Шут Дагонет^[192], которого Гавейн

Из прихоти своей когда-то сделал

Потешным рыцарем Стола Артура,

Кружился, словно лист сухой, у замка

Над золотою рощей в Камелоте.

И тут из замка, с арфою в руках,

Рубиновым обвитой ожерельем,

Качающимся взад-вперед, – наградой,

Добытой на турнире день назад,

Тристрам вдруг вышел и спросил его:

«Ну что вы так летаете, сэр Шут?»

Король Артур и Ланселот однажды

Скакали под высокою скалой

И услыхали сверху детский крик.

Там, уцепившись за скалу корнями,

Похожими на кольца черных змей,

Полузасохший возвышался дуб.

На нем гнездо орлиное виднелось.

Ненастный ветер древо обдувал,

И слышался сквозь ветер крик ребенка.

Взобравшись на скалу, затем на древо,

Сэр Ланселот из страшного гнезда

Достал малютку-девочку. Она

Не пострадала вовсе от когтей

И клюва. А младенческая шейка

Рубиновым трехрядным ожерельем

Украшена была. Король Артур

Малютку пожалел и королеве

На воспитанье отдал. Неохотно

Гиньевра в белы руки приняла

Дитя, но вскоре нежно полюбила

И называла пташкою своей^[193],

И забывала с нею о себе

И о своих заботах. Но угасла

Жизнь юная, еще в гнезде орлином

Поражена смертельною болезнью.

Невыносимо было королеве

Глядеть на ожерелье, ибо в ней

Оно будило память о ребенке.

И отдала она его Артуру,

Сказав при том: «Король мой, вот рубины

Невинности усопшей. В вашей воле

Наградою их сделать на турнире».

Король в ответ: «Мир да пребудет с ней —

С малюткой мертвой, дочерью орлицы!

Пускай живет и после смерти память

О девочке, коль так вы пожелали.

Однако, Королева, почему вы

Не носите на поясе своем,

На шее иль руке брильянты те,

Которые из озера я спас,

А Ланселот завоевал затем лишь,

Мне кажется, чтоб вы носили их».

«Уж лучше бы вы дали утонуть

И сгинуть им, – промолвила Гиньевра, —

Брильянты эти не дали мне счастья!

Изумлены? Так знайте, их лишилась

Я в тот же миг, как только получила.

Они с моих ладоней соскользнули,

Когда я наклонилась над рекой,

Где барка с мертвой девою плыла.

Так пусть прекрасные рубины эти

Ждет лучшая судьба, ибо они

Наследство не костей братоубийцы,

А тела нежного невинной крошки.

Кто знает, может быть, добудет их

Из ваших рыцарей – наичистейший

Для самой чистой из придворных дев».

Она замолкла. И по всем дорогам,

Бегущим среди выцветших полей

От Камелота к дальним крепостям,

Весть о турнире раструбили трубы.

И стали рыцари по всей стране

Оружие готовить, дабы славу

Добыть себе пред ликом Короля.

А утром перед громким тем турниром

Явился к Королю простолюдин.

Шрам от кнута рассек его лицо

От уха и до уха. Сломан был

Нос у него, и выбит глаз. Одна

Рука была отрублена, другая —

С раздробленными пальцами – болталась.

И возмущенно вымолвил Король:

«Мой подданный, из-за кого на смерть

Пошел Господь наш, что за лютый зверь

Твое лицо клыками искромсал?

То дьявол был? А может, человек

Тебя – подобье Божье – изувечил?»

Плюясь сквозь частокол зубов разбитых —

Чужих навеки языку, и черной

Культей болтая, произнес калека:

«Он отнял их и в замок свой угнал —

Он, кажется, из рыцарей Стола…

Угнал всю сотню Красный этот Рыцарь.

Я пас свиней, а этот Рыцарь Красный^[194]

Напал на нас и в замок их погнал.

Когда же к вам воззвал я, как к тому,

Кто справедлив и с бедным, и с богатым,

Меня он изувечил и убил бы…

Спасло меня лишь то, что он надумал

С посланьем в Камелот меня отправить.

«Ты передай, – сказал он, – Королю

И всем его лгунам, что создал я

Свой Круглый Стол на севере страны.

В чем ни клялись бы рыцари его,

Мои клянутся в противоположном.

Скажи, что, как и двор его, мой замок

Наполнен шлюхами, и все ж мои

Достойней будут, ибо никогда

Себя не выдавали за других.

Скажи, что, как и рыцари его,

Мои – все своим женам изменяют,

И все ж мои честнее, ведь они

Другими не желают и казаться.

Скажи, что час его пришел: уж близко —

Язычники, копье его сломалось,

И стал соломинкой Экскалибур».

Артур взглянул на Кея, сенешаля:

«Ходите за беднягою, сэр Кей,

Как будто он наследный принц, покуда

Не заживут все раны у него.

Язычники – те вздыбленные волны,

Что, отступив однажды в клочьях пены,

Годами ждали часа своего, —

Предатели, разбойники, убийцы

И прочие отбросы, от кого вы,

Друзья, смогли очистить королевство,

Ибо верны мне были и отважны,

На севере, подобно Сатане,

Вновь поднимают голову свою^[195].

К вам, рыцарям из тех, кто помоложе,

К вам, новопосвященным, чьи цветы

Стать жаждут полновесными плодами

Великих подвигов, я обращаюсь!

За мной! Раздавим нечисть! И тогда

Дороги, даже самые глухие,

По всей стране вновь будут безопасны.

Вы ж, Ланселот, на этот трон садитесь,

Чтоб быть судьей на завтрашнем турнире.

К чему вам в нем участвовать? Хотите

Вручить ее же собственность Гиньевре?

Что же от вас не слышу я ответа?

Скажите, хорошо ли я придумал?»

«Да, хорошо, – ответил Ланселот. —

Но лучше бы Король не уезжал

И во главе юнцов меня поставил.

Однако, коль он хочет, хорошо…»

Тут поднялся Артур, и Ланселот

Последовал за ним. Когда они

За двери зала вышли, обернулся

Король к нему: «И вправду, хорошо ли?

Иль можно упрекнуть меня за то,

Что я кажусь нередко человеком,

О ком сказать возможно: «Бог обидел»^[196]?

Велю идти, стоят на месте. Взоры

Отводят, повинуются лишь с виду.

Не так учтивы, как в былом, манеры…

Иль мнится мне, что рыцарей поступки

Все меньше говорят об их отваге?

А страх откуда мой, что королевство,

Благодаря благим делам и клятвам

Ушедшее от смут и от насилья,

Вновь к зверству возвратится и падет?»

Так молвил он и, взяв с собою тех

Из рыцарей, что были помоложе,

По улице под горку поскакал

И к северным затем свернул воротам.

Гиньевра, в башне ткущая шпалеру,

Подняв глаза, оттуда наблюдала,

Как уезжает господин ее,

И вдруг, не зная почему, вздохнула.

И странные припомнились ей строки

Из песенки, что пел когда-то Мерлин:

«Где тот, кто знает явь и знает сон?

Из бездны в бездну переходит он».

Когда под музыку дождя и ветра

Явилось утро нового турнира,

Который кто всерьез, а кто в насмешку

Назвал: «Турнир невинности усопшей»,

Сэр Ланселот, вкруг головы больной

Которого, как воронье, всю ночь

Кружились с криками слова Артура,

Поднялся и по улицам нарядным,

Увешанным полотнищами белой

Парчи, минуя множество фонтанов,

Вино струящих, где в одеждах белых

Сидели дети с чашами златыми,

Отправился на поле для турниров,

И, по нему неспешно и печально

Пройдя, воссел на королевский трон,

Облокотившись на златых драконов.

Взглянув, он увидал на галереях

Дам и девиц, что, королеву чтя,

Все были в белом в честь невинной крошки,

И многие от дорогих каменьев

Искрились словно чистые сугробы.

Лишь взгляд он бросил, и прикрыл глаза…

Тут затрубили трубы, выводя

Его из забытья, негромко грянул

Осенний гром, и начался турнир.

От ветра, от его порывов резких

Смешались дождь, пожухлая листва,

И мрак, и свет, и сорванные перья.

Вздыхая утомленно, как хозяин,

Глядящий на дымящиеся угли

После ухода дорогих гостей,

Судья верховный поле озирал.

Он замечал, что правила турнира

Частенько нарушались, но молчал.

Один раз сброшенный пред троном рыцарь

Стал мертвого ребенка проклинать

И Короля капризы. А в другой раз

Оборвались завязки у забрала,

И приоткрылся, словно зверь в норе,

Лик острый Модреда… И вдруг раздался

Рев голосов, подобный океану.

Он рыцаря приветствовал, который

Ступил на поле. Был тот выше всех,

В кольчуге цвета зелени лесной.

Сто крохотных серебряных оленей

По ней бежало. На верхушке шлема,

Венчающего голову гиганта,

Не гребень был, а ветка остролиста,

Вся в ягодах, а на его щите

Видны были рог, арфа и копье.

То был Тристрам, который, запоздав,

В Британию вернулся из-за моря,

Где в жены взял бретонскую принцессу

Изольду Белую. Тот сэр Тристрам

По прозвищу Лесной^[197], в сраженье с коим

Сэр Ланселот когда-то уступил

И потому теперь реванша жаждал,

Пусть даже и в смертельном поединке,

Лишь бы снять тяжесть с сердца своего.

Руками впившись в золотых драконов,

От ярости он даже застонал,

Ведь большинство из тех, что на шеломах

Цвета своих любимых дев носили,

Отпрянуло к ограде от Тристрама

И оставалось там, шутя и скалясь,

На что тот процедил сквозь зубы: «Трусы!

Позор вам! Как вам могут верить те,

Кому вы поклялись в любви до гроба?

Погибла слава Круглого Стола!»

Так победил Тристрам, и Ланселот

Вручил ему рубины, молвив лишь:

«Ты победил и, значит, потому

Стал самым чистым, брат? Но погляди:

Рука твоя, их взявшая, красна!»

Язвительною речью раздражен,

Тристрам ответил: «Слушай, почему

Мою награду ты бросаешь мне

Как кость голодной шавке? Уж дозволь

Исполниться капризу королевы!

На королевских играх победили

Мощь членов, сила духа и еще,

Конечно же, талант и мастерство.

Что до руки, то кровь здесь не моя:

Она с копья накапала, наверно.

Знай, первый среди рыцарей Артура,

Знай, правая рука его в бою,

Знай, брат великий – мир таким, как ныне,

Стал не из-за меня. Из-за тебя!

Так будь же со своею королевой

Ты столь же счастлив, сколь и я с моей!»

И сделал круг почета сэр Тристрам

На Караколе – на коне своем,

Затем поклон почтительный отвесил

И молвил без обиняков: «Девицы!

Вы все здесь – Королевы Красоты

Для тех, кто вас боготворит. Но нет

Моей здесь Королевы Красоты».

От слов подобных девы онемели,

Кто гневался, кто про себя шептал:

«Учтивость умерла!», а кто вздыхал:

«Погибла слава Круглого Стола!»

Тут дождь усилился, плащи промокли,

Обвисли перья, крики недовольства

Послышались, и серый день во мглу

Сырую утомленно канул. Вдруг

Какая-то смуглянка закричала,

Смеясь: «Хвала терпению святых!

Чудесный день Невинности прошел,

Хоть и слегка свою испачкал юбку.

Все верно! Лишь подснежник, целый год

Цветущий, мир одел бы словно снегом…

Пошли, и в торжества, что будут ночью,

Порадуем печальные глаза

Гиньевры с Ланселотом разноцветьем

Богаче свежих полевых цветов».

И засверкали – яркие донельзя —

На празднике и дамы, и девицы.

Тот, кто поведал эту повесть нам,

Рассказывал: как в середине лета

Холодный час вдруг снегом выпадает

На горы, и на склонах исчезают

Под белизной пурпурные цветы,

Но возвращается со сменой ветра

Тепло, и вновь видны цветы повсюду,

Так дамы и девицы, поменяв

Простую белизну на многоцветье

Живой травы, калужницы болотной,

И васильков, и куколя, и мака,

На пире королевском засияли

И шумно так, без меры, веселились,

Что королева, ошеломлена,

И гневаясь вдобавок на Тристрама

Да на турнир, проведенный без правил,

Их игры прервала и удалилась

В свои покои, и в ее душе

Царила скорбь.

А утром Дагонет

Над рощей золотой, внизу лежащей,

Кружился, словно лист сухой, у замка.

Тогда-то и спросил его Тристрам:

«Ну что вы так летаете, сэр Шут?»

На пятках повернувшись, тот ответил:

«Я так летаю здесь то ль оттого,

Что не нашел компании умней,

То ль оттого, что, будучи шутом

И видя, как великие умы

Лишь губят мир, вдруг наконец-то понял,

Что я из рыцарей – наимудрейший».

«Плясать без музыки, плясать без песни? —

Сказал Тристрам. – Да это же, сэр Шут,

Не лучше, чем питаться всухомятку».

И тотчас же по струнам арфы он

Ударил, но едва лишь сделал это,

Шут замер, как разбухшее бревно,

Застрявшее в ручье сладкоголосом.

Однако стоило затихнуть арфе,

Как снова заплясал, а на вопрос:

«Что ж ты, сэр Шут, под музыку не скачешь?»

Ответил: «Я бы двадцать лет охотней

Скакал под звуки музыки нестройной

Моих куриных, шутовских мозгов,

Чем под тобой испорченную песню».

Спросил Тристрам, насмешки ожидая:

«Какую же я песню, шут, испортил?»

А тот, кружась: «Артура! Короля!

Ибо когда ты песенку выводишь

С Изольдой-королевою, то портишь

Ту, что ты пел с твоей женой прекрасной,

Ее бретонской тезкой^[198], а тем самым

И портишь песню Короля Артура».

«Будь музыка в твоих мозгах, сэр Шут,

Чуть постройней, – ответствовал Тристрам, —

Я б раскроил твою башку дурную.

Шут, слишком поздно я явился в мир:

С язычниками войны завершились,

Жизнь пролетела, мы клялись напрасно,

А сам я – шут, болтающий с шутом…

И все ж, брюзга, прислушайся ко мне

Хотя б одним своим ослиным ухом

И убедись – нет в моей песне фальши:

«Любовь свободна, как земные дали.

Мы любим, лишь пока жива любовь.

Листва мертва, желания пропали…

Но холод спал, и жизнь приходит вновь,

А с ней – любовь, какой мы и не ждали,

Прекрасная, как прежняя любовь…

Любовь свободна, как земные дали».

Ты мог бы и попрыгать песне в такт.

Не стой как вкопанный. Ее сложил я

В лесной глуши и слышал, что звенела

Воистину, как золото, она».

Сказал, взяв ногу в руки, Дагонет:

«Дружище, ты видал ли, что фонтан

Намедни бил вином? Но ближе к ночи

Вино иссякло, как и жизнь однажды

К печальному приходит завершенью.

Двенадцать милых крошек вкруг фонтана

Сидело – чистых, как сама невинность.

Златые чаши, полные вина,

Они прохожим подносили в память

О девочке невинной и несчастной,

От коей драгоценности остались,

Которые невинная Гиньевра

Передала невинному Артуру,

А тот наградой сделал на турнире.

Так вот, одна из тех младых красоток

Мне чашу протянула и сказала:

«Пей, пей, сэр Шут!» Пригубил я и сплюнул —

Была из злата чаша, в чаше – грязь!»

Сказал Тристрам: «Грязней твоих уколов?

Неужто смех почил в тебе навеки?

Неужто ты не замечаешь, шут,

Как рыцари смеются над тобою:

«Страшись Творца, чти Короля, лишь шут

Из рыцарей остался верен клятвам…»

А ведь тебя еще до моего

Здесь появленья все свиньей считали

И грязною душонкой. Но Король

Тебя шутом вдруг сделал, и тотчас

Твое тщеславье выросло настолько,

Что шутовство в твоей душе угасло,

И стал уже ты не шутом иль грязной

Свиньею, а ничтожеством полнейшим…

Нет, все-таки тебя считаю я

Свиньей по-прежнему, ибо метал

Я бисер пред тобой, как пред свиньей».

Подпрыгивая, молвил Дагонет:

«Когда бы ты надел не ей, а мне

Рубины те на шею, я бы, рыцарь,

Смог оценить тебя как музыканта.

А бисер твой не трогает меня…

Свинья? Ну что ж! Замазался – отмылся…

Мир – плоть и тень. Я отслужил свое.

Учитель-опыт, грязный по природе,

Естественно испачкал и меня.

Но если чем-то я и был замазан,

То после все ж отмылся. Я свое

Отфилософствовал и отслужил.

И благодарен Господу за то,

Что стал шутом у Короля Артура.

Ты говоришь – свинья? Так вот, когда-то

Под струнный звон язычника-певца^[199],

Игравшего прекрасно, как и ты,

Плясали свиньи, гуси и бараны…

Но королевский шут вовек не спляшет!»

«Когда-то свиньи, гуси и бараны

Мудрее были, нежели шуты, —

Тристрам ответил, – ибо понимали:

Певец языческий владел настолько

Своим искусством, что звучаньем арфы

Жену свою мог вызволить из ада».

Промолвил, на носках ступая, шут:

«А ты звучаньем арфы в ад ввергаешь

Свою жену, себя и – кроме вас —

Еще двоих! Вот сколь искусным ты

Арфистом стал! А знаешь ли звезду,

Что Арфою Артуровой зовется?»

«Конечно, знаю, шут, – сказал Тристрам. —

Когда Артур едва ль не ежедневно

Одерживал победы, то, желая

Его прославить, именем его

Звезду на небе рыцари назвали».

«Да, – молвил Дагонет. – Когда же стала

Земля свободной, а Гиньевра грешной,

Вы принялись, чтоб выказать свой ум,

Болтать о том, что Королем Артур

Стал только лишь по милости друзей,

А не по праву. И на сем играя,

Вы начали стремительно спускаться

Дорогой Князя Тьмы^[200] все ниже, ниже

И под конец спустились низко так,

Что пред великим озером огня^[201]

Попрали клятвы, данные Артуру.

Вот так-то! А ты видишь ту звезду?»

«Нет, шут! При свете дня ее не вижу».

«И не увидишь, – молвил Дагонет. —

А я не только вижу, но и слышу.

Исходит музыка от той звезды.

Я, и Артур, и ангелы ей внемлем

И пляшем под нее». – «А знаешь, шут, —

Сказал Тристрам, – твои слова преступны.

Брат ли Король шуту?» Услышав это,

Захлопал шут в ладоши и воскликнул:

«Да-да, он – брат мой, шут, Король шутов!

Себя считая Богом^[202], возомнил он,

Что может сделать из щетины шелк,

Из сот осиных – мед, из волчеца —

Инжир, из молочая – молоко,

А из жестокого зверья – людей.

Да здравствует Король, Король шутов!»

И Дагонет пошел, танцуя, в город,

А сэр Тристрам по тропам луговым

И по лесным путям уединенным

На запад к Лионессу поскакал.

И перед ним вставала королева

Изольда с ожерельем из рубинов

На шее, но виденье исчезало,

Когда в лесу от шелестов и свистов

Ослабевало внутреннее око

И обострялось внешнее при виде

Всего, что ходит, ползает, летает…

И так же, как в недвижных водах снова —

Лишь ветер стихнет – возникает образ

Глядящих в них, лик вскоре возвращался,

Но пропадал опять при появленье

Оленьего следа или хотя бы

Упавшего средь зарослей пера.

Так по лугам весь день скакал Тристрам

Вдоль изгородей длинных. Наконец

Увидел он шалаш из веток ивы,

Покрытый папоротником и терном,

Который он построил для Изольды,

Чтоб было ей где от дождя укрыться.

И сумрак рощи золотой вернул

Его назад, в те дни, когда Изольда

Жила с ним месяц в шалаше убогом,

Пока не появился муж ее,

Король корнийский Марк в сопровожденье

Шести, а может, и семи придворных,

И не увез ее, ибо Тристрам

Тогда охотился. И все ж Тристрам,

Боясь, что королеве угрожает

Беда похуже, чем позор, смолчал,

Но ждал он часа, чтобы отомстить.

Давно заброшенный шалаш Тристраму

Теперь таким чудесным показался,

Что он вошел в него и опустился

На залетевшие случайно листья.

Но отдохнуть ему не удалось:

Все думалось ему, как бы получше

Сказать Изольде о своей женитьбе.

Скорей всего, не слышала про свадьбу

Она в уединенном Тинтагиле,

Далеком от придворной болтовни.

Но что же погнало его за море,

Когда он потерял Изольду? Имя?

И было ль это – имя той, другой

Изольды, дочки короля Бретани?

Той, прозванной Изольдой Белорукой?

Он поначалу именем чудесным

Пленился, а потом – самою девой,

Которая так прислужить умела

Ему своими белыми руками

И так его любила, что и сам он

Подумал: «Я влюблен», и с легким сердцем

Женился, но с таким же легким сердцем

Расстался с нею и назад вернулся.

Его влекли домой глаза ирландки

И волосы ирландки смоляные

С отливом в синь. Не диво ль? Так что он,

Челом примяв листву, предался грезам.

Ему казалось, что, идя по брегу

Бретонскому с Изольдою британской

И со своей женой, он ожерелье

Рубиновое вынул, и они

Бороться стали за него. И камни

С такою силой сжала королева,

Что стала красною ее рука.

Тогда бретонка крикнула: «Взгляни!

Ее рука красна. То – не рубины,

То – ледяная кровь в ее руке,

Горячей от безумного желанья,

Растаяла. Моя ж рука, взгляни,

Свежа, цветку подобно, и бела!»

Тут их орлиные накрыли крылья,

И дух малютки вдруг заплакал, ибо

Те двое разорвали ожерелье.

Затем пригрезился ему Артур

И сотня копьеносцев с ним. Отряд

Скакал по бесконечному болоту

Сквозь камыши мимо сверкавших луж

И мимо желтоватых островков,

Пока закат, широкими крылами

Накрывший это гибельное место,

Не высветил огромнейшего замка

С бойницами. Вход в замок был открыт,

И слышался оттуда рев разгульный.

Там под охраною болот беспечно

Разбойники в кругу девиц распутных

Орали песни пьяные. «Глядите!» —

Вскричал один из юношей Артура,

Ибо на дереве сухом и страшном

Висел невдалеке собрат их славный

По Круглому Столу, подле него —

Щит на суку^[203] (на черном его поле

Кровь запеклась), а чуть подальше – рог.

Так разъярились рыцари, узрев

Златую обесчещенную шпору,

Что каждый уж готов был дунуть в рог

И щит поднять для штурма. Но Артур

Их осадил и поскакал один.

От резких звуков рога-великана

Заволновалось зеркало болота

И взмыли в поднебесье тучи птиц

Кричащих. Тотчас Красный Рыцарь – весь

До кончика копья и гребня шлема

В броне кроваво-красной – показался

Из врат и заорал на Короля:

«Эй ты, по ком давно уж плачет ад!

Не тот ли ты Король с душой скопца,

Угодник женский, что с такой охотой

Из мира выстриг мужество? Будь проклят!

Был рыцарем твоим заколот брат

Моей любовницы, и я, который

Слыхал ее вытье и вопли, – ибо

И у меня душа оскоплена —

Убийцею поклялся, скорпионом,

Что вертится в аду и сам себя

Хвостом до смерти жалит, твоего

Любого рыцаря, кого бы мне

В сраженье удалось свалить с коня,

Повесить. Ты Король? Так защищайся!»

Он смолк. Артуру голос был знаком.

Шлем часть лица скрывал, но имя^[204] где-то

Блуждало в дебрях памяти Артура.

Не снизошел Король до примененья

Меча иль слова, но зато позволил

Пьянчуге, поскакавшему к нему,

Чтобы пронзить его своим копьем,

С коня свалиться и упасть в болото.

Как гребень набегающей волны

В глухой ночной тиши на брег песчаный

Обрушивается, и клочья пены

Вода разносит далеко кругом,

Сама ж уходит медленно в песок,

Пятнистый от луны и облаков,

Так великан главою рухнул вниз.

Тут рыцари, воинственно крича,

Набросились на пьяного гиганта

И растоптали в кровь его лицо,

И голову в трясину погрузили,

При этом сами вымазались илом.

За криком не услышав Короля,

Они вломились в замок и рубили

Мечами всех подряд, мужчин и женщин,

От пьянства отупевших, и крушили

Столы с вином, и стольких умертвили,

Что своды сотряслись от женских воплей,

А по полу текли потоки крови.

Тогда, на вопли воплями ответив,

Они тот замок подожгли, и пламя,

Взлетевшее от северного ветра

До самых звезд, к Алькору с Эйлиотом^[205],

Осенней ночью красным озарило

И сто озер вокруг, чьи воды были

Как те, что видели Моавитяне^[206],

И складки дюн к востоку от озер,

И плещущееся лениво море.

И стали безопасными дороги,

Но в сердце Короля царила скорбь.

И тут Тристрам проснулся. Сон кровавый

Куда-то канул, и опять вернулись

Шалаш убогий и стенанья ветра.

Воитель свистнул верного коня,

Который пасся на лесной опушке,

И, на него вскочив, вперед помчался

Под вечно шелестящею листвой.

Узрел он вскоре женщину. Она

Рыдала, стоя около креста.

Спросил Тристрам: «Из-за чего ты плачешь?»

«Я плачу, господин, – она сказала, —

Из-за того, что муж меня покинул,

И, может быть, его уж нет в живых».

Подумал он: «Что, если ненавидит

Она теперь меня^[207]? Нет, не хотел бы

Такого я! А если все же любит?

Нет, этого я тоже не хотел бы…

И сам не знаю я, чего хочу».

А женщине сказал: «Не надо плакать.

Ты подурнеешь, и тогда супруг твой

Тебя разлюбит, ежели вернется».

Так, день за днем по Лионессу мчась,

Он въехал наконец во мглистый лес

И, протрубив, невдалеке услышал

Лай Марковых собак. Лай этот в сердце

Тристрама отозвался. И однако

Свернул он к Тинтагилю, что стоял

Частично на земле, частично в море

И был увенчан башнями.

В одной

Изольда-королева у окна

Сидела, и закатное сиянье

Ее чело и шею озаряло.

Узнав на узкой лестнице витой,

Что к ней вела, шаги ее Тристрама,

Она вскочила, краской залилась

И, выбежав за двери, обняла

Его своими белыми руками,

Заголосив: «Я знала, что не Марк!

Шаги без слов сказали мне – не он!

По замку Марк крадется, словно кот,

Ты же, как воин, по нему шагаешь.

Тебя он ненавидит точно так же,

Как я его, а я его – смертельно!

Клянусь тебе, я знала, что ты близко,

Ведь ненависть моя к нему росла».

С улыбкой ей сказал Тристрам: «Я здесь,

И Бог с ним, с Марком, коль тебе постыл он».

Чуть отступив, ответила она:

«Обидеть можно ли того, кто сам

Себя не любит? Если б не боялся

Тебя он, то меня бы изувечил,

Сожрал, обезобразил, ослепил…

Да есть ли право на меня у Марка,

Коль за него не стал сражаться он?

Не шевельнул и пальцем, хоть и знал,

Что не верна ему я. Но послушай!

Не встретил ли его ты? Он сегодня

Охотиться уехал на три дня.

Так он сказал. Однако может он

И через час вернуться. Уж такой

Обычай у него! Так я прошу:

Не ешь ты с Марком, ибо ненавидит

Тебя он даже больше, чем боится,

Не пей, и, проезжая через лес,

Забрало опускай, чтобы стрела

Из чащи не оставила меня

Пред Марком и пред адом без защиты!

О Господи! Я ненавижу Марка,

Пожалуй, столь же, сколь люблю тебя!»

Устав от ненависти и любви,

Ей силы истощавшими, она

Присела вновь и молвила Тристраму,

Который встал пред нею на колени:

«О мой охотник! О трубящий в рог!

О мой арфист – и все же вечный странник!

Пред тем, как вышла я за своего

Медведя Марка, ты и он дрались

Из-за жены – не помню чьей. Награда,

Коль вправду можно так ее назвать, —

Не диво ли! – досталася тебе.

С тех пор трусливый мой супруг мечтает

Тебя сгубить. Но, рыцарь мой, скажи,

Перед какою дамой или девой

В последний раз стоял ты на коленях?»

А ей Тристрам: «В последний – пред моею

Великой Королевой, – как теперь

Стою я пред Великой Королевой

Моей любви, которая, я вижу,

Еще прекрасней стала, чем тогда,

Когда ее пленительные ножки

Впервые на суровый этот брег

Ступили, из Ирландии^[208] уплыв».

Изольда засмеялась тихо: «Льстец!

Иль наша королева не красивей

Меня в три раза?» А Тристрам в ответ:

«Она – это она, ты – это ты.

Твоя краса мне ближе. Есть в ней нежность,

Сердечность, доброта… Коль имя Марка

Твоих прелестных губок не кривит,

То ты – сама сердечность! А Гиньевра

Всегда высокомерна с Ланселотом.

Его печальный вид меня заставил

Задуматься, а вправду ль уступила

Она своей любви?»

Ему Изольда:

«Ну вот, арфист мой и охотник лживый,

Заставивший меня забыть о браке,

Теперь зовешь меня ты белой ланью

И говоришь – Гиньевра-то свершила

Грех против высочайшего, а я

Не очень и способна на такое:

Мне было трудно согрешить и против

Наинижайшего на этом свете».

Ответил он: «Любимая, утешься!

Коль вместе сладко, и в узде грешат.

Да, мы легко грешили: грех великих,

Оправдывал и наш великий грех,

Нас сделавший счастливыми. Но как

Встречаешь ты меня? В твоих глазах

Страх вижу я, сомненье и вину.

Так что же ты о том мне не расскажешь,

Как тосковала ты, как предавалась

Воспоминаньям сладким о Тристраме

В тот год, что он в отъезде пребывал?»

И вдруг печально молвила Изольда:

«Тебя увидев, в радости великой

Я все забыла! Тосковала ль я?

Конечно! Но когда за часом час

Здесь нескончаемые вечера

Просиживала я, то слаще всех

Моих воспоминаний о тебе

И глубже той моей тоски глубокой

Казалось мне все в белой пене волн

Над западом смеющееся море,

Которое я с башни наблюдала.

И вынеси Британскую Изольду

На берег пред Бретонскою Изольдой,

Не охладило это бы ее

Желанья выйти замуж? Ты женился?

Сражался за ее отца? Был ранен?

И ясно – благодарен был король,

А моя тезка с белыми руками

Заботою и мазями сумела

Тебе и рану залечить, и сердце…

И разве ей, тебя узнавшей, я

Зла большего могла бы пожелать?

Ведь ты ее, как и меня, заставил

От тех воспоминаний сладких чахнуть.

Не будь женою Марка я, пред кем

Всяк благороден, ненависть моя

К тебе была б сильнее, чем любовь!»

Лаская руки нежные ее,

Тристрам ответил: «Будь же милосердной,

О королева, ибо ты любима!

Она меня любила, ну а я?

А я любил по крайней мере имя.

Изольда! Шел я в битву за Изольду!

В ночи звездой сияла мне Изольда!

Во тьме – мной имя правило – Изольда!

Забудь о ней. Спокойна, хладнокровна,

Кротка и набожна, она отныне

Себя всецело Богу посвятит».

«А может, это лучше сделать мне? —

Промолвила Изольда. – В этом я

Скорей нуждаюсь, ибо нет во мне

Ни капли кротости, и хладнокровья,

И набожности. Выслушай меня.

Однажды летом тихой темной ночью

Я здесь сидела, думая о том,

Куда тебя забросила судьба,

И песню напевала еле слышно,

Что пел мне ты. При этом раз иль два

Произнесла я громко твое имя.

Вдруг головешкой молния блеснула,

И в серном, синем и зеленом, дыме

Явился дьявол мне: обычай Марка —

Подкрасться незаметно в темноте.

Да, то был Марк. «Он с нею обвенчался», —

Сказал, нет, не сказал, а прошипел он.

Тут в небесах такой раздался грохот,

Что башни заходили ходуном,

И в тьме кромешной я лишилась чувств.

Когда же я все в той же тьме очнулась,

То крикнула: «Сбегу и посвящу

Себя я Господу!» Ты ж в это время

В объятьях новой пассии лежал».

Сказал Тристрам, ее рукой играя:

«Успеешь посвятить себя ты Богу,

Любовь моя, когда наступит старость

И пропадут желанья!» Речь такая

Изольду несказанно рассердила:

«Ты Богу посвятить себя успеешь,

Любовь моя, когда наступит старость

И будешь ты уж больше мне не люба…»

А я нуждаюсь в Нем уже сейчас!

Подобных слов бы Ланселот не бросил

И самой распоследней из свинарок.

Чем больше человек, тем он учтивей,

Но не таков Тристрам, Артуров рыцарь!

Ты, проводящий время средь зверья

За исключеньем редких тех моментов,

Когда на копьях бьешься иль играешь

На арфе, что скорей тебе подходит, —

Ты сам теперь похожим стал на зверя.

Коль любишь, как посмел – пусть даже в мыслях —

Меня ты оттолкнуть и отослать

В ту даль седую на исходе жизни,

Где нет уже любви? Возьми назад

Свои слова! Клянись меня любить!

Льсти мне! Я так слаба, так одинока,

Так сломлена ужасным этим Марком,

Твоей женитьбой и моим венчаньем,

Что выпью ложь, как сладкое вино!

Лги! Я поверю. Что? Не хочешь лгать

И клясться как тогда, когда ты клялся

Торжественно и стоя на коленях

Тому, кто лучше всех нас, – Королю?

Мой Бог! Была в обетах ваших сила,

Пока жила в вас вера в Короля!

Тогда не лгали те, что дали клятву,

И, опираясь на обеты их,

Артур взял верх и создал королевство.

Так поклянись, что не разлюбишь даже

Тогда меня, когда старухой стану,

Седой, как лунь, забывшей про желанья

И ощутившей безысходность жизни».

Нахмурившись, ответил ей Тристрам:

«Обеты! Разве ты обет свой Марку

Хранила лучше, чем я свой? Я лгал,

Сказала ты? Нисколько, ибо понял,

Что сам собою рвется тот обет,

Который связывает слишком крепко.

Жизнь рыцарская привела меня

К такому заключению. Когда же

Он порван, дух его блюдем мы лучше,

Чем если б никогда и не клялись.

Не буду клясться. Хватит мне того,

Что клялся я великому Артуру

И стал клятвопреступником. А прежде

Его я чтил и даже слишком чтил.

«Да смертный ли он, право?» – думал я,

Когда, покинув Лионесс суровый,

Впервые появился перед троном

И увидал того, кто победил

Язычников. Все изумляло в нем:

Власы – нимб солнца над челом высоким,

Подобным холму снега в небесах,

Глаза синестальные, борода

Златая, что уста его одела

Сияньем, а сильней того – легенда

Таинственная о его рожденье,

И предсказанье Мерлина о странном

Его конце. Нога его стояла

На низенькой скамье – драконе с виду.

И он казался мне не человеком,

А Михаилом, Дьявола поправшим^[209].

Тогда-то, поражен, и дал я клятву.

Но все это уже в былом. Обеты!

Ожегшие на час безумьем здравым,

Они свое, признаться, отслужили.

Прошло их время. А ведь каждый рыцарь

Себя считал великим в большей мере^[210],

Чем в самом деле был, и большинство

Молилось на Артура, как на Бога.

Так, над самим собою вознесясь,

Он совершил великие деянья,

К которым бы иначе не пришел,

И так вот создавалось королевство.

Однако позже стали раздражать

Обеты эти рыцарей – вначале

Скорей всего из-за того пятна,

Которое лежало на Гиньевре, —

И спрашивали рыцари: кто дал

Артуру право их связать обетом?

Быть может, Небо? Ну, а если бездна?

Не удалось им отыскать следов

Его рождения. Он не был плотью

И кровью древних королей. Тогда

Где ж право взял сомнительный король

Связать их нерушимым тем обетом,

Который рано или поздно плотью

И кровью будет все равно нарушен?

Коснись моей руки! Ты слышишь – в ней

От воздуха, что вереском пропах,

И от охоты вольной кровь играет.

Способен ли Артур меня – такого —

В невинного ребенка превратить?

Сковать язык мой, чтоб не мог свободно

То высказать я, что свободно слышу?

Связать меня с одной? Весь мир над этим

Смеяться будет! Человек земной,

Стоящий крепко на ногах, я знаю:

Конец свой приближает куропатка,

Которая до срока побелела.

Не ангелы мы и не будем ими…

Обеты! Я, охотившись в лесу,

Слыхал, как дятел в шапке ярко-красной

Над ними хохотал. Душа моя,

Мы любим, лишь пока жива любовь.

И потому так велика моя

Любовь к тебе, что ничего вокруг

Не нужно ей, кроме нее самой!»

Он замолчал и подошел к Изольде.

«Ну хорошо, – она ему сказала. —

А если б я другого полюбила,

Который более тебя учтив?

Ибо учтивость так же, как и доблесть,

Всех женщин побеждает. Тот, кто ими

Обеими отмечен – совершенен.

Я говорю о Ланселоте. Правда,

Ты выше, и румяней, и красивей.

Но если бы, скажи, я полюбила

Его как величайшего из всех

Великих рыцарей и возвратила

Тебе назад твое же изреченье:

«Мы любим, лишь пока жива любовь»,

Что ты бы мне тогда сказал?»

Тристрам,

Пока Изольда это говорила,

Вдруг вспомнил о подарке драгоценном,

Который для нее он приготовил,

И, пальцем прикоснувшись к шее девы,

Ответил: «Ну же, хватит, дорогая!

Я страшно голоден. Еще немного —

И рассержусь. Вина! Вина и мяса!

И буду я тебя любить не только

До смерти, но и после – в сне загробном!»

И ясно, что пришли они к согласью,

И получил он то, чего желал.

Когда же плоть насытили они

Вином и мясом, а сердца – беседой,

То возвращаясь вновь в их рай земной,

К оленям, травам, родникам, лугам,

То насмехаясь над нескладным видом,

Над каждою трусливою уловкой

И журавлиными ногами Марка,

Тристрам, смеясь, взял арфу и запел:

«Да-да, о да! От ветра гнутся лозы.

Звезда в пруду, звезда в высотах рая.

Да-да! Звезда во мне рождала грезы:

Одна звезда вблизи, вдали – другая.

Да-да, о да! От ветра рябь на море!

Одна звезда – огонь, вода – другая.

Одной – сиять, другой – погаснуть вскоре.

Да-да! Гуляет вихрь, траву сгибая!»

И тут он – при последнем блике солнца —

Достал рубиновое ожерелье

И показал ей. Вскрикнула она:

«Не знак ли это Ордена того,

Что был воссоздан нашим Королем

Лишь для тебя для одного, любимый,

Дабы средь равных выделить тебя?»

«О нет, моя владычица, – сказал он. —

Это всего лишь красный плод, что рос

Под небесами на волшебном дубе.

Он выигран Тристрамом на турнире

И привезен тебе как дар последний

Его любви. И примиренья ради».

Сказав так, он надел ей ожерелье

На шею и воскликнул, улыбаясь:

«Твой Орден, о владычица моя!»

Но только он нагнулся, чтобы шею,

Украшенную красными камнями,

Поцеловать, как позади него

Вдруг выросла, из тьмы соткавшись, тень,

Раздался крик: «Таков обычай Марка!»,

И пал Тристрам с раскроенной главой.

Артур домой той ночью возвратился

И, поднимаясь по ступеням в замок

В безмолвной и сырой осенней мгле,

Увидел, что покои королевы

Темны. И вдруг рыданья возле ног

Послышались. Король спросил: «Ты кто?»

И голос возле ног его раздался

Рыдающий: «Я шут твой! Но вовек уж

Тебя я не заставлю улыбнуться».