришел для этого пока,

А щит – молю я – дайте мне другой,

Коли такой найдется. Без герба

Или с чужим гербом, по крайней мере…»

«У Торра есть, – сказал хозяин замка, —

Торр в первом же своем бою был ранен,

И без герба остался щит его.

Возьмите этот щит». А Торр добавил:

«Раз не по мне он, так и быть, берите».

Его отец, услышав речь такую,

Залился смехом: «Стыдно, сэр Невежа!

Так отвечает рыцарь благородный?

Бог с ним!.. Зато Лавейн, мой младший сын,

Уверен, не жалея сил поскачет,

Брильянты на турнире завоюет

И, возвратясь сюда, украсит ими

Златые волосы вот этой девы,

Чтоб стала она втрое своенравней…»

«Отец мой добрый, не позорь меня

Пред благородным рыцарем, – воскликнул

Младой Лавейн. – Моей вины в том нет:

Хотел я Торра лишь поддеть слегка…

И сам он горевал, что не поехал.

То было только шуткой! Знайте ж, рыцарь,

Привиделось девице нашей^[152], будто

Брильянт ей положили на ладонь,

Но выскользнул он и в поток упал

Или в колодец. И тогда сказал я,

Что если б я добыл брильянт в бою —

Поверьте мне, мы просто так шутили! —

То я бы попросил ее держать

Брильянт покрепче. Это ж просто шутка!

И все-таки позволь, отец, уехать,

Коль разрешит мне рыцарь благородный,

С ним в Камелот. И пусть меня победа

Не ждет, но приложу я все старанья,

Чтоб победить. Да, я, конечно, молод,

Но сделаю я все, что в моих силах».

«Я буду счастлив, – молвил Ланселот, —

Такого провожатого иметь

Среди холмов, где заблудился я.

И буду рад считать своим вас другом!

И может быть – кто знает? – вам удастся

Брильянт завоевать для этой девы.

Слыхал я, он прекрасен и велик».

«Он столь прекрасен и велик, – вмешался

Сэр Торр, – что королеве лишь пристало

Носить такой, а не простой девице».

Тогда Элейн – она при разговоре

Стояла очи долу опустив —

Услышав, что о ней с пренебреженьем

При незнакомом рыцаре сказали,

Вся краской залилась. А Ланселот,

Заметив это, вежливо, но честно

Ответил: «Коль прекрасное подходит

Только тому, что и само прекрасно,

И коль прекрасными считаться могут

Лишь королевы, значит был неправ я,

Подумав, что девице этой впору

Носить брильянт, прекраснейший на свете:

Подобья узы нарушать не должно».

Он замолчал. И только тут Элейн,

Плененная густым, красивым басом,

Подняв глаза, черты его узрела:

Огромная, преступная любовь,

Которую питал он к королеве,

Боролась в нем с любовью к Королю,

И это на лице его читалось.

Как и еще один читался грех,

Казавшийся в сравнении с любовью

К цветку, какого нет прекрасней в мире,

Второстепенным: в душу Ланселота

В иные дни словно вселялся дьявол

И гнал безумца в чащи и пустыни,

Чтобы могла душа хоть там забыться.

И все же, грешник и страдалец, он

Был самым благородным и красивым

Из всех, кто появлялся в Астолате.

Во всяком случае, таким его

Увидела в тот миг лилея-дева.

Да, был ее в два раза старше он,

А на щеках обветренных его

Рубцы виднелись, но, его увидев,

Она в него влюбилась той любовью,

Которая ее судьбою стала.

А между тем сей рыцарь благородный,

Двора любимец, чья любовь была

Прекраснейшей из женщин отдана,

Направился изящною походкой

В их небогатый замок. И куда-то

Исчез его надменный вид. И он

Роднее сразу стал всему семейству.

Его старались ублажить едой,

Вином отменным, пеньем менестреля,

И кучею засыпали вопросов

Про двор Артура и про Круглый Стол.

И он охотно им на все ответил.

И лишь когда спросили про Гиньевру,

Вдруг перевел беседу на немого,

Которого он встретил у ворот,

И услыхал тотчас же от барона,

Что десять эдак лет тому назад

Язычники поймали бедолагу

И языка лишили. «Он, узнав

О плане их – на замок мой напасть,

Меня предупредил. Его за это

Они потом и били, и пытали.

А я, и дочь, и сыновья – спаслись

От смерти иль оков и в лес ушли,

И там в лачуге лодочника жили

На берегу реки, покуда вновь

Артур наш славный не разбил орду

Язычников на Бейдонском холме»^[153].

«Вы, господин, сражались там, конечно,

Сказал Лавейн, и в голосе его

Сквозило молодое восхищенье, —

Так, может, нам, живущим на отшибе,

Расскажете о войнах Короля?»

И Ланселот подробно рассказал

Ему о том, как был он с Королем

В сражении, гремевшем целый день

У белой пасти яростного Глема,

И в четырех баталиях великих

На бреге Дугласа, в бою при Бассе,

И в битве той, которая велась

В краю, где мрачный Селидонский лес

Находится, и в Гернионском замке,

Где на кирасе Короля Артура

Он видел лик Пречистой нашей Девы

Из изумрудов в самом центре солнца,

Которое лучилось серебром

При каждом легком вздохе Короля.

Он рассказал о том, как в Карлеоне

Помог Артуру в час, когда раздался

Громовый голос Белого Коня,

От коего ограды покачнулись.

Был с ним он на Агнед-Кафрегоньоне,

И на брегах песчаных Трес-Треройта,

Где полегло язычников немало.

«Я видел как на Бейдонском холме

Свой Круглый Стол Король повел в атаку,

И с именем Христовым на устах

Его войска язычников разбили.

И позже видел я его: Король

Стоял на груде тел, и был он весь

В крови врагов, от шпор и до плюмажа.

И, увидав меня, Король воскликнул:

«Они разбиты!» Дома он – другой,

Со всеми мягок и не слишком жаждет

Побед в ненастоящих наших войнах —

В турнирах. Если рыцарем своим

Повержен он на землю, то смеется

И говорит, что рыцари его —

Мужи, сильней, чем он. Но в той войне

С язычниками весь он – Божье пламя.

Нет лучшего вождя!»

Он говорил,

И, глядя на него, шептала дева:

«За исключеньем вас, прекрасный рыцарь!»

Когда ж от войн он к шуткам перешел,

Веселый и величественный разом,

Она заметила: едва улыбка

Сбегала с губ его, как становился

Суров и грустен он. И всякий раз

Она его развеселить пыталась,

И всякий раз в нем вспыхивала нежность,

Которая спустя мгновенье гасла.

И ей подумалось: в том тайны нет —

Скорей всего она тому причиной.

Всю ночь пред ней лицо его стояло:

Художник так всегда сосредоточен,

Когда, вглядевшись в чьи-нибудь черты,

Чудесно, несмотря на все препоны,

Все узнает об этом человеке,

Ибо он хочет написать сей лик

Таким живым, и ярким, и глубоким,

Чтобы потомкам этот лик предстал

Во всем величии и полноте.

Итак, пред ней его лицо стояло,

В чьей мрачной красоте светились ум

И благородство. Сон не приходил…

А на заре придумала она,

Что нужно ей с Лавейном попрощаться.

Унять не в силах дрожи, с башни вниз

Она по длинной лестнице спустилась

И услыхала голос со двора:

«А где же щит обещанный, мой друг?»

Когда Элейн за двери вышла, там

Уж не было Лавейна. Ланселот

Стоял подле коня и, нежно гладя

Его блестящий бок, мурлыкал что-то.

Вздохнула дева, подошла поближе

И замерла. Лишь в этот миг ее

Заметил Ланселот и поразился

Сильней, чем если б семеро напало

Вдруг на него – столь хороша была

Элейн при свете утренней зари!

Священный трепет охватил его.

Он поздоровался. Элейн в ответ

Ни слова не сказала, лишь глядела

С восторгом, как на Бога, на него.

Вдруг в голову ей мысль пришла шальная,

Чтоб знак ее носил он на турнире.

Переборов сердечное волненье,

Она сказала: «Господин! Не знаю

Как вас зовут. Но вижу, – несомненно

Вы – благороднейший из благородных.

Не соблаговолите ли надеть

Мой знак на время схватки?» – «Нет, – сказал он, —

Ничьих я знаков с некоторых пор

Не надеваю на турнирном поле.

Все близкие мои об этом знают».

«Тогда тем боле, – молвила она, —

Должны его надеть вы, ибо с ним

Они уж точно не узнают вас».

«В ее словах, и верно, что-то есть», —

Подумал Ланселот и молвил: «Что ж,

Мое дитя, вы правы. Я, пожалуй,

Ваш знак надену. Что он представляет

Собой?» Она – в ответ: «Рукав пурпурный,

Расшитый жемчугом», и принесла его.

Знак этот к шлему привязав, сказал

С улыбкой Ланселот: «Ни разу в жизни

Не делал я для женщины такого!»

И вспыхнуло лицо Элейн от счастья.

Но побледнело вновь оно, когда

Лавейн, вернувшись, отдал Ланселоту

Щит брата, не украшенный гербом,

А Ланселот свой отдал ей, добавив:

«Пускай, дитя, у вас хранится он,

Пока я не приду». В ответ девица:

«Второй уж раз мне милость оказали

Сегодня вы. Я – ваш оруженосец».

Лавейн, услышав это, рассмеялся:

«Лилея наша! Чтобы не назвали

Тебя всерьез лилеей, разреши

Мне возвратить твоим щекам румянец…

До трех считаю. Раз, два, три… Ну вот

И славно. А теперь – бегом в постель!»

Сестру расцеловал он, Ланселот

Воздушный поцелуй послал, и тотчас

Они пустились в путь. Застыла дева

На миг один всего лишь, а затем

Внезапно в сторону ворот шагнула —

Ее власы златые развевались

Вкруг щек ее, от поцелуев алых, —

И прислонясь к вратам – щит был при ней —

В молчании стояла до тех пор,

Пока сверканье рыцарских доспехов

За дальними холмами не угасло.

Тогда она щит отнесла к себе

И погрузилась в мир своих фантазий.

А новые товарищи меж тем

Скакали по холмам, крутым и голым,

Туда, где, как сказал сэр Ланселот,

Уж сорок лет отшельник – бывший рыцарь —

Молился и с молитвами трудился,

И высек, неустанно так трудясь,

В скале молельню для себя, и зал

С колоннами, и кельи, и палаты.

Там было чисто, сухо. Свет зеленый

Лугов прекрасных, под скалой лежащих,

Навеки поселился в белых стенах.

А шелесты осин и тополей

Казались тихим голосом дождя.

Там и нашли два рыцаря ночлег.

Когда взошедшая заря пещеру

Горящими лучами залила,

Они, вскочив, прослушали обедню,

Поели и помчались тотчас прочь.

В дороге Ланселот, сказав: «Прошу вас

Все в тайне сохранить: я – Ланселот»,

Смутил своим признанием Лавейна,

Ибо доверье выше похвалы.

И, запинаясь, тот промолвил: «Правда?»

А вслед за тем: «Великий Ланселот!»

И наконец, придя в себя, сказал:

«Лишь одного я из великих видел.

То был Король британских королей

И властелин наш – грозный Пендрагон.

О ком так странно говорят в народе,

Что он опять придет… Да, если б не был

Я восхищеньем ослеплен в тот миг,

То я сказал бы, что его видал».

Вот что сказал Лавейн. Когда ж они

Достигли луга возле Камелота,

Где проводился каждый год турнир,

Лавейн обвел глазами галерею,

Что полукругом высилась, сияя

Подобно радуге-дуге, над полем,

Забитую людьми, и там, средь них,

Увидел яснолицего Артура.

Король был в красном платье из парчи.

Его узнать было легко, поскольку

Сверкала на главе его корона,

Которую обвил златой дракон.

И по подолу платья полз дракон,

И по резному трону Короля —

Со спинки вниз – на ручки – наползали

Два длинных, золотых. А остальные,

Свиваясь в петли, кольца и узлы,

Ползли среди узоров деревянных

Резного чуда, где терялись… Там,

Над троном, на роскошном балдахине

Сверкал брильянт последний, самый крупный,

Того неведомого короля…

Лишь здесь Лавейну Ланселот ответил:

«Меня великим вы назвали. Что ж!

В седле и впрямь неплох я, и копьем

Владею. Только многие из вас —

Из юношей – мою науку вскоре

Постигнут и, уверен, превзойдут.

И нет во мне величья, разве только^[154]

Тень слабая величья оттого,

Что знаю: я нисколько не велик.

Обычный человек». Но с изумленьем

Лавейн на Ланселота поглядел,

Не понимая, как это возможно.

Тут затрубили трубы, и тотчас

Они друг рядом с другом поскакали

По полю, а навстречу им помчались,

В бока своих коней вонзая шпоры

И копья выставив наперевес,

Те, что уж были на турнирном поле.

И посредине встретившись, столкнулись

Столь яростно соперники, что даже

Вдали, когда б нашелся человек,

Который не был бы в тот день на поле,

Он ощутил бы содроганье почвы

И услыхал громовый лязг оружья.

А Ланселот увидел – слаб противник —

И в бой вступил с сильнейшим… Что сказать

О подвигах о славных Ланселота!

Король, и граф, и герцог, и барон —

Повержены им с легкостию были.

Друзья же и родные Ланселота,

Которые входили в Круглый Стол,

Все как один кипели оттого,

Что незнакомый рыцарь совершает

Такие подвиги, какие мог бы,

Наверно, совершить лишь Ланселот.

И кто-то вдруг спросил: «Кто он таков?

Имею я в виду не только силу.

Глядите, сколь изящен и умел он!

Не Ланселот ли он?» – «Наш Ланселот

Еще ни разу знака не носил

Какой-нибудь девицы на турнире.

Все близкие его об этом знают».

«Так кто же это?» Ярость захлестнула

Родню его, считавшую, что рыцарь

У Ланселота отнимает славу.

Взяв копья на руку, коней пришпорив,

Они с такою быстротой помчались

Навстречу Ланселоту, что от ветра

Пригнулись их плюмажи. Так волна,

Мерцающая изумрудным светом,

Бежит по морю Северному в шторм,

Вздымая белый гребень свой до неба.

И как волна, упавшая на барку,

Захлестывает по пути матросов,

Так и они все разом захлестнули

И Ланселота, и его коня.

И чье-то острое копье вонзилось

В коня, и чье-то острое копье

Пробив кирасу, в тело Ланселота

Вошло и, обломившись, там осталось.

Тут сэр Лавейн свершил благое дело:

Сбив одного из рыцарей на землю,

Он взял его коня и Ланселоту

Привел. И Ланселот вскочил в седло,

От мук жестоких потом обливаясь,

И так решил: «Пока могу терпеть,

Сражаться буду». И, хоть показалось

Его противникам все это чудом,

Погнал он всех знакомых, всю родню

И Круглый Стол – участников турнира

К ограде. Тут же трубы затрубили,

Того победу возвещая, кто

Носил рукав пурпурный с жемчугами.

И все, с кем вместе бился он, вскричали:

«Иди, прими брильянт в награду, рыцарь!»

Но он вздохнул: «Зачем брильянты мне?

Уж лучше б дали воздуха глоток…

Что мне награда? Мне награда – смерть.

Я ухожу и требую от вас —

За мною не идти».

Так он сказал.

И тут же скрылся в тополиной роще

В сопровожденье юного Лавейна.

Там он сошел с коня, сел на траву

И попросил Лавейна, задыхаясь:

«Тяните за конец копья!» – «О нет, —

Сказал ему Лавейн, – я опасаюсь,

Умрете вы, коль вытяну его!»

А Ланселот: «И так я умираю!

Тяните же!» И потянул Лавейн,

И страшно закричал сэр Ланселот,

И кровь его из раны захлестала,

И он лишился чувств от боли. Вдруг

Неведомо откуда появился

Отшельник, что отнес его к себе

И кровь ему остановил. В пещере,

Не зная, то ль умрет, то ль будет жить,

Неделю за неделей Ланселот

Лежал, не зная о бродящих слухах,

И шелесты осин и тополей

Ему казались голосом дождя…

В тот самый день, когда исчез с турнира

Сэр Ланселот, сторонники его,

Что с запада и с севера пришли,

Хозяева безжизненных болот

И короли пустынных островов,

Сойдясь вкруг Пендрагона, говорили:

«Тот рыцарь, что к победе нас привел,

Ушел израненный, не взял награду

И крикнул, что ему награда – смерть».

Король ответил: «Не допустит небо,

Чтобы такой великолепный рыцарь,

Который так похож на Ланселота —

Я принимал его за Ланселота

Раз двадцать – был забыт. А посему

Прошу вас отыскать его, Гавейн.

Израненный, уставший, должен он

Быть где-нибудь поблизости отсюда.

Скорей садитесь на коня и – в путь.

Я знаю, рыцари и короли,

Что ни один из вас сказать не может:

«Награда наша отдана поспешно».

Но этот рыцарь чудеса творил.

Мы необычно честь ему окажем.

Поскольку сам награду он не принял,

Ему пошлем ее. Гавейн, возьмите

Брильянт, чтоб рыцарю вручить. А нам

Весть принесите, где он есть и что с ним.

И поиск продолжайте до тех пор,

Покуда не отыщете его».

Сказав сие, он из цветка резного

Над головой достал брильянт, который

Был лишь на время вправлен в сердцевину

Того цветка. И тотчас же поднялся

Сидевший справа от Артура принц

В расцвете силы и в сиянье славы.

Поднялся он с улыбкой на лице,

Но с недовольством в сердце. Этот принц

И был Гавейн по прозвищу Учтивый.

Он после Ланселота и Тристрама,

А так же после Гарета с Герейнтом

Считался лучшим рыцарем, – однако

Был братом Модреда и сыном Лота,

И не всегда свое держал он слово.

Сейчас он был разгневан оттого,

Что по приказу Короля обязан

Отправиться на поиск незнакомца,

А значит, пропускает пир, где будет

Так много рыцарей и королей.

По-прежнему во гневе оседлал он

Коня и в путь пустился. А меж тем

Артур в дурном расположенье духа

Отправился на пир. И думал он:

«Кто этот рыцарь? Уж не Ланселот ли,

Который, несмотря на рану, все ж

Явился на турнир, желая, видно,

Себе добавить славы, но, к несчастью,

Добавил новых ран и поскакал

Прочь – умирать?» А через двое суток

Король в печали возвратился в замок,

Жену, увидев, обнял и спросил:

«Любимая, вы все еще больны?»

«Нет, господин мой», – молвила Гиньевра.

«А где наш Ланселот?» – «Как, разве не был

Он с вами? – изумилась королева, —

А кто ж добыл награду?» – «Некий рыцарь,

Похожий на него». – «Так то был он!»

Король тотчас потребовал ответа,

Откуда королева это знает.

Она сказала: «Господин мой, вскоре

После того, как вы расстались с нами,

Пожаловался Ланселот, что люди,

Едва он их касается копьем,

Тотчас же падают, поскольку знают,

Кто перед ними. Побеждает их

Его известность. Посему, сказал он,

Хочу, чтоб не узнал меня никто,

Включая Короля. А рана… Рана

Была уловкой только, чтобы мог я

Никем неузнанным на поле выйти

И показать, насколько я и вправду

Сильнее остальных. И если мне

Удастся победить, добавил он,

Уверен я, что добрый наш Артур

Простит уловку мне».

Король ответил:

«Ах, было б лучше, если б Ланселот

Вместо того, чтоб правдою играть,

Мне доверял бы столь же, сколь и вам,

А я, Король и друг его ближайший,

Держал бы все это, конечно, в тайне.

Воистину, все рыцари мои

С немалыми причудами… И все ж

Его столь утонченная боязнь

Меня смешит. Хотя на этот раз

Мне вовсе не смешно. Его родня —

Услышьте ж, королева, весть дурную

Для каждого, кто любит Ланселота, —

Итак, его родные и друзья,

Не зная кто он, на него напали,

И он едва живым турнир покинул.

Но у меня есть и получше весть:

Надеюсь я, что сердце Ланселота

Не одиноко больше. У него —

Былой его привычке вопреки —

Привязан к шлему был рукав пурпурный,

Подарок некой благородной девы».

«Мой господин, – сказала королева, —

И я надеюсь». Но сказавши так,

Она, чтоб скрыть смятенье, отвернулась

И быстро в свой покой ушла. И там,

Упав на ложе, по нему каталась,

Ладони в кровь ногтями раздирая

И в крик крича глухой стене: «Изменник!»

Затем вдруг зарыдала, но тотчас

Вскочила резко, слезы с глаз смахнула

И вышла в зал, бледна и величава.

Меж тем Гавейн объехал всю страну,

Отдать брильянт желая незнакомцу, —

Лишь в тополиной роще не был он —

И наконец от поисков устав,

Добрался в поздний час до Астолата.

Узрев его в сверкающих доспехах,

Элейн вскричала: «Вы из Камелота?

Что, господин, о рыцаре известно

С пурпурным рукавом?» – «Он победил».

«Не сомневалась я», – она сказала.

«Но в бок был ранен и куда-то скрылся».

В Элейн все замерло. В своем боку

Она копья вдруг ощутила холод,

Рукой схватилась за бок и едва

Сознанья не лишилась. А пока

Гавейн глядел на деву с изумленьем,

Хозяин Астолата появился,

Которому принц о себе поведал,

О том, что победителя турнира

Он ищет, чтоб вручить ему награду,

Но не найдет никак, хоть все кругом

Объехал и от поисков устал.

Хозяин Астолата предложил:

«Побудьте с нами, благородный принц!

Довольно наудачу вам скакать.

Здесь этот рыцарь был и здесь оставил

Свой щит. За ним он либо сам приедет,

Либо кого-нибудь пришлет. К тому же

С ним сын мой. Я надеюсь, вскоре мы

О них услышим». Предложенье принял

Учтивый принц с учтивостью обычной,

В которой тень предательства таилась^[155],

И тут же на красавицу взглянул:

Найдется ль тоньше лик? Затем ее

Всю оглядел он – с головы до ног —

Да, совершенство! – снова оглядел

Всю с ног до головы и так подумал:

«Терпение, и будет этот дикий

Цветок – моим». И вот уже в саду

Под тисами они встречаться стали,

И он на чувствах девичьих играл,

Блистая остроумием – при этом

Он как бы снисходил к ней с высоты,

И был галантен, словно при дворе,

И пел, и воздыхал, и улыбался,

И заливал ее любовной лестью

И златом красноречья своего

До той поры, пока она однажды

Не вымолвила возмущенно: «Принц!

Вы – преданный племянник Короля,

Так что же вы не спросите меня

Про щит оставленный? Ведь по нему

Вы можете узнать его владельца.

Что ж волей Короля пренебрегли вы

И прекратили поиски, к которым

Он вас призвал? Вернее разве вы,

Чем сокол наш, которого вчера

На цаплю выпустили мы, а он

Не только упустил ее, но сам

Вдруг взял да улетел?» А ей – Гавейн:

«Клянусь, что упускаю эту птицу,

Как жаворонка в небе, оттого что

Сияньем ваших глаз заворожен.

Но коль велите, я взгляну на щит».

И щит внесли, и увидал Гавейн

Герб сэра Ланселота – львов лазурных,

На задних лапах на поле стоящих,

В коронах золотых на головах,

И хлопнул по бедру себя рукой,

И усмехнулся: «Прав был наш Король!

Воитель сей и верно – Ланселот!»

«И я была права, – ему в ответ

Элейн сказала радостно. – Ведь он

Привиделся во сне мне величайшим

Из всех великих рыцарей на свете!»

«Представить мог ли я, что полюбили

Вы первого из нас? Прошу прощенья! —

Вздохнул Гавейн. – И все ж скажите прямо,

Напрасно ли я мучаю себя?»

Ответила лилея: «Что я знаю?

Товарищами были братья мне.

Порой они болтали о любви,

А я считала – говорят о маме.

Ведь мне казалось, что другой любви

Они не знают… И сама я тоже

Не знаю, знаю ль я на самом деле

Что есть любовь, но если все же знаю,

То, если не его люблю я, значит

Не полюблю я больше никого!»

«Будь проклят этот день! – вскричал Гавейн. —

Вы любите его! Но, может быть,

Хотите вы узнать, что всем известно —

В кого он сам влюблен?» – «Не говорите!» —

Воскликнула Элейн, и взор прекрасный

Подняв с мольбой, прочь от него пошла.

Но бросился за ней он со словами:

«Постойте! Хоть минутку! Ваш рукав

Был у него на шлеме. Так, быть может,

Нарушил верность той он, чье я имя

Назвать не вправе? Знать хочу, решит ли

Наш верный друг, куда ему упасть

Листу подобно? Нет, скорей всего…

Мне, впрочем, это все равно. Пусть сам

Он разбирается в своих любовях…

Ну а теперь, девица, ибо я

Уверен, что прекрасно вам известно,

Где прячется великий рыцарь наш,

Позвольте поиски переложить

На ваши плечи. Вам брильянт вручаю.

Вы Ланселота любите, и вам

Отдать ему брильянт приятно будет.

И коль он любит вас, то и ему

Приятно будет получить брильянт

Из ваших рук. А впрочем, любит, нет ли —

Брильянт – брильянт и есть. Так что прощайте!

Сто раз прощайте, милая девица!

И коли любит он, коли пылает

Любовью к вам, тогда весьма возможно,

Что встретимся мы с вами при дворе.

Я думаю, когда начнете вы

Придворному учиться этикету,

Друг друга мы узнаем».

А затем,

Отдав брильянт, ей поцелуй воздушный

Послал он и, от поисков напрасных

Уставший, на коня вскочил и прочь

Помчался с легким сердцем, напевая

Какую-то любовную балладу.

Явившись ко двору, он Королю

Поведал то, что знал уже Король:

«Тот рыцарь – Ланселот», потом прибавил:

«Я, мой сеньор, узнал довольно много,

Но не нашел его, хоть все кругом

Объехал. Но зато девицу встретил,

Рукав которой он носил на шлеме.

Девица эта любит Ланселота.

Ей я брильянт и отдал, полагая,

Что высший рыцарский закон – учтивость.

Она вручит брильянт, ведь ей, уверен,

Известно, где укрылся Ланселот».

Король, нахмурившись, ему ответил:

«Излишне, право, вы учтивы! Я

На поиски вас больше не пошлю.

Вы, видимо, забыли, что учтивость

По отношенью к королям – покорность».

Сказал так и ушел. Гавейн был зол,

Но и напуган. Кровь ему в лицо

Вдруг бросилась. Молчал он, замерев,

И пристально глядел вослед Артуру.

Затем встряхнулся, вышел из покоя

И стал повсюду слухи распускать

О деве – о лилее Астолата

И о ее любви. И уши все

Внимали этому, а языки

Болтали, что, мол, полюбила дева

Из Астолата сэра Ланселота,

А Ланселот, мол, полюбил ее.

Кому-то интересно было, как

Король на это смотрит. А кому-то —

Как королева. Удивлялись все:

«Откуда появилась эта дева?»

И большинство, конечно же, считало,

Что дева недостойна Ланселота.

Одна из дам придворных вдруг решила

Про новость королеве рассказать.

Но та уж знала все, лишь горевала

О том, что Ланселот так низко пал.

Она казалась бледной, но спокойной

(Чем эту даму очень огорчила).

Так девять дней, огню подобно, новость

По замку Короля распространялась,

И кончилось все тем, что на пиру

Два раза рыцари, а может, три

Вместо того, чтоб пить за Ланселота

И королеву, предлагали тосты

За Ланселота и лилею-деву

И улыбались, друг на друга глядя.

Но губы не сжимала королева, —

Хоть в горле ком вставал, и ноги гневно

Дробь под столом по полу отбивали:

Казалась ей еда полыни горше,

И все вокруг ей ненавистны были.

А в это время дева в Астолате,

Невинная соперница ее,

Которой одного хватило дня,

Чтоб образ Ланселота поселился

Навек в ее душе, к отцу подкралась,

Когда он в размышленьях пребывал,

И, на колени сев к нему, сказала:

«Отец, меня упрямицей зовешь ты,

Но сам ты воспитал меня такой.

А посему скажи, хотел бы ты

Чтоб я сошла с ума?» – «Конечно, нет!»

«Коль так, тогда отправиться дозволь мне

На поиски Лавейна дорогого».

«Из-за него с ума ты не сойдешь, —

Отец ответил. – Потерпи немного.

Надеюсь я, что вскорости услышим

О нем мы и о спутнике его».

«Но, – молвила она, – необходимо

Его найти мне, где бы ни был он,

И передать ему брильянт. Иначе

Таким же ненадежным буду я

Посланником, как принц высокомерный,

Который отдал камень мне. Отец мой,

Я спутника Лавейна в снах видала

Худым, иссохшим, как скелет, и бледным,

Как смерть. Ему необходима помощь

Девицы благородной. Ведь девицы

Обязаны заботиться особо

О рыцарях, которые носили

Их знаки в поединках на турнире.

Молю тебя, дозволь уехать мне!»

Главою покачав, сказал отец:

«Да, да, брильянт… Поверь, мое дитя,

Я был бы рад узнать, что величайший

Из наших рыцарей здоров. И ты

Ему брильянт должна отдать, конечно.

Но слишком уж, я думаю, высоко

Висит сей плод. Не каждый рот сумеет

Его схватить. Лишь нашей королевы…

Что я в виду имею? Ничего.

Ну, а тебе, дружок, могу сказать,

Коль так ты непреклонна, поезжай!»

Сияя оттого, что разрешили

Ей в путь пуститься, убежала дева,

И в этот день, пока она к дороге

Готовилась, в ее ушах звучали

Последние слова ее отца:

«Коль так ты непреклонна, поезжай!»

И эхом вдруг в душе ее мелькнуло:

«Коль так ты непреклонна, то умрешь!»

Но счастлива была она тогда

И мысль отогнала, как мы пчелу,

Которая ужалить норовит,

И так себе ответила: «Ну что

Случится, если помогу ему

Вернуться снова к жизни?» А затем

Она в сопровожденье сэра Торра

Вдаль поскакала по холмам нагим

И, наконец, достигла Камелота.

И там, перед вратами городскими

Вдруг брата повстречала своего,

Который безмятежно улыбаясь,

Выделывать курбеты заставлял

Каурого коня на радость людям,

Толпившимся вокруг него на поле.

«Лавейн! – она воскликнула. – Лавейн!

Скажи, как поживает Ланселот?»

Лавейн был изумлен: «Торр и Элейн!

Зачем вы здесь? И как узнали вы

О том, что господин мой – Ланселот?»

Когда Элейн свой повела рассказ,

Сэр Торр, которому об этом было

Неинтересно слушать, их оставил

И сквозь ворота, мимо статуй дивных,

Где каждая одну из войн Артура

Собою представляла, въехал в тихий

Богатый город, направляясь к дому,

В котором дальний родственник их жил.

А сэр Лавейн сестру свою отвел

К пещере возле рощи тополиной.

Войдя, она заметила тотчас

Шлем Ланселота на стене. К нему

По-прежнему ее рукав пурпурный

Привязан был, порубленный и рваный,

И потерявший множество жемчужин.

И радостно ей стало оттого,

Что Ланселот не снял рукав со шлема.

Кто знает? Может, он еще раз хочет

С ним выйти на турнир. Затем они

Вошли в другую келью, где он спал.

Могучие израненные руки

На волчьей шкуре голые лежали

И так подергивались, будто он

Во сне с врагами продолжал сражаться.

Увидев, как растерзан, как оброс,

Каким худым ее любимый стал,

Элейн негромко вскрикнула от горя.

И от чужого в этой келье звука

Больной проснулся рыцарь. И пока

Он озирался в полусне, Элейн

Приблизилась к постели и сказала:

«Награду вашу вам прислал Король —

Брильянт». Его глаза сверкнули. Дева

Подумала: «Не мне ли он так рад?»

Когда ж она поведала ему

О Короле, о принце, о брильянте,

О поисках, что ей препоручили,

Хоть недостойна их она, конечно,

И около его постели скромно

Колени преклонила и брильянт

Ему вложила в руку, то лицо

Свое к нему приблизила, и он

Поцеловал Элейн, как мы ребенка,

Который с трудным справился заданьем, —

И на пол перед ним упала дева.

«Скакали долго вы, – промолвил рыцарь, —

Вот и устали. Отдохнуть вам надо!»

«Мне отдых ни к чему, – она сказала, —

Вы рядом, мой прекрасный господин,

И этого для отдыха довольно».

Что означать должны сии слова?

Его большие черные глаза,

Которые еще огромней стали

От худобы его, в нее вперились

И по румянцу на лице наивном

Проведали о страшной тайне сердца.

Опешил Ланселот и не сказал

Ни слова больше, ибо был без сил.

Ему был не по нраву тот румянец,

И жаждал он любви одной лишь только

Из всех на свете женщин – королевы.

Поэтому, вздохнув, он отвернулся

И притворялся спящим до тех пор,

Покуда не уснул и в самом деле.

И поднялась Элейн, и побрела

По полю к городу и, миновав

С фигурами чудесными ворота,

По улицам, хоть мрачным, но богатым

Прошла туда, где родственник их жил.

Там выспалась, а на заре назад

По улицам тем мрачным и богатым,

По полю и по роще тополиной

Пошла к пещере. Так вот день за днем

Элейн скользила в сумеречном свете,

Как привиденье, в город и обратно,

И каждый день за рыцарем она

Ухаживала, а порой и ночью.

А Ланселот, хотя о ране он

И говорил, как об ушибе легком,

Который очень быстро заживет,

От жара и озноба временами

Так мучился, что вежливость терял.

Но кроткая Элейн терпела все

С любовью и была с ним в миг такой

Смиренней, чем ребенок с грубой нянькой,

И ласковей, чем мать с больным ребенком.

Еще ни разу женщина с тех пор,

Как совершил впервые грех мужчина,

Добрей с мужчиной не была. Поддержкой

Служила ей великая любовь.

И как-то раз отшельник – трав знаток,

Познавший все науки тех времен,

Заметил Ланселоту, что Элейн

Своим уходом жизнь ему спасла.

И Ланселот, забыв, что взгляд девицы

Ему казался прежде простодушным,

Теперь Элейн сестрою называл,

И другом верным, и прекрасной девой,

И ждал ее, и горевал, когда

Ее шаги стихали вдалеке,

И был с ней ласков, и любил ее

Насколько мог, жаль только, не любовью

Прекраснейшей, светлейшей, глубочайшей

Мужчины к женщине, и был готов

Пасть смертью рыцаря за честь девицы.

Как знать? Когда б ее он первой встретил,

Она, быть может, счастие дала бы

И в этом мире, и в ином, загробном,

Его больной душе. Да вот никак

Не мог разбить былой любви оковы.

Считал он, что обязан сохранить

В бесчестье коренящуюся честь.

Смысл верности он понимал неверно.

Еще великий рыцарь в дни болезни

Немало дал обетов и был полон

Намерений благих. Но им, рожденным

Болезнью, жизнь была не суждена.

Ибо, когда опять в нем забурлила

С былою силой кровь, он снова стал

То чудное лицо в мечтаньях видеть,

Которое в его душе рождало

Предательский покой и застилало

Его решимость, облаку подобно.

И если дева говорила с ним

В минуты те, когда он созерцал

Тот несравненный лик, он слушал молча

Иль отвечал ей холодно и кратко,

И знала дева: грубость – от болезни,

Но что за ней стоит, она не знала.

И грусть-тоска туманила ей очи

И раньше времени ее гнала

В богатый город, за поле, туда

Где в одиночестве она шептала:

«Напрасно все! Меня он не полюбит!

Так может быть, мне лучше умереть?»

Подобно крохотной невинной птичке,

Которая на утренней заре

Всегда одну и ту же трель выводит,

Другой не зная, отчего ее

Надоедает слушать, дева наша

Полночи проводила, повторяя:

«Так, может быть, мне лучше умереть?»

И поворачивалась с боку на бок,

И не могла найти успокоенья.

«Уж лучше умереть, чем быть не с ним! —

Все вновь и вновь звучал один напев. —

Чем быть не с ним, уж лучше умереть!»

Но вот сэр Ланселот от ран смертельных

Оправился и в Астолат вернулся

В сопровожденье брата и сестры.

И там Элейн в своем любимом платье,

Которое, как ей казалось, шло

Ей более всего, изо дня в день

Пред сэром Ланселотом представала,

Шепча в душе: «Коли меня полюбишь,

Всегда в таких же буду я нарядах,

А нет, так брось цветы мне на могилу».

А Ланселот все спрашивал ее,

Какой бы ей хотелось получить

Подарок для себя и для родных:

«Что хочет ваше верное сердечко

Сильней всего? Скажите, не таясь!

Мне жизнь спасли вы, и за это я

Готов исполнить ваш любой каприз.

На той земле, что мне принадлежит,

Я – господин, и все по силам мне!»

Она ж глядела на него, как тень,

И ничего в ответ не говорила.

И понял Ланселот, что дева прячет

Заветное желанье от него.

Тогда решил он подождать немного,

Чтоб все-таки ее мечту узнать,

И как-то утром это удалось.

Под тисами в саду нашел он деву

И молвил ей: «С желаньем не тяните,

Я нынче уезжаю». А она:

«Что ж, значит вас я больше не увижу

И из-за робости своей умру».

«Так говорите, – рыцарь подгонял. —

Все, что сейчас услышу я, – все ваше!»

И вырвалось вдруг с жаром у нее:

«Я обезумела. Я вас люблю.

Мне лучше умереть!» А Ланселот:

«И все ж, сестра, чего хотите вы?»

К нему невинно руки протянув,

«Любви, – воскликнула она, – Любви!

Хочу женой вам быть». Ответил рыцарь:

«Уж если до сих пор я не женился,

То не женюсь теперь уже вовек».

«Нет, нет, – она вскричала. – Мне не важно,

Что я женой не буду. Мне бы лишь

Быть с вами, видеть вас, вам угождать,^[156]

По свету всюду следовать за вами!»

А Ланселот ей: «Ох уж этот свет!

Он весь – глаза и уши. Туповат,

Все, что узнал, неверно понимает

И раструбить везде готов об этом.

Нет! Вашему любезному отцу

За доброту и брату за любовь

Я злом платить не стану». А она:

«Быть вдалеке от вас, не видеть вас…

Тогда – конец, дни сочтены мои…»

«Нет, десять раз готов я повторить, —

Промолвил он. – Нет, это не любовь,

А только вспышка первая любви.

Я пережил такую же когда-то

И знаю, будете с улыбкой вы

О нашей встрече после вспоминать,

Когда цветок своей души вручите

Тому, кто более достоин вас,

Чем я, который старше вас в три раза.

Еще желал бы я за вашу верность

И нежность, превзошедшие все то,

Что ведал я о женщинах, а так же,

Коль будет бедным славный рыцарь ваш,

Навеки передать вам половину

Моих земель обширных за морями.

Они, надеюсь, принесут вам счастье.

И более того, за вас готов я

Пойти на смерть, как за своих родных,

И быть защитой вам в любой беде.

Вот что бы сделал я для вас, Элейн,

Но большего не ждите».

Дева наша,

Все это выслушав, не раскраснелась,

Не дрогнула от счастья, а, напротив,

Смертельно побледнела и сказала:

«Мне это ни к чему», и чувств лишилась,

И отнесли ее тогда к ней в башню.

И молвил так, услышавший случайно

Их разговор под черной сенью тисов

Отец лилеи: «Как бы вспышка эта

Не ранила смертельно мой цветок!

Вы, славный рыцарь, слишком уж учтивы.

Молю вас, будьте менее учтивы,

Чтоб страсть в ней погасить».

А Ланселот:

«Невежливость моей противна сути,

Но что могу, то обещаю сделать».

Весь день бродил он в роще, а под вечер

Послал кого-то за щитом. Элейн,

Посланца встретив, поднялась покорно,

Чехол сняла и щит ему вручила.

Поздней, она, услышав звон копыт

Под самой башнею, окно раскрыла

И, вниз взглянув, знакомый шлем узрела,

Но не было на шлеме рукава.

Был слышен Ланселоту скрип оконный,

И дева знала: рыцарю известно,

Что сверху на него она глядит.

Но не взглянул он вверх, не крикнул ей,

Рукою на прощанье не махнул,

А поскакал в печали прочь от замка.

Лишь эту неучтивость допустил он.

А дева все в своей сидела башне —

Одна. И не было щита с ней рядом.

Лишь незатейливый чехол, который

Она когда-то сшила, с ней остался.

И все еще звучал в ее ушах

Любимый голос. А перед глазами

По-прежнему стоял любимый образ.

Поздней отец пришел к ней со словами:

«Не убивайся, дочка». Но она

Была на удивление спокойна.

Затем пришли к ней братья и сказали:

«Сестричка, дорогая, не грусти!»

Но и тогда она собой владела.

Зато, когда они ушли, и дева

Осталась в одиночестве опять,

Смерть голосом подруги издалека,

Сквозь тьму летящим, позвала ее.

И совы стали брать над нею власть,

И все смешалось в ней – ее виденья,

Больной вечерний мрак и стоны ветра.

И сочинила песнь^[157] она в те дни

С таким названьем: «Песнь любви и смерти».

И спела ее нежно и прекрасно.

«Сладка любовь, хоть нам и зря дана.

И смерть сладка: уносит боль она.

Что слаще? Подскажи, душа, ответь!

Любовь сладка? Так, значит, смерть горька.

Любовь горька? Так будет смерть сладка.

Коль слаще смерть, мне лучше умереть!

Сладка любовь, которая не губит.

И смерть сладка, ведь прах уже не любит.

Что слаще? Подскажи, душа, ответь!

Кабы могла, пошла бы за любовью,

Но смерть уже подходит к изголовью —

Зовет меня. Мне лучше умереть!»

Взлетал все выше голос, и его,

Смешавшегося в страсти и безумье

С могучими стенаниями ветра,

От коих даже башня сотрясалась,

Услышали Лавейн и Торр. И оба

Подумали, дрожа: «Наверно, это

Дух замка тот, что предвещает смерть!»

Тогда они, отца с собою взяв,

К Элейн в испуге бросились. И там

Ее узрели в зареве кровавом,

Кричащую: «Мне лучше умереть!»

Как мы, в знакомое словцо вглядевшись,

Вдруг видим, что оно нам незнакомо,

А объяснить не можем почему,

Так вдруг вглядевшись в дочкино лицо,

Отец подумал: «Да Элейн ли это?»

Элейн, меж тем, к ним подошла поближе

И, вяло руку каждому подав,

Легла, глазами молвив: «С добрым утром».

Однако позже все ж заговорила:

«Родные, братья, вечером, вчера —

Так странно! – я опять была девчонкой

Счастливой, как давным-давно, когда,

Меня еще вы по лесу водили,

Когда отважились однажды взять

С собою на прогулку по реке.

Но лишь до мыса мы тогда доплыли,

Где тополь рос. Мыс был для вас границей,

И от нее назад мы повернули.

Тогда еще я плакать начала

Из-за того, что вы не захотели

Плыть дальше по сверкавшему потоку,

Чтоб королевский замок увидать.

Но не могла я вас переупрямить.

А нынче ночью видела я сон:

Я на реке была совсем одна

И так себе сказала: «Вот теперь

Я в праве поступить, как захочу!»

И тут я пробудилась. Но желанье

Еще живет во мне. Так разрешите

Покинуть вас, чтоб, наконец, смогла я,

Тот тополь, ту границу миновав,

Поплыть тихонько дальше по реке

И королевский замок отыскать.

В него войду я, и никто, никто

Смеяться не решится надо мной.

Гавейн, что сотню раз со мной простился,

Меня увидев, будет изумлен.

А Ланселот, что не простясь уехал,

Задумается и главой поникнет.

Там о моей любви Король узнает,

Там будет меня жалко королеве,

Там двор придет приветствовать меня,

И, долгую дорогу завершив,

Смогу я наконец-то отдохнуть».

Сказал отец ей: «Милое дитя,

Твою не назовешь серьезной просьбу.

Достанет ли тебе, ответь мне, сил

На столь далекий путь? Ты так слаба!

Ну для чего ты хочешь вновь взглянуть

На этого спесивца – на него,

Который презирает всех и вся?»

А грубый Торр браниться принялся

И в ярости кричать: «Да, этот гость наш

Мне сразу не понравился. Коль с ним

Я повстречаюсь, то не посмотрю,

Что он велик, и брошусь на него,

И с ног свалю, а коль удачлив буду,

Убью его за все то беспокойство,

Что причинил он нашему семейству».

Но дева благородная сказала:

«Не возмущайся, братец дорогой.

Сэр Ланселот не больше виноват

В том, что меня не любит он, чем я

В том, что люблю его лишь одного

Из всех, кто столь же, может быть, высок».

«Высок? – переспросил отец. – Высок? —

Хотел он притушить в ней страсть. – О нет,

Не знаю, дочь, кто у тебя высок,

Зато я знаю то, что знают все:

Он любит королеву, и она

Ему любовью отвечает тоже,

Чем опозорили себя навек…

Коль это высоко, то что же низко?»

Тогда ему ответила лилея:

«Отец мой милый, слишком я слаба,

Чтоб рассердиться. Это – клевета!

Средь тех, кто благороден, не сыскать

Ни одного, кого бы не чернили.

Кто не имел врага, не сыщет друга!

Он – несравненный, чистый человек,

И я горжусь своей к нему любовью.

Так разреши, отец, мне в путь пуститься,

Пусть даже глупой ты меня считаешь.

Я не совсем несчастна, ибо я

Люблю того, кто величайшим стал

И лучшим рыцарем по воле Бога,

Хоть он и не ответил мне любовью.

И все ж благодарю тебя я, видя

Что ты за жизнь мою боишься. Но

Ты действуешь себе наперекор,

Ведь если б я поверила тебе,

То, верно бы, скорее умерла.

Не возражай, прошу, отец мой милый,

А прикажи позвать духовника,

Хочу я исповедаться пред смертью».

После того, как духовник явился

И отпустил ей все ее грехи,

Она, чуть раскрасневшись, попросила

Лавейна: «Запиши мое письмо.

Его тебе сейчас я продиктую».

«Письмо, – спросил Лавейн, – для Ланселота?

Тогда его я с радостью доставлю».

Она ответила: «Для Ланселота,

Для королевы и для всех на свете.

Только письмо я отвезу сама».

И записал посланье сэр Лавейн,

Которое она продиктовала,

А после подписала и свернула.

И молвила Элейн: «Отец, любимый,

Ты – добрый. Ты ни разу в жизни мне

Ни в чем не отказал. Так сделай милость,

Исполни и последнюю мою

Причуду. Положи письмо мне в руку,

Пред тем, как я умру. И пальцы сжав,

Я, мертвая, письму охраной буду.

Потом, когда мое остынет сердце,

Сними меня с постели, на которой

Умру я от любви, постель укрась

Как ложе королевы, а меня,

В наряд мой самый лучший облачив,

Вновь уложи. И прикажи поставить

Постель на колесницу, и свези

К реке, где барка ждать уже должна,

Затянутая черным. И отправь

Торжественно ту барку ко двору

Для встречи с королевой. Уж поверь,

Сама я за себя ей все скажу,

Как ни один из вас сказать не сможет.

А посему пускай сопровожадет

Меня один лишь наш немой слуга.

Умеет он и править, и грести.

Он и доставит ко двору меня».

Тут дева замолчала. И отец

Пообещал: «Исполню все, что просишь».

Тогда она вдруг так развеселилась,

Что братья и отец решили: «Нет,

Она не умирает. Это все —

Игра ее фантазии богатой».

Но миновало десять долгих дней,

А на одиннадцатый день, с утра,

Отец ей в руку положил письмо

И пальцы сжал. Так дева умерла.

И был тот день днем скорби в Астолате.

А следующим утром, на рассвете,

Едва лишь солнце осветило землю,

Торр и Лавейн с поникшими главами

Пошли вослед печальной колеснице,

Как тени, по сверкающему лугу

В разгаре лета, к той реке, где барка

Ждала, затянутая черным шелком.

На барке той уже давно сидел,

Оглядываясь и от солнца жмурясь,

Их старый, преданный, немой слуга.

Два брата ложе с мертвою сестрой

Перенесли на барку с колесницы

И лилию вложили в руку девы,

И шелковый, эмблемами расшитый,

Над ней установили балдахин,

И, в лоб сестру поцеловав, сказали:

«Сестра, навек прощай!» и, повторив:

«Прощай навек, сестра!» ушли в слезах.

Тут встал немой слуга, и поплыла

Покойница под верною охраной

Вверх по реке. И лилия была

В одной ее руке, а во второй —

Письмо. И волосы ее лились

Потоком золотым на покрывало —

Элейн была по пояс им укрыта —

Сама же дева в белоснежной ризе

Лежала, и чистейший лик ее

Прекрасным был. Она живой казалась

И улыбалась будто бы во сне.

Как раз в тот день сэр Ланселот просил

Аудиенции у королевы,

Чтоб наконец-то дар ей передать

Ценой в полкоролевства, за который

Так трудно бился он: убил немало

Других, но чуть было и сам не пал

В борьбе девятилетней за брильянты.

Он обратился с просьбой к королеве

Через ее слугу – согласье дать

На встречу. Королева пред слугой,

С таким величьем каменным стояла,

Что собственною статуей казалась.

Слуга, склонившись низко и почти что

Целуя ноги ей, изображая

Священный трепет, зреньем боковым

Заметил, как слегка заколыхалась

Тень тюлевой вуали на стене,

И, уходя, смеялся в сердце льстивом.

И на террасе, диким виноградом

Увитой с летней стороны дворца,

С которой открывался вид на реку,

Они увиделись, и Ланселот

Сказал, встав перед нею на колени:

«О королева! Госпожа моя!

Прошу, примите в дар брильянты эти, —

За них не стал бы я в турнирах биться,

Когда б не вы, – и осчастливьте друга,

Желающего видеть их браслетом

На самой нежной ручке на земле

Иль ожерельем на прекрасной шее,

В сравнении с которой и лебяжья

Почти что серой кажется. Но это —

Слова всего лишь… Грешен, не дано

Красу мне вашу описать словами.

И все ж дозвольте мне слова любви

Излить, как изливают слезы горя.

Быть может, этот грех простится мне.

Да, кстати, слышал я, что при дворе

Гуляют слухи. В них – ни слова правды.

Мы с вами не супруги, так что нужно

Нам полностью друг другу доверять.

Пускай гуляют… Было ли когда,

Чтоб их не разносили? Не могу

Поверить я, что верите вы им.

Святая, вы всегда мне доверяли!»

Пока он это говорил, Гиньевра,

К нему вполоборота встав, срывала

Цветы и листья с виноградных лоз,

Которые террасу обвивали,

И до тех пор их пред собой бросала,

Пока весь пол вокруг не стал зеленым.

Затем, когда он замолчал, взяла

Холодной и безжизненной рукой

Брильянты, положила тотчас их

На стол, стоящий рядом, и сказала:

«Быть может, Ланселот Озерный, я

Вам верю больше, нежели вы мне.

Связь наша – не супружеская связь,

И хорошо в ней то, что связь такую

Разрушить легче, как сие ни больно.

Уже так много лет я из-за вас

Была недоброй и несправедливой

К тому, кого всегда в душе считала

Всех благородней. Что теперь мне эти

Брильянты? Втрое были бы они

Дороже мне, останься прежним вы…

Для любящих сердец подарок ценен

Лишь верностью того, кто его сделал.

Они – не для меня, а для нее,

Для вашей новой пассии! Один лишь

Вы можете подарок сделать мне —

Жить в радости. Но только не со мной.

Не сомневаюсь, хоть и изменились

По отношению ко мне вы, но

Останетесь по-прежнему учтивым.

Я и сама разрушить избегаю

Учтивости границы, в коих я

Как королева и жена Артура

Живу и властвую. А посему

Не вправе я сказать вам ничего.

И кончено об этом! Что за странный

Вы человек! Пусть будет все, как есть.

И я прошу вас, присоедините

Мои брильянты к жемчугам ее,

Украсьте ими деву и скажите,

Что красотой она меня затмила,

Что по сравнению с ее рукой

Моя – худа излишне; и что шея

Ее – во много раз моей прекрасней.

Поэтому браслет иль ожерелье

Пойдут настолько больше этой деве,

Чем мне, насколько верность королевы

Дороже, лучше всех этих брильянтов.

Нет, Божьей Матерью клянусь, что ими

Ни ей, ни мне уж больше не владеть!»

И тут же, со стола схватив брильянты,

Она швырнула их во гневе вниз,

С террасы. И в поток они, сверкая,

Упали, и взметнулись кверху брызги,

Которые блеснули, как брильянты,

И вслед за ними в бездне вод исчезли.

Сэр Ланселот оперся на перила,

Почти что презирая жизнь, любовь

И все на свете, и увидел вдруг,

Что рядом с местом, где упали камни,

Проходит тихо барка, а на ней

Лежит лилея замка Астолат

С улыбкой на лице, – лежит, похожа

На звездочку в кромешной темноте.

Но, взбешена, Гиньевра убежала,

На реку не взглянув, и причитала,

И плакала, таясь от всех. А барка

Причалила у лестницы дворцовой.

Два часовых пред входом во дворец

И на ступенях мраморных зеваки

Стояли, рты раскрыв от изумленья,

И спрашивали, глядя вниз на барку:

«Что это?» Изможденное лицо

Гребца, своей суровостью застывшей

Похожее на лица те, что люди

В своем воображении рисуют,

Когда глядят на каменные глыбы,

Их испугало, и они сказали:

«Он околдован, говорить не может,

А дева – спящей кажется. Она

Прекрасна, словно Королева Фей!

Но как бледна! Да кто ж они такие?

И живы ли они? А может быть,

Они пришли за Королем, чтоб взять

Его с собой в Волшебную Страну?

Ибо слыхали мы, что суждено

Не умереть Артуру, а уйти

В далекую Волшебную Страну».

Пока они про Короля болтали,

И сам Король явился в окруженье

Придворных рыцарей. Тогда немой,

Поворотясь к нему лицом, поднялся

И показал на деву и на двери.

Артур, поняв, тотчас же повелел

Двум рыцарям достойным: Персивалю

И целомудренному Галахаду

Перенести девицу в зал дворцовый.

И вышел в зал прекрасный сэр Гавейн

И с изумленьем увидал ее.

И Ланселот чуть позже подошел

И на нее задумчиво взглянул.

И, наконец, явилась королева

И пожалела бедное дитя.

Но тут Артур письмо в руке девицы

Заметил, взял его, сломал печать

И прочитал. Вот что письмо гласило:

«О благороднейший из благородных,

О господин мой, Ланселот Озерный,

Который, не простясь, меня покинул!

Я, звавшаяся девой Астолата,

Сюда пришла навек проститься с вами.

Я вас любила, только безответно.

Любовь такая обернулась смертью.

И потому теперь я обращаюсь

С мольбою к нашей госпоже Гиньевре

И к каждой из ее придворных дам:

С молитвою меня похороните.

И вы, сэр Ланселот, мой несравненный —

Вы тоже о душе моей молитесь».

Вот что прочел он. А пока читал,

Все плакали – и господа, и дамы,

И часто взгляд они переводили

С лица читающего на нее,

Лежащую спокойно. И все время

Им, тронутым безмерно, представлялось,

Что губы девы вместе с ним читают.

И вот тогда собранью Ланселот

Со всею откровенностью сказал:

«Мой господин, Король, и все, кто ныне,

Моим речам внимает, все узнайте,

Сколь тяжело мне из-за этой смерти

Прекраснейшей из дев. Она была

Добра ко мне, привязана ко мне.

А уж любила так, как ни одна

Из женщин, коих знал я, не любила.

Но я ответить тем же ей не мог:

В мои года уж нет порывов юных.

Я честью рыцарской клянусь, что не дал

Ей никакого повода влюбиться.

Я не имел намеренья такого.

Свидетели тому – мои друзья,

Два брата девы и отец, который

Сам упросил меня быть грубым с ней,

Чтоб страсть в ней погасить, быть неучтивым,

Что принципам моим противоречит.

И все ж ему пошел я на уступку:

Уехал, не сказав ей слов прощальных.

Ах, если бы я мог предположить,

Что дева из-за этого умрет.

Я, пусть и грубо, с нею бы простился,

И спас бы деву от нее самой…»

В ответ ему сказала королева —

В ее душе еще не стихла буря:

«Да, вы могли с ней быть помилосердней.

Вы этим бы спасли ее от смерти!»

Тут взгляды их скрестились, и она

Свой отвела, а Ланселот продолжил:

«Ее спасла бы лишь женитьба наша, —

Но этого случиться не могло.

Она мне говорила, что готова

Последовать за мной куда угодно, —

Что так же невозможно было. После

Я объяснил ей, что ее любовь —

Всего лишь искра юности девичьей,

Которая, конечно же, погаснет,

Чтобы опять зажечься и гореть

Спокойным пламенем, когда у девы

Появится возлюбленный достойный.

А я бы подарил им, будь он беден,

На свадьбу часть моих владений дальних —

И земли, и угодья за Ла-Маншем,

Чтоб жили они в счастье. Но не мог я

Дать большего. Однако было мало

Ей этого, и вот она мертва».

Он замолчал. И вымолвил Артур:

«О рыцарь мой! Должны похоронить мы

С почетом деву. Этим мы и сами

Почет заслужим – вы, как рыцарь верный,

А я, как господин ваш и Стола».

И вскоре к усыпальнице, той самой,

Что всех была богаче в королевстве,

Вослед за Королем весь славный Орден

Неспешно двинулся колонной длинной,

И Ланселот, печальней, чем всегда,

Шел среди рыцарей – своих друзей,

Чтоб похороны девы увидать.

Те похороны были не простыми,

Не как какой-нибудь безвестной девы,

А пышными – под траурную мессу.

Так королеву хоронить могли бы.

Когда прелестная ее головка

Навек исчезла в подземелье том,

Где прах полузабытых королей

Покоился, Король Артур сказал:

«Пускай надгробье над ее могилой

Роскошным будет. И пускай стоит

Здесь статуя ее, у ног которой

Щит Ланселота вырежут из камня.

И лилию она держать должна.

И пусть о путешествии печальном

Рассказывает любящим сердцам

Златая надпись на надгробном камне».

Так все и было сделано чуть позже.

Ну, а когда и господа, и дамы,

И прочий люд толпой из склепа вышли

И стали расходиться по домам,

Гиньевра, заприметив Ланселота,

Идущего отдельно ото всех,

К нему приблизилась и проронила

Как будто мимоходом: «Ланселот!

Простите! Моя ревность – от любви».

Ответил он, не поднимая глаз:

«Она – проклятие любви… Что ж делать…

Я вас прощаю». Тут Артур, заметив,

Что мрачен, словно туча, Ланселот,

Сказал ему с глубоким состраданьем:

«Мой Ланселот! Вам больше всех других

И радуюсь, и доверяю я.

Со мной бок о бок в битвах вы сражались,

И много раз я видел на турнирах,

Как опытного с ног сбивали вы

Бойца, а миг спустя вдруг позволяли

Юнцу избегнуть вашего меча,

Желая, чтоб и он добыл награду

И имя приобрел. И мне по нраву

Учтивость ваша и вы сами, ибо

Вы – человек, который заставляет

Себя любить. Но вот сейчас, клянусь,

Глаза ваши печальны беспросветно.

Могли бы полюбить вы эту деву,

Ибо она для вас для одного

Была, похоже, создана Всевышним.

И от нее, коли судить возможно

По мертвому о том, что было живо,

Такой безукоризненно прекрасной,

Вы, одинокий неженатый рыцарь,

Который благородного потомства

Еще не приобрел, иметь могли бы

Чудесных сыновей, дабы они

Продлили славу имени и рода,

Мой верный рыцарь, Ланселот Озерный!»

Тогда ответил Ланселот: «Прекрасна

Она была, Король мой, и чиста.

Таким хотите видеть постоянно

Вы каждого из рыцарей своих.

Ее красы не видел лишь слепой,

А чистоты – не видел лишь бездушный.

Но быть любимым даже столь достойной

Девицей, значило б себя связать.

А ведь свободная любовь не терпит

И малого насилья над собой».

«Свободная любовь в подобных узах, —

Сказал Король, – осталась бы свободной.

Любовь должна свободной оставаться.

Свободная любовь – всего прекрасней.

И, кроме неба, в сей юдоли смерти

Разве хоть что-нибудь найдется лучше

Любви столь чистой в облике столь чистом?

Но не смогла девица вас связать,

И вы, я полагаю, Ланселот,

Как прежде благородны и свободны».

Ни слова не ответил Ланселот,

А двинулся туда, где ручеек

Впадает в реку, сел на берегу

У заводи и стал глядеть, как волны

Бегут по тростнику. Подняв глаза,

Он барку увидал – она плыла

Вниз по теченью, и издалека

Пятном казалась на воде… Лишь тут

Вдруг вырвалось у рыцаря из сердца:

«Ах, добрая, наивная душа!

Уверен я, меня любила ты

Куда нежней, чем любит королева.

Молиться ль о твоей душе? О да!

Я этого хочу. Прощай навек.

Прощай, лилея… «Ревность – от любви?»

А может быть, наследует любви

Ревнивая гордыня? Королева!

Не значит ли, коль ревность – от любви,

Что ваша все растущая боязнь

Того, чтоб имя славное свое

Не утерять вам, говорит о том,

Что ваша уменьшается любовь?

О, почему Король напомнил мне

Об имени моем, когда со мной

Заговорил? Теперь укором будет

Мое мне имя. Я стыжусь его.

Вот так-то, Ланселот. А ведь когда-то

Ты взят был Девой Озера самой

Из материнских рук – чудесной девой,

Явившейся полуночным виденьем,^[158]

И певшей неразгаданные гимны,

Подслушанные у бродяги-ветра,

И по утрам и вечерам тебя

Все целовавшей, говоря: «Мой мальчик,

Мой несравненный Ланселот! Прекрасен

Ты, словно королевское дитя!»

Взяв на руки меня, она частенько

По сумрачному озеру ходила…

Уж лучше б утопила в нем меня!

Зачем живу я? Есть ли польза в том,

Что величайшим рыцарем зовусь я?

Чтоб заслужить себе такое имя,

Со многими сражался я. Но разве

Я получаю радость от него?

Конечно, нет. Однако потерять

Его бы не хотел… Да, я велик.

Но что мне делать со своим величьем?

Людей испортить, им открыв мой грех?

А может, грех не числится грехом,

Когда его великий совершает?

Увы, Артур! Твой величайший рыцарь

Твоей любви не заслужил. Мне нужно

Во что бы то ни стало эту связь

Порвать, ибо она меня порочит.

Но только ежели сама Гиньевра

Захочет этого! А сам хочу я,

Чтобы она со мною порвала?

Не знаю, нет! А если не хочу,

Тогда, О Господи, прошу Тебя,

Пошли нежданно ангела на землю,

Чтоб он схватил за волосы меня

И вдаль отнес, и сбросил с высоты

В то озеро, забытое людьми,

Что прячется среди обломков скал».

Так мучился великий Ланселот

От угрызений совести, не зная,

Что станет он святым^[159] еще при жизни.