Храбрец сэр Бедивер, который первым

Был в рыцари Артуром посвящен

И уцелел из рыцарей последним,

Когда седой зимою его лет

Один лишь голос от него остался,

Поведал эту повесть тем, с кем жил —

Уже иным умам и новым лицам.

Итак, при продвиженье войск на запад,

Сэр Бедивер, который проезжал

Неспешно между спящими, услышал

Стенанья Короля в шатре монаршем:

«Я находил Его в сиянье звезд,

Я зрил Его в Его полях цветущих —

Не отыскал лишь на людских путях.

Я вел немало войн во имя Божье,

И вот теперь иду навстречу смерти.

О горе мне! Ну почему вокруг

Все таково, как будто этот мир

Был создан меньшим богом^[226], не сумевшим

Скроить его таким, каким хотел,

А не Творцом, который смог узреть

Его из запредельности своей

И к нам сошел, и сделал мир прекрасным?

Иль таково, как будто этот мир

Был создан совершенным, но глаза

Людские слишком мутны, слишком слепы

И видеть совершенство неспособны, —

Знать, потому и не заботит нас

Какими мы предстанем перед Богом.

Я же наивно думал, будто избран

Вершителем Его верховной воли,

И меч пускал свой в дело понапрасну.

Доверившийся и жене, и другу,

Я предал сам себя. А королевство

Опять погрязло в зверствах и погибло.

Покинул Бог меня в мой смертный час!^[227]

И все же – о Господь! – я не умру!»

И тут, в преддверье битвы роковой,

Нашел вдруг на Артура сон, в котором,

Гоним бродягой-ветром, дух Гавейна,

Убитого в сраженье с Ланселотом,

Коснувшись его уха, прокричал:

«Все наслажденья мира ложны! Ложны!

Король, ты завтра в мир уйдешь иной.

Прощай! Там остров есть, где отдохнешь…

Мне ж суждено летать с бродягой-ветром,

А наслажденья – ложны, ложны, ложны!»

Так простонал он, улетая с ветром,

Подобно птицам, что, крича, свершают

Ночной от тучи к туче перелет.

И постепенно отдалился голос

И слился с чьим-то еле слышным криком

Там, где луна сияла над холмами.

Так после разграбленья городка,

Когда надежды больше не осталось,

Уходят, плача, женщины с детьми

За новыми своими господами.

И произнес Артур, придя в себя:

«Что это было? Сон? Не твой ли голос,

Гавейн, мне слышался в порывах ветра?

Иль это духи мест глухих и диких

Рыдали, зная, что со мною будет?»

Услышав это, Бедивер воскликнул:

«О мой Король, что б ни болтали эльфы

И безобидные лесные духи,

А имя гордое твое и слава

Веками будут выше всех вершин

Сиять, подобно облаку златому.

Но далеко тебе еще до смерти.

Гавейн был легкомысленным при жизни

И после смерти таковым остался,

Ибо душа – все тот же человек.

Пусть не тревожит сон тебя. Вставай,

Уже я слышу Модреда шаги

На западе. С ним множество идет

Твоих людей и рыцарей, когда-то

Стоявших за тебя, кого любил ты.

Презревшие тебя и свои клятвы,

Они теперь язычников страшней.

И все же в глубине души они

Тебя, как прежде, Королем считают.

Вставай же и, как прежде, победи!»

Король ответил сэру Бедиверу:

«Та битва, что на западе грядет,

Нисколько не похожа на былые,

Где били мы безвестных королей,

Боролись с Римом или гнали орды

Языческие от Стены от Римской.

Несчастная моя судьба – сражаться

С моим народом, с рыцарством моим!

Король, на свой народ войной идущий,

С самим собою бьется! А удар мой,

Обрушенный на рыцаря, что прежде

Меня любил, сражает и меня.

И все ж – вперед! Попробуем найти

Тропинку сквозь слепой туман, который —

С тех самых пор, как я ее увидел,

Лежащую во прахе в Эмсбери —

Окутывает все дороги мира».

И встал Король, и двинул войско в ночь,

И Модреда отряды оттеснил

Назад, к границе самой Лионесса —

К земле, из бездны огненной в былом

Поднявшейся, чтоб в бездну вновь уйти.

Остатки жили там племен забытых,

И горные подножия тонули

В песках прибрежных, движущихся вечно.

За ними кругом призрачным лежало,

Вдали теряясь, стонущее море.

Там некуда уж было гнать войска

И некуда уж было отступать.

И там, в тот день, когда небесный свет

В году слабей всего на землю льется,

У вод пустынных на пустынном бреге

Они сошлись. Артур ни разу в жизни

Еще не дрался так, как в той ужасной,

Как в той последней битве роковой.^[228]

Повсюду – на земле и на воде —

Туман стелился мертвенный и белый,

И стыла кровь от холода у тех,

Кто им дышал, и стыли души их

От страха беспричинного. И даже

На Короля смятение нашло,

Ибо не видел он того, с кем бьется.

И друг, и враг – всяк тенью был в тумане,

И друга друг разил, о том не зная.

Кому-то там видения являлись

Из юношеских лет златых, а кто-то

Вдруг лица замечал давно погибших,

Которые за битвой наблюдали.

Немало в том тумане совершилось

Дел благородных и немало низких.

И случай, и находчивость, и сила

Победу в поединках предрешали,

За разом раз вступали в бой войска,

Ломались копья, разрывались латы,

Щиты трещали, лязгали мечи,

И шлемы под ударами секир

Раскалывались на куски, и к Богу

Взывали павшие, что в небеса

Глядели, но видали лишь туман.

Крик рыцарей-изменников и вопли

Язычников, проклятья, оскорбленья,

И сквернословие, и богохульство,

И смрадный запах пота и страданий,

От коего мутило, и мольбы

О свете, и стенанья умиравших,

И мертвых голоса – все-все смешалось

В том непроглядном, гибельном тумане.

Но так же, как на ложе человека,

Который близок к смерти, после криков

Страданья наступает тишина —

От забытья ль, похожего на смерть,

От смерти ли – так и на бреге том

Тишь мертвая настала. И лишь шепот

Вод беспокойных нарушал ее.

Когда ж день скорби стал еще печальней

Пред наступленьем сумерек, задул

Вдруг с севера могучий чистый ветер

И разогнал туман, и вместе с ветром

Приливная волна нашла на берег

И – побледневший – оглядел Король

Все поле битвы. Но никто на поле

Не шевельнулся. Ни один не крикнул

Ему – христианин или язычник.

Лишь волны бессердечные плескались

Меж мертвецов, и тут и там качая

Безжизненные руки и бросая

То вверх, то вниз пустые шлемы павших.

И вздрагивали под напором волн

Мечи, что некогда сражались с Римом,

И разносился по брегам угрюмым

Минувших дней и дней грядущих голос.

И сэру Бедиверу так сказал

Король Артур (он был белей тумана,

Что целый день лежал на поле брани):

«Ты слышишь ли могучий этот голос,

Что сотрясает мир и разоряет

Все наше небольшое королевство

И бьется в лица этих мертвецов —

Моих, – пусть даже и не за меня

Они в бою сегодняшнем погибли?

О Бедивер! Душа моя в смятенье,

Поскольку больше я не знаю – кто я,

Откуда взялся и Король ли я…

Взгляни – перед тобой властитель мертвых!»

Ответил храбрый Бедивер: «Король мой!

Ты – всем Король! И мертвецам – Король!

И для меня, когда уйду я, тоже

Ты Королем останешься. Однако

Пока еще мы живы – ты и я,

Который тебя любит… Но гляди —

Вон тот стоит, который ненавидит

Тебя и кто язычников привел —

Изменник Модред, дом предавший твой!»

Сказал Король: «Мой дом – моя судьба!

Не называй изменником того, кто

Лишь жил со мною под одною крышей.

Мой дом – скорее те, что дали клятву

И, даже этой клятве изменяя,

Меня своим считали Королем.

И хорошо, что ты в мой горький час,

Когда я цель правленья утерял,

Живого или мертвого – меня,

Как прежде, Королем своим зовешь.

Да, я – Король, что б люди ни болтали.

И прежде, чем уйду, еще увидишь

Последний королевский мой поступок!»

И так сказав, на Модреда напал он.

Тот опустил в ответ свой меч тяжелый

На шлем его, который износился

В бесчисленных с язычниками битвах.

Тогда Артур, в последний самый раз

Подняв Экскалибур, убил врага,

Но рухнул, как подкошенный, и сам.

Так целый день гром битвы раздавался

Средь скал у моря зимнего, покуда

Все рыцари Стола до одного

Вкруг Короля не пали в Лионессе.

Лишь после этого сэр Бедивер

Тяжелораненого государя

Подняв, отнес в ближайшую часовню

С разбитыми крестом и алтарем,

Стоящую на темной полосе

Земли бесплодной. Был там океан

По сторону одну, а по другую

Большое озеро, и отражалась

В нем золотая полная луна.

И Бедиверу так сказал Артур:

«Сегодняшнего дня итог печальный —

Конец прекраснейшего изо всех

Товарищества рыцарей известных.

Последним сном заснули эти люди,

Которых я любил! Да, вижу я,

Что больше нам вовек не насладиться

Рассказами о рыцарских деяньях,

Как в дни прошедшие, когда бродили

Мы по садам и замкам Камелота.

Я гибну из-за тех, кто мною создан, —

Хотя и клялся Мерлин, что вернусь

И стану править вновь, но будь что будет…

Моя так глубока под шлемом рана,

Что до утра, боюсь, не доживу.

Так что возьми мой меч Экскалибур,

Которым я гордился. Ты, конечно,

Не позабыл, как много лет назад,

Однажды летом, в полночь, поднялась

Из глуби озера – в парче белейшей —

Таинственная дивная рука,

Державшая сей славный меч. Подплыв,

Я взял его себе и стал владеть им…

Из песен и преданий обо мне

Когда-нибудь узнают и о нем.

Не мешкай же, бери Экскалибур

И в середину озера забрось.

Расскажешь, возвратясь, что там увидишь».

Храбрец сэр Бедивер ему в ответ:

«Король, ты так беспомощен, и рана

Твоя под шлемом глубока настолько,

Что оставлять тебя я здесь не должен.

И все же я исполню приказанье

И расскажу о виденном, вернувшись».

Сказав так, он развалины часовни

Покинул и пошел при свете лунном

Между могил, в которых гнили кости

Людей забытых – рыцарей старинных,

И ветер с моря, резкий и холодный,

Над ними пел, швыряя клочья пены…

Спустился Бедивер со скал высоких

К сияющему озеру внизу.

Там обнажил он меч Экскалибур,

А обнажившись над его главою,

Луна златая вышла из-за тучи

И, покатившись по небу, легонько

По рукояти чиркнула лучом.

И рукоять алмазами сверкнула,

Бесчисленными искрами топазов

И гиацинтов сказочной работы.

Так долго Бедивер на них глядел,

Что ощутил как будто ослепленье

И раздвоенье зоркого ума —

Бросать иль нет? И, наконец, решился

Экскалибур припрятать где-нибудь

В переплетеньях лилий водяных,

Качающихся тихо возле брега,

И медленно побрел назад, к Артуру.

Король спросил у сэра Бедивера:

«Исполнил ли мое ты повеленье?

Что видел ты на озере? Что слышал?»

Храбрец сэр Бедивер ему ответил:

«Воды журчанье слышал в тростнике я,

Волну видал, бегущую к утесу».

Сказал Король Артур почти без сил:

«Ты, воин, изменил своей натуре

И рыцарскому имени, солгав.

А этого не позволяет верность

Вассальная и просто благородство.

Ты должен получить был знак – рукой ли,

Словами ли, а, может, вод движеньем…

Лгать стыдно. И однако вновь тебя

Прошу, ступай, ведь ты мне мил и дорог,

И принеси мне весть о том, что будет».

И Бедивер второй раз пересек

Хребет и зашагал вдоль вод озерных

По мокрой гальке, в думу погружен.

Когда ж узрел он чудо-рукоять

Искуснейшей работы, то ладонью

Ударил о ладонь и так воскликнул:

«Неужто драгоценный этот меч

И вправду нужно в озеро забросить?

Но ведь тогда он навсегда исчезнет,

А мог бы радость людям доставлять.

Забросить меч! Да есть ли благо в том?

А зло? Ах нет, все зло – в непослушанье:

Повиноваться нам велит закон.

Но благо ли повиноваться, если

Король дает приказ себе во вред?

Он болен и не знает, что творит.

Что сохранится в памяти людской

О Короле? Сомнительная слава

И звук пустой? Но если меч сберечь

И передать в одну из королевских

Сокровищниц, то кто-нибудь потом,

Узрев его на рыцарском турнире,

Воскликнет: «Это – меч Экскалибур.

Принадлежал он Королю Артуру

И выкован был Девою Озерной.

Над ним она трудилась девять лет

В глубинах, где подножья гор сокрыты».

Какой-нибудь старик так, верно, скажет,

К себе желая вызвать уваженье.

А так все пропадет – и честь и слава!»

Так он сказал, ибо считал, что прав,

И спрятал меч Экскалибур вторично,

И снова возвратился к Королю,

Король промолвил, тяжело дыша:

«Что видел ты на озере? Что слышал?»

Храбрец сэр Бедивер ему ответил:

«Видал волну, бегущую к утесу,

Слыхал воды журчанье в тростнике».

Воскликнул в ярости Король Артур:

«Не рыцарь ты, а жалкий и злонравный

Обманщик и предатель! Горе мне!

Слабеющий Король теряет власть

В глазах того, кто некогда склонялся

Перед монаршей волей. Вижу я

Теперь тебя насквозь, ведь ты – последний

Из рыцарей, оставшихся со мною,

И мне обязанный служить за всех —

Ты из-за драгоценной рукояти

Мне изменил, то ли от страсти к злату,

То ли прельстившись блеском, как девица.

И все же долг не выполнивший дважды

Его исполнить может в третий раз…

Иди! Но если снова меч не бросишь,

Встав, собственной рукой тебя убью!»

И встал сэр Бедивер, и побежал,

И, спрыгнув со скалы, нырнул в тростник,

И меч схватил, и, с силою вращая,

Швырнул его. Огромный этот меч,

Извергнув стрелы молний в лунном свете,

Весь засверкал и, описав дугу,

Разлился в небе северным сияньем,

Какое возникает там, где ночью,

Столкнувшись, ледяные острова

Грохочут на все Северное море.

Вот как Экскалибур сверкал и падал!

Но прежде, чем упал он, поднялась

Из глуби озера – в парче белейшей —

Таинственная дивная рука,

И меч схватила, и, взмахнув им трижды,

С собою утащила в бездну вод.

А рыцарь возвратился к Королю.

И, задыхаясь, вымолвил Артур:

«Твой взгляд мне говорит – ты все исполнил.

Так расскажи, что слышал ты иль видел?»

Храбрец сэр Бедивер ему ответил:

«Король, смежил я веки, чтоб алмазы

Мне больше не смущали душу, ибо

Вовек не видел я и не увижу

Ни тут, ни там – нигде до самой смерти —

Хоть проживи три жизни я земных,

Чудес таких, как эта рукоять.

И раскрутил я меч двумя руками,

И с силою швырнул. Когда же вновь

Открыл глаза, то, вижу, поднялась

Из глуби озера – в парче белейшей —

Таинственная дивная рука,

И меч схватила, и, взмахнув им трижды,

С собою утащила в бездну вод».

И, тяжело дыша, сказал Король:

«Конец уже мой близок. Мне пора.

Подставь скорее плечи и снеси

Меня на берег. Я боюсь, что рана

Совсем застужена, и я умру».

Промолвив это, не спеша, с усильем,

На руку опираясь, он привстал,

И синие глаза его глядели,

Как на холсте, с тоскою. Бедивер

Смотрел с великой болью на него

Сквозь слезы и хотел заговорить,

Но слов не находилось. И тогда

Он опустился на одно колено

И немощные руки осторожно

Себе на плечи положил, и поднял

Артура, и понес среди могил.

Король в пути все время задыхался,

Как человек, которого терзает

Ночной кошмар, когда все в доме спят,

И в ухо Бедиверу беспрестанно

Шептал и повторял: «Скорей! Скорей!

Боюсь, что будет поздно, что умру я!»

А тот, дыханье чувствуя Артура,

Ступать старался по тропинке скальной

Как можно мягче, и средь скал промерзших

Казался не обычным человеком,

А великаном. Море за спиною

Он слышал, а перед собою – крик.

И, подгоняем думой, как стрекалом,

Все шел вперед. Его броня звенела

Холодным звоном в ледяных пещерах

И в мертвых черных безднах. А с боков

Ему нагие скалы отвечали,

Когда ступал он по уступам скользким,

Звенящим от ударов его шпор.

И вдруг внизу Король и Бедивер

Гладь озера узрели, над которой

Сияла серебристая луна.

И темная в воде стояла барка,

Вся целиком – от носа до кормы —

Как будто бы в покрове погребальном.

На ней виднелись статные фигуры

В одеждах черных, в черных капюшонах,

Видениям подобны. И средь них —

Три королевы в золотых коронах…

К дрожащим звездам крик их возносился,

И мука, в нем звучащая, была

Как ветер, завывающий всю ночь

В земле пустынной, где никто ни разу

С дня сотворенья мира не бывал!

Шепнул Артур: «Снеси меня на барку».

И к барке вниз сошли они. С нее

Три королевы к ним простерли руки

И приняли, рыдая, Короля.

И та из них, что выше всех была

И всех прекрасней, голову его

Себе вдруг на колени положила,

И назвала по имени его,

И шлем сняла разбитый, и согрела

Безжизненные руки, и, стеная,

Роняла слезы на его чело

В крови запекшейся. Лицо Артура

Казалось белым, словно бы бесцветным,

Как бледная луна в высоком небе,

К которой прикоснулся луч зари.

На наколенниках его и латах

Набедренных сверкали капли крови.

А светлые светящиеся кудри,

Что делали его лицо похожим

На солнце в вышине над местом тронным,

Покрыты были пылью и висели

Свалявшимися прядями, смешавшись

С усами и бородкою вкруг уст.

Поверженной колонною лежал

Король Артур, совсем не походя

На прежнего властителя, который

Всегда был весь – от шпор и до плюмажа,

С копьем наперевес – звездой турниров

И гарцевал на камелотском поле

Перед очами дам и королей.

И возопил храбрец сэр Бедивер:

«Мой государь Артур, куда идти мне?

И где укрыть свое чело и очи?

Закончились благие времена,

Где каждый день рождался новый подвиг,

А каждый подвиг рыцаря рождал.

Таких времен мир не знавал с тех пор,

Когда вела звезда волхвов с дарами.

Однако ныне Круглый Стол, который

Был символом могущества, распался.

Я – в нем последний рыцарь, я – один,

И темные ждут дни меня и годы

Средь чуждых лиц и средь иных умов».

И медленно Артур ответил с барки:

«Уйдет былой порядок – будет новый.

Господь ведет нас многими путями,

Чтоб ни один обычай, даже добрый,

Не ввел в соблазн сей многоликий мир.

Утешься сам. Мне ль утешать тебя?

Я прожил жизнь, и сделанное мною,

Быть может, Он очистит. Ну а ты,

Коли меня уже не встретишь боле,

Молись о грешном Короле Артуре.

В молитве больше силы, чем считают.

Молись! Пусть голос твой и день, и ночь,

Подобно роднику, не умолкает.

Чем были б лучше мы овнов и коз,

Чья жизнь слепа и смысла лишена,

Коль, веруя, не воздевали б руки

В молитве за себя и за друзей?

Ибо весь мир цепями золотыми

Людских молитв к стопам Творца прикован.

Прощай! Я ухожу в далекий путь

Со всеми, кого видишь ты, – хотя

Мой разум все же замутнен сомненьем.

Я ухожу на остров Авалон,

Где не бывает ни дождя, ни снега,

Ни воющего ветра. Он лежит

Весь в зелени, счастливый и прекрасный,

В густых садах и рощах утопая,

Спускающихся к теплым водам моря…

Вот где я исцелюсь от страшной раны».

Так молвил он, и сей же миг на барке

Взлетели весла, парус поднялся,

И барка поплыла как лебедь статный,

Который, исступленно выводя

Песнь смерти, бьет холодными крылами

И лапами перебирает воду.

А Бедивер, былое вспоминая,

Стоял на берегу, покуда барка

Не стала точкой на краю рассвета

И вдалеке не замерли рыданья.

И так был поражен сэр Бедивер

Вдруг наступившей мертвой тишиной,

Что громко закричал: «Король ушел!»

И странный стих тотчас в себе услышал:

«Из бездны в бездну переходит он»^[229].

Тогда покинул берег Бедивер

И, медленно поднявшись на уступ,

С которого корабль еще был виден,

Воскликнул: «Он отправился туда,

Где станет вскоре властелином мертвых,

Когда же он излечится от раны,

То к нам вернется. Ну а если нет?

О горе! Неужели никогда

Три королевы в черном, что кричали

И плакали сейчас на черной барке,

Три королевы, на которых мы

Взирали с восхищением в тот день,

Когда они, сиянием одеты,

Стояли молча подле его трона,

Ему в его беде помочь не смогут?»

И тут из дальней дали^[230] еле слышно —

Уже как будто из другого мира —

Последним эхом горестных рыданий

Вдруг звуки донеслись, как если б некий

Чудесный город встретил ликованьем

С войны вернувшегося государя.

Тогда, сойдя с уступа, Бедивер

Взошел на верх скалы и вновь увидел,

Из-под ладони напряженно глядя

(А может, показалось, что увидел),

Песчинку, что Артура уносила

Все дальше по бескрайнему простору,

Все мельче с каждым мигом становилась

И, наконец, пропала в свете солнца,

Приведшего с собою новый год.