Гиньевра, королевский двор покинув,

Сидела в Эмсбери, в монастыре,

И плакала. Была с ней лишь одна

Младая послушница. Между ними

Свеча горела тускло, залита

Туманом, наползающим из окон,

Где, хоть и в полнолунье это было,

Нельзя было увидеть ничего:

Туман молочный саваном одел

Безжизненную замершую землю.

Причиной ее бегства был сэр Модред:

Он, тайно жаждавший воссесть на трон,

Как хитрый зверь^[212], всегда к прыжку готовый,

Ждал часа своего и посему

Выслушивал с презрительной улыбкой,

Как восхваляет Короля народ.

Вступив с вождями Белого Коня

Из племени язычника Хенгиста^[213]

В преступный сговор, он все думал, как бы

Внести раскол в Артуров Круглый Стол

И, раздробив в междоусобных войнах

Его на части, привести его

Предательски к концу. Желанье это

К тому ж подогревалось тем, что Модред

Смертельно ненавидел Ланселота.

Ибо случилось, что однажды утром,^[214]

Когда весь двор в зеленых одеяньях

И в перьях, ярких, словно майский день,

Отметив как обычно майский праздник,

Вернулся в замок, Модред, как и все,

В зеленом платье, весь – глаза и уши,

На самый верх стены садовой влез,

Надеясь повод получить для сплетни,

И увидал Гиньевру, что сидела

Меж Энид и Вивьен^[215] – меж самой лучшей

И самой худшей, самою коварной

Из дам придворных. Больше никого

Он не увидел, ибо Ланселот,

Идущий мимо, углядел шпиона,

Таящегося в зелени цветущей,

И, как садовник гусениц зеленых

Вытаскивает из вилков капусты,

Стащил его за пятку со стены

И бросил, точно червяка, на землю.

Когда же в человеке, что лежал

Пред ним в пыли, узнал он принца крови,

То, уважая в этой мерзкой твари

Кровь Короля, принес ему тотчас же,

Как рыцарь – без насмешки – извиненья.

Ведь благородным рыцарям Артура

В те времена насмешки были чужды.

И лишь горбатому или хромому

Те, кто был Богом создан без изъянов,

Насмешку дозволяли, ведь она

Считалась продолжением уродства.

Старались мягче быть с людьми такими

Король и Стол его. Вот почему

Сэр Ланселот помог подняться принцу,

Который – дважды или трижды – сам

Пытался встать, разбив при сем колени,

И улыбнулся, уходя. Однако

Воспоминание о дне позора

Терзало постоянно душу принца,

Как резкий ветер, что весь долгий день

Все гонит воду мелкого пруда

На каменистый и пустынный берег.

Когда сэр Ланселот о происшедшем

Поведал королеве, та сначала

Беспечно рассмеялась, ибо сразу

Представила, как в пыль свалился Модред,

Потом вдруг мелкой дрожью задрожала,

Подобно сельской женщине, кричащей:

«Ой, кто-то ходит по моей могиле^[216]!»

И снова рассмеялась, правда, робко,

Ибо теперь предвидела она,

Что Модред, этот хитроумный змей,

Начнет следить за каждым ее шагом,

Пока не обнаружит ее грех,

Пока не опозорит ее имя.

С тех пор невыносимо было видеть

Ей Модреда, – весь его лисий облик,

Холодную фальшивую улыбку

И взгляд сверлящий его серых глаз.

И с тех же пор те Силы, что хранят

Нам душу, не давая ей погибнуть,

И даже в крайности ее спасают,

Терзать и мучить начали Гиньевру.

В ночном безмолвье, час за часом слыша

Дыханье безмятежное Артура,

Она вдруг видела: то здесь, то там

Зловещие выглядывают лица,

И безотчетный, непонятный страх,

Подобный страху сторожа, что слышит

Скрип двери в доме, полном привидений,

Где на стенах видны следы убийства,

Ей не давал уснуть, но если все же

Она и засыпала, снился ей

Ужасный сон, как будто бы она

Стоит среди равнины неоглядной

Перед заходом солнца, и от солнца

Вдруг отделяется какой-то призрак

И к ней летит, и темной своей тенью,

Приблизившись, касается ее.

И что же! Обернувшись, она видит,

Как собственная тень ее, разросшись,

Заглатывает чернотой своей

Всю землю, и средь этой черноты

Далекие пылают города…

И просыпалась с криком королева.

Тревога, жившая в ее душе,

Не только не слабела, но росла.

И вскоре светлый, чистый лик Артура

И полная доверья жизнь в семье

Ее проклятьем стали. Наконец,

Устав от тяжких мук, она сказала:

«О Ланселот! Вернись в свои владенья,

Иначе снова станем мы встречаться,

И вновь какой-нибудь несчастный случай

Чуть тлеющие сплетни разожжет

Перед людьми и нашим Королем».

И Ланселот пообещал, однако

Всё оставался, и они как прежде

Встречались. Но опять она сказала:

«О Ланселот! Коль любишь, уезжай».

Тогда они и порешили: в ночь,

Когда не будет в замке Короля,

Вновь встретившись, навеки распрощаться.

Вивьен, подслушав их, передала

Все Модреду. И встретились они,

И поздоровались, бледны от горя.

И за руки держась, и не сводя

Друг с друга глаз, сидели молчаливо

На самом краешке ее постели.

Да, вот таким был час их расставанья.

Безумное прощание! А Модред,^[217]

Под башнею своих людей поставив

Свидетелями, громко закричал:

«Предатель, ты попался! Выходи!»

И выскочил во гневе Ланселот,

И бросился на Модреда, как лев,

И с силою такой его ударил,

Что тот свалился замертво на землю,

И его люди унесли его.

Когда все стихло, молвила Гиньевра:

«Конец! Я опозорена навеки»,

А он: «Нет, это мой позор, мой грех!

Поэтому вставай, и поспешим

В мой укрепленный замок за морями,

Где будешь в безопасности, пока

Я не погибну. Там ценою жизни

Тебя от всего света защищу».

Ответила она: «Ты, Ланселот,

Быть хочешь мне защитой? Не удастся.

С тобою мы, мой друг, уж распрощались.

Меня ты от себя самой не спрячешь.

Позор – на мне, ведь я была женой,

А ты был холост. Так что подымайся,

И полетим. Я в монастырь отправлюсь,

И будь что будет». Ланселот Гиньевре

Подвел коня и, усадив ее,

Вскочил на своего. Они домчались

До перекрестка, там, поцеловавшись,

Разъехались в слезах, и поскакал он,

Во всем ее желанию послушный,

Назад, в свои владенья, а она

Почти всю ночь при свете звезд летела

По пустошам и дебрям в Эмсбери

И слышала, пока сквозь ночь летела,

А может, лишь казалось ей, что слышит,

Как стонут духи пустошей и дебрей,

И все стонала: «Поздно! Слишком поздно!»

Но вот в холодном предрассветном ветре —

Пятно на небе – ворон в вышине^[218]

Закаркал, и Гиньевра поняла:

«Он видит поле брани: к нам сюда,

Привлечены непрочностью престола,

С брегов далеких Северного моря^[219]

Язычники непрошенно явились,

Чтоб убивать людей и грабить землю».

Добравшись в Эмсбери, она сказала

Монахиням: «За мною по пятам

Идут враги. Примите же меня

И дайте мне приют, святые сестры,

Не спрашивая, кто я. Час придет,

Сама откроюсь». Красота Гиньевры,

Изящество манер и величавость

Сестер очаровали, и они

Решили не расспрашивать ее.

И многие недели королева

Неузнана жила и безымянна

Среди монахинь, с ними не общалась

И горестей своих не открывала

Ни исповедуясь, ни причащаясь.

Одна лишь девушка была к ней вхожа,

Которая прислуживала ей

И болтовней беспечной отвлекала

Ее от мрачных дум. Но в эту ночь

Слух докатился до монастыря

О том, что Модред, заключив союз

С язычниками, захватил престол,

Пока Король сражался с Ланселотом.

«Как же должны, – подумала Гиньевра, —

Меня Король и люди ненавидеть!»

И голову на руки уронила

В молчании. Тут девушка, которой

Молчанье было трудно выносить,

Его нарушив, молвила: «Уж поздно.

Который час, хотела бы я знать?»

Ей не ответили. Тогда она

Негромко стала песню напевать,

Имевшую название «Уж поздно».

(Ее той песне сестры обучили.)

Услыша звуки первые, Гиньевра

Взглянула на девицу и сказала:

«Пой, девушка, коль хочется попеть,

Чтоб свое горе выплакать смогла я».

И девушка с охотою запела:

«Уж поздно! Ночь темна и холод лют.^[220]

Уж поздно, но войдем мы. Там нас ждут.

Нет, слишком поздно! Вам уж не войти.

За жизнь во тьме мы каемся сейчас.

Жених простит, узнав об этом, нас.

Нет, слишком поздно! Вам уж не войти.

Ночь! Холодно! Земля накрыта тьмой.

Мы жаждем свет увидеть над собой.

Нет, слишком поздно! Вам уж не войти.

Не видно ль, сколь Жених приятен нам:

Впустите нас припасть к Его стопам!

Нет, слишком поздно! Вам уж не войти».

Так послушница пела молодая,

А королева плакала в печали,

Главой поникнув на руки, и ей

Припомнилось, что думала она,

Когда сюда пришла. Но тут опять

К ней послушница с речью обратилась:

«Прошу вас, госпожа! Не надо плакать!

Пускай слова монашенки младой,

Лишь к одному привыкшей – к подчиненью

(А иначе ее ждет наказанье),

Утешат ваше горе, ведь оно

Порождено не злом. Убеждена

Я в этом, как и все, кто видит вашу

Чарующую прелесть и величье.

Сравните с горем Короля свое,

И вы поймете – ваше много меньше.

Ибо ему пришлось идти войной

На сэра Ланселота, осадить

Тот замок неприступный, где воитель

Скрывает королеву. А меж тем

Сэр Модред, на которого Король

Престол оставил, изменил ему…

Ах, леди, горе Короля Артура

Из-за себя, державы и Гиньевры,

Мне представляется в три раза большим,

Чем у любой из нас. Что до меня,

То я благодарю святых за то,

Что человек я маленький. И если

Ко мне приходит горе, плачу я,

От всех укрывшись, чтоб о нем не знали,

И слезы мне приносят облегченье.

Будь даже горе маленьких людей

Таким же, как и горе сильных мира,

Все ж горе сильных больше, ибо им,

Как бы они того ни захотели,

Не скрыть от света слез своих за тучей…

Ведь даже в Эмсбери у нас судачат

О добром нашем Короле Артуре

И грешной королеве. Если б я

Была таким же Королем, который

Такую же имел бы королеву,

Я грех ее желала б скрыть, конечно,

Но, будучи таким же Королем,

Я этого бы сделать не сумела!»

Подумала с тоскою королева:

«Ужель своей бесхитростною речью

Меня это дитя убить желает?»

Но вслух сказала: «Разве не должна я,

Коль сверг изменник подлый Короля,

Со всей страною вместе убиваться?»

«Да, – молвила девица, – убиваться

Все женщины должны из-за того,

Что женщина она, чье вероломство

Внесло неразбериху в Круглый Стол,

Который добрым нашим Королем

Еще до появленья королевы —

Давным-давно – был создан в Камелоте

Посредством и диковин, и чудес,

И знамений, и многого другого».

И вновь с тоской подумала Гиньевра:

«Ужель своей дурацкой болтовней

Меня это дитя убить желает?»

Но вслух сказала послушнице юной:

«Что за глухой стеною монастырской

Ты можешь знать, дитя, о королях,

О круглых их столах, о чудесах

И знаменьях, кроме простых чудес

И знамений обители твоей?»

А послушница ей в ответ пространно:

«До появленья королевы было —

Я знаю точно! – в сей земле немало

Чудес и знамений. Так мне отец

Рассказывал, который был одним

Из рыцарей великого Стола

С момента основания его.

Однажды он скакал из Лионесса,

И вот, проехав час, а может, два

По берегу после захода солнца,

Он музыку чудесную услышал

И замер, и взглянул назад. И там,

На берегу пустынном Лионесса —

У каждого звездою на вершине

Горел маяк, и море у подножья

Свет излучало – он увидел их:

До самого далекого предела,

Где было сердце западного края,

Там мыс за мысом пламенем пылали,

И плавали в том зареве русалки,

И великаны из глубин вставали,

И голоса их на весь мир гремели,

А из расселин и из пропастей

Малютки-эльфы отвечали им,

Подобно отдаленному рожку.

Так мне отец поведал… А еще,

Когда на зорьке ехал он по лесу,

То увидал, как три веселых духа

Вскочили у дороги на цветок,

И закачался тот. Вот точно так же

Качается чертополох при ссоре

Из-за семян трех серых коноплянок.

А по ночам перед его конем,

Мерцая, эльфы хоровод кружили,

То разлетаясь, то слетаясь вновь,

И снова разлетаясь и слетаясь,

И был весь мир земной наполнен жизнью.

Когда ж отец приехал в Камелот,

Гирлянда из воздушных тех танцоров

Кружилась в замке вкруг лампад зажженных.

А был такой в то время в замке пир,

Какой и не приснится никому.

Чего бы из еды ни пожелал

Отведать каждый рыцарь, в миг ее

Невидимые руки подавали.

И даже в погребах – отец сказал —

Веселые пузатенькие гномы

Затычки выбивали из бочонков

И на бочонках этих восседали,

Пока вино хлестало наземь. Вот как

И духи были счастливы, и люди

До появленья грешной королевы».

С обидою сказал королева:

«Так говоришь, что счастливы? Да значит,

Они были пророками дурными.

Ибо никто из духов и людей

Не понял – в том числе и твой отец,

Видавший знаменья и чудеса, —

Что ожидает наше королевство».

А послушница ей опять пространно:

«Нет, понял бард один, тот, о котором

Отец мой сказывал, что спел немало

Он песен превосходных боевых

Меж скал крутых и набегавших волн,

Не убоявшись вражеской флотильи.

Еще певал он множество баллад

Таинственных – о жизни и о смерти —

На горных, скрытых дымкою вершинах,

Когда к нему сходились духи гор

С покрытыми росою волосами,

Взлетавшими, как пламя на ветру.

Так мне отец сказал… Той самой ночью

Бард воспевал Артуровы победы

И Короля, который для него

Уже был более, чем человек.

Еще ругал он тех, кто говорил,

Что Горлейсу Артур побочный сын,

Поскольку люди не могли понять,

Откуда взялся он. Известно было

Одно лишь, что однажды после бури,

Когда огромная волна накрыла

Весь брег крутой – от Бьюда и до Боса,

Настал спокойный, будто райский, день.

Тогда-то и нашли дитя нагое

В угрюмом Тинтагиле на песке

У моря Корнуоллского. Тот мальчик

И был Артуром. Мальчика растили

До той поры, покуда неким чудом

Он не был Королем провозглашен.

Его могила будет так же скрыта

От глаз людских, как и его рожденье.

И если б удалось ему найти

Себе жену, имеющую столь же

Великие достоинства, как он,

То вместе бы, пел бард, они смогли

Мир сделать лучше. Тут певец запнулся,

Рука безвольно с арфы соскользнула,

Лицо вдруг стало бледным, даже белым,

И стал он падать, и упал бы, кабы

Его не поддержали. Но о том,

Что увидал, не захотел поведать.

Но можно ль сомневаться? То был мерзкий

Поступок Ланселота и Гиньевры».

«Конечно же, – подумала Гиньевра, —

Она подослана простой лишь с виду

Игуменьей и сестрами сюда,

Чтобы меня травить, меня унизить».

И опустила голову она,

Ни слова не ответив юной деве.

А девушка, слезами обливаясь

И всплескивая без конца руками,

Все так же многословно принялась

Ругать свою болтливость и сказала,

Что добрые монахини частенько

Ее бранили за язык несносный.

«И если кажется вам, госпожа,

Что слишком вам я досаждаю этой

Дурацкой болтовнёю и рассказом,

Который добрый мой отец поведал,

Меня прервите и не позволяйте

Мне память моего отца позорить.

Ведь был он человеком благородным,

Хотя и повторять любил однако,

Что благородней всех – сэр Ланселот.

Отец убит. Он был копьем заколот.

Пять лет уже прошло с тех пор, как я

Одна осталась… А из тех, кто жив,

Из тех двоих, кто более других

Великою учтивостью известен

(Меня прервите, коль вопрос некстати),

Скажите, кто был самым благородным,

Когда вы жили при дворе средь них,

Наш государь Король иль Ланселот?»

Ответила ей бледная Гиньевра:

«Сэр Ланселот, как благородный рыцарь,

Был вежлив с каждой дамой. И к своим

Противникам в боях иль на турнирах

Учтиво относился. И Король

В любом бою и на любом турнире

Ни разу неучтивости врагу

Не выказал. Манеры же обоих —

И Короля, и Ланселота – были

Намного благородней, чем у всех.

О да, манеры – это так непросто,

Они – наследье чести и ума».

«Так чести и ума? – сказала дева. —

Что ж! Значит, благородство Ланселота

Намного меньше, ибо, говорят,

Бесчестней друга в мире не найти».

Промолвила печально королева:

«Заключена в стенах монастыря,

Что знаешь ты, дитя, про мир огромный,

Про свет и тьму, про счастье и про горе?

И если благороднейший из всех

Сэр Ланселот был час один всего

Не столь уж благороден, как всегда,

Молись о нем, чтоб он избегнул ада,

И плачь о той, что его тащит в ад».

«Да, – та в ответ, – молюсь я за обоих.

И все ж поверю в то, что Ланселот

Настолько ж благороден, как Король,

Не раньше, чем поверю, госпожа,

Что вы – та грешница, та королева».

Вот так, иным подобно болтунам,

Утешить тщась, она задела больно

И навредила, исцелить желая.

От гнева бледное лицо Гиньевры

Покрылось краской, и она вскричала:

«Таких, как ты, еще не видел свет!

Орудие в чужих руках, ко мне ты

Подослана, чтоб изводить меня,

Терзать и мучить! Подлая шпионка!

Изменница!» Когда из уст Гиньевры

Излился этот яростный поток,

Ошеломленная вскочила дева,

Бела как полотно, и пред Гиньеврой

Застыла, трепеща. Так клочья пены

На берегу вздымаются от ветра,

Готовые взлететь и упорхнуть,

И стоило Гиньевре крикнуть: «Прочь!»,

И вправду упорхнула. А Гиньевра,

Одна оставшись, тяжело вздохнула

И, чуть остыв, сама себе сказала:

«Ребенок простодушный и пугливый,

Намерений дурных ты не имела.

То грех мой выдал сам себя с испуга,

Подобно простодушному ребенку.

О помоги мне, Господи! Я каюсь!

Не истинно ль раскаянье мое?

Ведь даже в самых сокровенных мыслях

Не вспоминаю я о тех грехах,

Что наполняли счастьем нас когда-то…

И клятву я дала его не видеть,

Не видеть никогда».

Промолвив это,

Она вернулась памятью в то время,

В те золотые дни, когда впервые

Предстал пред нею Ланселот Озерный,

Который был известен как храбрейший

Из рыцарей и лучший из людей,

Прибывший, чтобы отвезти ее

К Артуру, господину своему.

Пустившись в путь и свиту обогнав,

Они приятно и непринужденно

Беседовали обо всем на свете —

О рыцарских турнирах и охоте,

Любви и развлечениях (был май,

И грех пока что в них не пробудился).

Они скакали по цветущим рощам,

На райский сад похожим, по полям

Душистых гиацинтов, что казались

Упавшими на землю небесами,

И дальше, дальше по холмам и долам…

И каждый день в прелестнейших долинах

В полдневный час пред ними представали

Из шелка королевские шатры —

Их ставили заранее – для краткой

Трапезы или отдыха дневного.

И так они скакали до тех пор,

Пока однажды пред заходом солнца

Дракона не узрели пред собой —

Стяг Пендрагона над шатром Артура,

Сверкающим у тихого ручья.

Ну, а пока Гиньевра, как во сне

Сквозь прошлое безвольно продвигаясь,

Достигла тех минут, когда впервые

Узрела короля, который ехал

Из града ей навстречу, и вздохнула,

Вдруг осознав, что путь ее окончен,

И оглядела с головы до ног

Артура, и тотчас нашла, что он

Высок, бесстрашен, сдержан, горделив

И холоден, не то что Ланселот,

«Мой Ланселот другой!» – пока она

Об этом с грустью размышляла, вновь

Грех совершая мысленно, к воротам

Вооруженный воин подскакал.

Как будто шепот пробежал по кельям,

Затем раздался крик: «Король!» Гиньевра,

Застыв, сидела, вслушиваясь в шум.

Когда же в галерее, что вела

К ее дверям, раздался звон доспехов,

Она с сиденья соскользнула вниз

И пала ниц, по полу распластавшись.

Прикрыв молочно-белыми руками

И облаком волос свое лицо,

Услышала она во тьме кромешной,

Как замерли звенящие шаги

С ней рядом, и настала тишина…

Затем глухой и монотонный голос

Послышался, как будто голос духа,

Произносящий приговор, и все же

То был знакомый голос Короля:

«Не ты ль простерлась здесь, дитя того,

Кого я почитал и кто, на счастье,

До твоего позора опочил^[221]?

Как хорошо, что нет у нас ребенка!

Твои созданья – это меч и пламя,

Пожарища, попрание законов,

Изменники-родные и орда

Великая язычников безбожных,

Приплывших к нам по Северному морю,

Которых я, когда сэр Ланселот,

Мне бывший правою рукой, славнейший

Из рыцарей, еще был верен мне,

Повсюду на земле этой Христовой

Разбил в двенадцати великих битвах.

А знаешь ли откуда я сейчас?

Да-да, оттуда, из его владений,

Где вел с ним жесточайшую войну.

И он, не побоявшийся меня

Гораздо худшим образом унизить,

Был, как и прежде, столь учтив, что руку

Не захотел поднять на Короля,

Который сделал рыцарем его.

Но рыцарей там полегло немало,

А более всего – его родни,

Что преданной осталась Ланселоту.

И еще больше тех, кто, позабыв

О долге и о слове, присягнул

Мерзавцу Модреду, когда тот поднял

Мятеж… Со мною горстка лишь осталась.

Из этой-то вот горстки и хочу,

Чтоб защитить тебя в грядущей смуте,

Оставить самых преданных, кто любит

Меня по-прежнему, и для которых

Теперь живу я. Чтобы не упал

И волос с этой низкой головы.

Пока я жив, не бойся ничего.

Но знаю, коль пророк не обманулся,

Что вскоре встречу я свою судьбу.

Ты жизнь мою не тешила настолько,

Чтоб я, Король, желал бы дальше жить.

Да! Ты лишила цели жизнь мою.

Стерпи ж в последний раз, когда тебе,

Ради тебя самой, я укажу

На тяжкий грех, тобою совершенный.

После того, как римляне ушли,

И потеряли силу их законы,

А на дорогах начался грабеж,

То тут, то там стихийно возгоралась

Борьба за попранную справедливость.

Я был единственный из королей,

Кто странствующих рыцарей собрал

И этого, и прочих королевств

Под властию своей и основал

Могучий Орден Круглого Стола —

Блестящее собранье, цвет страны —

Дабы служил он миру образцом

И стал началом новой, светлой эры.

Я каждого подать заставил руку

И клятву дать – чтить Короля как совесть,

А совесть почитать как Короля,

Разить язычников, служить Христу,

Искоренять в стране несправедливость,

Самим не лгать, не слушать клеветы,

Чтить, словно Божье, собственное слово,

Во всем жизнь непорочную вести,

Любить одну лишь деву, быть ей верным,

Во имя девы подвиги свершать,

Покуда ее сердце не ответит,

Ибо воистину не знаю я

Учителя искусней в бренном мире,

Чем девственная страсть к прекрасной деве.

Такая страсть не только подавляет

Все низменные чувства, но и будит

Возвышенные мысли в человеке,

И вежливые речи, и учтивость,

И к истине любовь, и жажду славы,

И все, что превращает нас в людей.

Все это всходы добрые дало

Пред тем, как я женился на тебе,

Поверив: «Вот помощница моя,

Что будет разделять мои стремленья

И радоваться радости моей!»

Но тут вы согрешили с Ланселотом,

А после согрешил Тристрам с Изольдой,

А вскоре и другие вслед за вами,

Дурной пример взяв с рыцарей славнейших,

С имен прекрасных, принялись грешить…

И вот уж – на беду – произошло

Обратное тому, о чем мечтал я.

И все из-за тебя! Вот почему

Не страшно потерять мне жизнь мою,

Которую хранил я от напастей

И горестей, как высший Божий дар.

Наоборот, я ныне полагаю,

Что очень грустно было бы Артуру,

Останься он в живых, сидеть в своем

Безлюдном замке, пред собой не видя

Круг рыцарей привычный и не слыша

Возвышенных бесед о благородных

И славных подвигах, как было это

В златые дни до твоего греха.

Ибо из нас, оставшихся, хоть кто-то

Сумеет разве искренне вести

Беседу, о грехе твоем не вспомнив?

А в башнях Камелота иль на Уске

Все бродит по покоям тень твоя…

И я бы вечно мучим был тобой

Там, средь покинутых тобой одежд

И украшений брошенных, где слышен

По-прежнему звук призрачных шагов

На лестницах… Тебе не стоит думать,

Что если ты не любишь Короля,

То и Король к тебе любовь утратил.

Нет, я нисколько не переменился!

И все ж я должен, женщина, оставить

Тебя наедине с твоим позором.

Я думаю – тот людям злейший враг,

Кто, спрятаться желая от позора,

Ради себя, детей ли, дозволяет

Жене неверной власть держать над домом.

А та, которой разрешил остаться

Он из-за трусости своей, слывет,

Как прежде, непорочною. Она

Подобна новой, неизвестной хвори,

Напавшей на людей неосторожных,

И мечет взглядом молнии греха,

И истощает дружескую верность,

И заставляет адски биться сердце,

И отравляет юношей незрелых…

А если человек тот – государь,

То, право, злейшего врага он хуже!

Очаг потухший в королевском замке

И боль сердечная – все ж лучше, чем

Ты, восседающая вновь на троне,

Посмешище, проклятье для людей!»

Он смолк. В тиши нависшей подползла

Она на шаг и ноги Короля

Руками обхватила. Вдалеке

Рог одинокий протрубил. Ему,

Как другу, от ворот Артуров конь

Ответил, и Король промолвил снова:

«Но не подумай, что пришел корить я

Тебя за преступления твои.

Нет, я не проклинать тебя пришел…^[222]

От жалости готов я умереть,

У ног головку видя золотую,

Которой так гордился я в дни счастья!

Гнев, что меня толкал на суд суровый,

Измену осуждал и жаждал смерти —

Когда узнал я, что ты здесь – прошел.

И боль, меня заставившая плакать,

Когда сравнил твое я сердце с сердцем

Воистину правдивым, неспособным

Представить ложь твою, прошла… Отчасти…

Все-все прошло… Грех совершен, и я

Тебя прощаю, как Господь прощает!

Пусть обретет покой твоя душа.

Но мне… Как мне навек со всем проститься,

Что я любил? О волосы златые,

Которыми играл я, ни о чем

Не ведая! О царственная стать

И красота, какой не видел свет!

На королевство с появленьем вашим

Легло проклятье! Не могу коснуться

Я губ твоих. Принадлежат они

Не мне, а Ланселоту. И вовек

Мне эти губы не принадлежали.

И за руку тебя я не возьму,

Ведь и руки твоей коснулся плотский

Твой грех. И потому-то плоть моя,

Твое паденье видя, вопиет:

«Тебя я ненавижу!» И однако,

Гиньевра, ибо женщины другой

Я никогда не знал, моя любовь

По зову плоти в жизнь мою вошла

Столь глубоко, что стала моим роком,

И я тебя по-прежнему люблю.

Пускай никто не усомнится в этом.

Быть может, коль свою очистишь душу

И обретешь опору во Христе,

Мы снова встретимся в безгрешном мире

Пред ликом Господа, и ты объятья

Откроешь мне и скажешь мне: «Ты – мой!

Ты – муж мне, а не тот, с душой помельче,

Не Ланселот иль кто другой…» Прошу,

Оставь мне эту слабую надежду.

Ну, а теперь пора уже мне ехать.

В глухой ночи, я слышу, рог трубит.

Зовет он Короля идти на запад —

На битву на великую зовет.

Там с человеком я сражусь, который

Приходится моей сестрице сыном^[223].

Но не родня мне тот, кто заключил

Союз с вождями Белого Коня,

С языческою, варварской ордою,

С изменниками-рыцарями. Я,

Сразившись с ним, убью его и сам

Погибну, иль, быть может, ожидает

Меня судьба еще непостижимей.

Ты здесь узнаешь вскоре обо всем.

Но я уж не вернусь к тебе и ложа

Вовек уже с тобой не разделю.

Мы больше не увидимся. Прощай!»

И тут ее, лежащую безвольно,

Коснулось вдруг дыханье Короля,

И в темноте над головой поникшей

Она движенье ощутила рук,

Свершающих над ней благословенье.

Когда его шаги вдали умолкли,

Бледна как смерть, Гиньевра поднялась

И бросилась к оконцу: «Может быть, —

Подумала она, – еще смогу

Его лицо увидеть незаметно».

И верно, был Артур уж на коне

У врат. А рядом, факелы держа,

Печальные монахини стояли,

Которым он наказывал служить

И помогать Гиньевре до конца.

Но было, когда с ними говорил он,

Опущенным забрало его шлема,

Увенчанного золотым драконом

Британии. Поэтому она^[224]

Его лица, похожего в тот миг

На ангельское, не могла увидеть.

Зато она увидела – вдали,

В сыром тумане, в факельном сиянье

Дракон на стяге Дома Пендрагонов

Сверкает ярко. А вокруг в ночи

Пар огненный клубится. Тут Король

Пустился в путь, и все плотней и туже

Свивался лунный свет вокруг него,

Казавшегося призраком гигантским,

И складками окутывал его,

И одевал его туманом белым,

Пока Король Артур не превратился

И сам в туман, который словно дух

Летел вперед, своей судьбе навстречу.

И крикнула она, простерши руки:

«Артур!» Тут голос вдруг ей изменил,

Но как поток, низвергшийся с утеса,

Сначала распыляется в паденье,

А после собирается внизу

И вновь несется посреди долины,

Взлетел опять:

«Уехал господин мой,

Грехом моим гоним на смертный бой!

И ведь простил меня. А я… А я

Ни слова не смогла ему ответить.

Простился… Я ж рассталась, не простившись,

Подавлена его великодушьем.

Уехал мой Король и повелитель!

Мой истинный владыка! Только как же

Я смею называть его моим?

Ко мне давно пристала тень другого,

Она пятном лежит на мне. Король

Сказал все точно о моем паденье.

С собой покончить? Есть ли польза в том?

Свой грех я не сумею уничтожить,

Коли душа душою остается.

И свой позор я этим не убью.

Но искупить их не смогу и жизнью.

Минуют дни и пролетят недели,

За месяцами промелькнут года,

Из лет минувших сложатся столетья, —

А мое имя будут называть

С презреньем, как и ныне… Нет, однако

О славе о дурной довольно думать.

Да, свет таков! Но что есть кроме света

Еще у нас? Надежда? Да, надежда,

Коль он не насмехался, говоря

Мне о надежде. О своей надежде.

Но никогда насмешником он не был.

Ибо насмешка – дым сердец ничтожных.

Благословен Король, простивший мне

Мою вину и давший мне надежду,

Что грех я искуплю в душе и буду

Ему супругой в небесах пред Богом.

О благородный и великий муж!

Ты относился к рыцарям своим,

Как совесть у воистину святого —

К его разбушевавшимся страстям.

Однако у сластолюбивой, ложной

Моей гордыни, с легкостью вбиравшей

В себя все низменное, все дурное,

Желанье обратить глаза к тебе

Не пробудилось. Полупрезирала

Я высоту, которой не хотела

И не могла достигнуть. Видно, я

В том чистом воздухе и в том суровом

И ясном свете не могла дышать.

Меня влекло к теплу и к ярким краскам,

Которые нашла я в Ланселоте.

И лишь теперь я понимаю, кто ты.

Да-да, не Ланселот иль кто иной,

А ты – всех человечнее и выше!

Но кто расскажет Королю, что я

Его, пускай и поздно, полюбила —

Теперь – пред тем, как вступит в бой? Никто!

Ему скажу об этом я сама

В той – будущей и непорочной – жизни.

Теперь же это слишком дерзко. Боже,

Что б в мире я свершить могла, когда бы

Любила лучшее Твое творенье?

Влюбиться в лучшего – то был мой долг,

Моя удача, если б поняла я,

И мое счастье, если б осознала.

Не Ланселота иль кого еще,

А лучшего обязаны любить мы,

Когда его встречаем на пути».

И тут ее руки коснулся кто-то.

Увидев послушницу, всю в слезах,

Которая молила о прощенье,

Она сказала: «Как могу, дитя,

Я не простить, ведь и меня простили!»

Затем, подняв глаза, она узрела

Рыдающих монахинь, и душа

Ее оттаяла. И, зарыдав

Со всеми вместе, молвила она:

«Ну вот, теперь вы знаете, кто я,

И что, грешна безмерно, я сгубила

Все замыслы великие Артура.

Укройте ж, девы кроткие, меня

Здесь, в стенах монастырских, вдалеке

От голосов, кричащих мне: «Позор!»

Мне презирать себя не должно. Он

Меня, как прежде, любит. Пусть никто

Не сомневается – как прежде любит!

Так разрешите ж, коль не вызываю

Я ужаса у вас, коль не боитесь

Меня сестрою звать, мне здесь остаться,

Ходить всегда в одежде черной с белым

И быть монахиней, подобно вам,

Говеть, как вы, но праздники отринуть,

Печалиться, когда и вы в печали,

Когда ж вы радуетесь, не скорбеть,

Но и не радоваться, выполнять

Обряды монастырские, молиться

И слушать ваши обо мне молитвы.

Пред вашими святынями склоняться

И не гнушаться никакой работы

В стенах обители, свершать ночной

Обход монастыря, и подаянье

Больным и бедным людям подавать,

Которые в глазах Христа богаче

И здоровей, чем я, и врачевать

Их язвы гнойные, и исцелять

Свои. И так вот из себя изгнать

Молитвою и добрыми делами

Тот день сластолюбивый, что сгубил

Артура, господина моего».

Так молвила она, и принята

Была сестрою в монастырь, и там,

По-прежнему надеясь и страшась:

«Не поздно ли?», жила среди монахинь.

Когда же их игуменьи не стало,

Гиньевру за хорошие дела,

За жизнь безгрешную, за силу всех

Ее молитв и прежний сан высокий

Игуменьей избрали, и она

Была игуменьей три кратких года,

А вслед за тем игуменья ушла

Туда, где вечный ждал ее покой.

ЗДЕСЬ КОНЧАЕТСЯ КРУГЛЫЙ СТОЛ