Артур, желая возместить урон,

Что нанесен был поиском Грааля,

Вновь рыцарский свой орден пополнял.

И вот, когда однажды восседал он

На троне в старом карлеонском замке,

Высокие вдруг отворились двери,

И появился юный Пеллеас,

А вместе с ним вошло сиянье солнца

И легкий, сладкий аромат лугов.

«Произведите в рыцари меня,

Король мой! Всё я знаю и люблю,

Что к рыцарству имеет отношенье!» —

Воскликнул он, ибо узнал недавно

Про тот турнир, что Королем объявлен,

Где приз – златой венец и добрый меч.

И выиграть задумал Пеллеас

Меч – для себя, а золотой венец —

Для дамы сердца своего. И каждый,

Кто знал его из тех, кто были в зале,

Сказал о нем хорошие слова,

И в рыцари возвел его Король.

Так вот, сэр Пеллеас-Островитянин

(Ему досталось только что наследство:

Он стал владельцем островов бесплодных)

В палящий полдень за день иль за два

До этого скакал лесной ложбиной

К Артуру в Карлеон и получил

В дороге сильный солнечный удар,

Почище рыцарского. Покачнувшись,

Он чуть с коня не рухнул, но, на счастье,

Увидел пред собой пологий холм,

Где буки величавые росли

И остролист раскидистый под ними,

А вкруг холма – обширную равнину:

На милю – папоротники и вереск.

И медленно поехал Пеллеас

В тот полумрак дневной и, там коня

Ко древу привязав, на землю спрыгнул.

Когда он, лежа, заглянул случайно

В просвет зеленых сумерек леска,

Нежданно показалось Пеллеасу,

Что папоротник вдалеке пылает,

Как изумруды, пламенем живым,

Так что почти ослеп он от огня.

Тут облако туманное нашло

На папоротник, птичья тень мелькнула,

Затем оленья, и глаза закрылись…

А так как нравились ему все девы,

Но ни одна еще – на самом деле,

То в забытьи шептал он: «Где ты? Где?

Хоть я тебя не знаю, но люблю.

Чиста ты и прекрасна, как Гиньевра.

И сделают тебя мой меч с копьем

Такой же знаменитой, как она.

Моя владычица, моя Гиньевра,

Коль встретимся, твоим Артуром буду!»

Разбуженный внезапно голосами

И смехом на краю лесной опушки,

Он поглядел сквозь частокол стволов

И нечто дивное узрел, подобно

Тому, как в древности узрел пророк

Виденье в глуби огненного моря:

На лошадях, украшенных богато,

Сидели девы в платьях разноцветных,

А лошади стояли, погрузившись

Почти по шею в папоротник яркий.

Смущенно девы что-то говорили.

Одна кивала на одну тропу,

Другая – на другую. Было ясно,

Что девы заблудились.

И тогда

Встал Пеллеас и, отвязав коня,

На свет к ним вышел. Та из дев прекрасных,

Что выглядела главною, сказала:

«Счастливый случай к нам привел сюда

Вот эту путеводную звезду!

Мы, юноша, из странствующих дев.

Мы в Карлеон во всеоружье скачем,

Желая с рыцарями там сразиться,

Но заплутали. Вправо или влево,

А может, прямо иль назад нам ехать?

Куда? Скажи скорее!»

Пеллеас,

Разглядывая девушку, подумал:

«Ужель сама Гиньевра так прекрасна?»

Ее глаза фиалковые были

Огромны, и румянец розовел

На щечках, как заря на чистом небе.

И гибкою была ее рука,

И тонкою была ее фигура.

И, кабы не огромные глаза,

Глядящие насмешливо, она

Игрушкою могла бы показаться,

С которой поиграешь и уйдешь,

О ней забыв. Но деву разглядев,

Пленился юноша ее красой,

Словно познал красу ее души.

Как подлый человек о честном судит,

Своей согласно воле и натуре

Ему свою приписывая подлость,

Так Пеллеас девице приписал

Всю юную красу своей души,

В нее поверив сразу. И когда

К нему с вопросом дева обратилась,

Стал запинаться и не смог ответить.

Был родом он с пустынных островов,

Где кроме собственных сестер не знал

Почти что никого. Ну, разве что

Островитянок, этих грубых жен,

Которые кричали, хохоча,

На простаков – на муженьков своих,

Плетущих сети и живущих морем.

Улыбку вялую послала дева

Всем тем, кто был при ней. И как круги

От камня, брошенного в сонный пруд,

Все расширяясь, достигают брега,

Достигла свиты вялая улыбка.

Там было трое рыцарей. Они

Заулыбались тоже, на невежу

Взглянув с презреньем: ибо госпожою

Была Эттара на своей земле.

«Дикарь лесной, – вновь молвила она. —

Не знаешь ты, как видно, нашу речь?

Иль Бог, что дал тебе прекрасный лик,

Забыл о языке?»

Сказал он: «Дева,

Восстав от сна и полумрак покинув,

Был ослеплен я светом. И молю —

Простите… Так вам нужно в Карлеон?

Мне тоже. Отвести ль вас к Королю?»

«Да», – был ответ. И в путь они пустились.

Но с каждым часом взгляд его влюбленный,

Его благоговение и нежность,

И робость, и отрывистая речь

Все тягостнее становились деве.

В душе она шептала: «Мне попался

Дурак, невежа, да к тому ж – слюнтяй!»

Но так как ей лишь одного хотелось —

Чтобы присвоили под звук фанфар

Ей титул «Королева Красоты» —

То, видя сколь силен он, полагала,

Что за нее, быть может, он побьется

И ей венец добудет. Вот и льстила

Она ему и так была добра с ним,

Что он почти поверил, будто их

Желанья совпадают… И, конечно,

Добры с ним были рыцари и девы

Те, что ее везде сопровождали:

Их госпожа имела власть над ними.

Когда они достигли Карлеона,

Эттара перед тем, как въехать в замок,

Взяв Пеллеаса за руку, сказала:

«Могучий воин! Погляди в глаза мне!

Ты за меня побьешься ль, Пеллеас,

И драгоценный мне венец добудешь,

Чтобы могла тебя я полюбить?»

Беспомощно его забилось сердце,

И он воскликнул: «Правда?» – и в ответ:

«Да», – молвила она и засмеялась,

И, чуть пожавши, выпустила руку,

И быстрый взгляд на рыцарей метнула,

И дамы засмеялись вместе с ней.

«Счастливый мир! – подумал Пеллеас, —

Все счастливы, а я – счастливей всех!»

От радости, пылающей в крови,

От зелени дорог, от глаз в листве

В ту ночь не мог заснуть он. А наутро,

Едва был принят в рыцари, поклялся

Любить всегда одну. Когда чуть позже

Он выехал из замка, все вокруг

Ему вослед глядели с изумленьем,

Ибо лицо его сияло так же,

Как лик священника, во время оно

Узревшего над жертвоприношеньем

Огонь небесный. Вот как был он счастлив!

Артур устроил вскоре знатный пир,

И рыцари сошлись со всех сторон

На этот пир. И каждый рыцарь в зале,

Хоть был богатый выбор перед ним

Даров земли, небес, и рек, и моря,

Порой и на соседа по столу

Глядел, как будто меряясь с ним силой.

И благородным столь же, сколь другие,

Казался Пеллеас, поскольку верил,

Что дамою своей любим, и знал,

Что он – любимец Короля Артура.

И этот новопосвященный рыцарь,

Конечно же, боготворил того,

Чьи самые негромкие слова

Его сильнее вдохновляли, чем

Все доводы разумнейшие мира.

И вот настало утро состязаний,

Что были названы «Турниром юных»,

Ибо Король, любивший своего

Младого рыцаря, всех тех, кто был

Сильнее или старше, удержал

От состязанья, чтобы Пеллеас

Мог победить и подарила дама

Ему свою любовь, как обещала.

Король те состязанья проводил

На бреге Уска, на широком поле.

Вкруг поля за злаченой загородкой

Толпились люди, и с огромной башни

Из всех окошек вниз глядели люди.

И час настал, и затрубили трубы,

И долгий день сэр Пеллеас отважно

Сражался и могучею рукой

Добыл и меч, и золотой венец.

И вскрикнула от радости Эттара,

И запылало гордостью и славой

Ее лицо, и вспыхнул взор ее.

Она сняла с его копья венец

И пред всем миром на себя надела.

И это был последний раз, когда

Была она любезна с Пеллеасом.

Дарила всем Эттара в Карлеоне

Свой пылкий взгляд, и лишь на Пеллеаса —

На одного – она глядела тучей.

Увидев, как пал духом юный рыцарь,

Промолвила Гиньевра: «Очень нас

Вы, дева, удивляете! Как можно

Глядеть так хмуро на того, кому

Обязаны вы славой?» Та в ответ:

«Когда б вы не держали Ланселота

В покоях ваших, он не победил бы».

Как муравьем укушенная в ногу,

Гиньевра на Эттару сверху вниз

Взглянула, отвернулась и ушла.

А день спустя, когда в свои владенья

В сопровожденье рыцарей и дев

Отправилась Эттара, Пеллеас

Последовал за ней. Его увидев,

Она воскликнула: «Мне стыдно, девы,

Признаться вам, но я не выношу

Младенца этого. Его возьмите

Вы на себя. Уж лучше было б, чтобы

Какой-нибудь суровый старый рыцарь,

Который знает жизнь не по наслышке

(Пусть даже он медведистей медведя),

Поехал с нами и шутил! Ко мне

Не подпускайте этого юнца.

Кормите, коль удастся, манной кашкой

И баснями о волке и овечке,

Которые всегда своим детишкам

Рассказывает любящая мать.

А нет, так попытайтесь поддержать

Веселой сказкой дух его, согласны?

А если улетит от нас он… Что ж,

Пускай его…» Сие услышав, девы,

Знакомые с ее тяжелой ручкой,

Весь путь до дома подле Пеллеаса

Вились и, исполняя приказанье,

Удерживали от своей хозяйки

Вдали любыми способами: он

Никак не мог поговорить с Эттарой.

Когда ж она вступила в замок свой,

Был поднят мост, захлопнулась решетка,

И он один остался в чистом поле.

Подумал он: «Знать, поступают так

Все девы, дабы испытать любимых.

Что ж! Пусть она любому испытанью

Меня подвергнет. Я готов на все!»

Тут застонал он, и во тьме глубокой

Нашел неподалеку монастырь,

Где с той поры и жил. И каждый день

На зорьке вскакивал и – мокро ль, сухо ль —

Весь день стоял в доспехах и верхом

У замка. Но ему не открывали.

Упорство Пеллеаса превратило

Презренье девы в ярость. И тогда,

Позвав трех рыцарей своих, она

Прогнать его от замка приказала.

Они отправились, но юный рыцарь

Поодиночке всех троих сразил,

И рыцари ни с чем вернулись в замок.

Он же – остался у стены на страже.

Тут ярость девы ненавистью стала.

И как-то раз, когда спустя неделю

Прохаживалась по стене Эттара

В сопровожденье рыцарей своих,

Она вдруг указала вниз: «Глядите!

Меня преследует он! Осаждает!

Я задыхаюсь! Так сойдите ж вниз

И с ним разделайтесь! В свои удары

Вложите эту ненависть мою

И прочь от стен гоните прилипалу!»

И те спустились вниз, но Пеллеас

Вновь каждого побил поодиночке.

Тогда Эттара прокричала с башни:

«Связать его и привести сюда!»

И услыхал ее он. И рука

Могучая, которая повергла

Ее любимцев-рыцарей на землю,

Дозволила им одержать победу,

И связанного в замок отвести.

Когда же он предстал перед Эттарой

И дивную ее красу узрел,

То крепче настоящих уз тотчас

Сердечные его сковали узы,

И все ж сказал он: «Госпожа моя!

Я пленник ваш и ваш вассал навеки!

И если заточить меня хотите

Здесь, в этой башне, буду рад тому,

Что в день хотя бы раз ваш лик увижу!

Ибо себя я клятвою связал,

А вы себя связали обещаньем,

И знаю я, что все эти мученья —

Лишь испытанья верности моей.

Когда же вы постигнете и душу,

И суть мою до самой глубины,

То, рыцарем своим меня признав,

Одарите меня своей любовью!»

Тут дева со служанками своими

Браниться принялась, да так ужасно,

Что онемел он, а когда она

Над клятвою его смеяться стала

И над великим Королем, взмолился:

«Из жалости к себе самой, прошу —

Молчите, госпожа, ведь он Король нам!»

«Ты глуп, – она сказала. – Всякий раз,

Когда его я слышу, одного лишь

Желаю: убежать. Так развяжите

Его скорей да выбросьте за двери.

И если не дурак он, к нам назад

Он больше не вернется». Сей же миг

Та троица, те рыцари ее

Со смехом развязали Пеллеаса

И вытолкали грубо за ворота.

Но вот прошла неделя, и опять

Она их позвала и раздраженно

Промолвила: «Все так же он стоит

У врат, как пес перед хозяйской дверью!

Побит, но возвращается. Неужто

В вас ненависти нет к нему? Себя

Вы знаете. Так что ж так терпеливы?

Что ж мерзкая его безгрешность вас

Не оскорбляет? Иль способны вы

Лишь жрать да спать? Иль не мужчины вы,

Чтоб с ним сразиться? Бросьтесь на него!

Я не расстроюсь, коль его убьете.

А если вас постигнет неудача,

Скажите этому рабу: велела

Его связать я. И как в прошлый раз,

Связав, ведите в замок. Может быть,

Хоть связанного вы его убьете».

Так молвила она. Ей подчинившись,

Все трое с копьями наперевес

На одного напали. Тут как раз

Гавейн неподалеку проезжал,

Всегда на приключение готовый.

Узрел он, что в тени высоких башен

Свершают трое против одного

Злодейство, и в душе его вдруг вспыхнул

Огнь чести и поступков благородных,

Он закричал: «Я с вами, друг! Мерзавцы!»

«Нет, – Пеллеас ответил. – Погодите.

Не требуется помощи тому,

Кто исполняет волю дамы сердца».

Тогда Гавейн, на злодеянье глядя,

Стал ждать, но сердцем рвался и дрожал

От злости и от страстного желанья.

Так пес, которого на краткий миг

От схватки с мерзкой тварью удержали,

Дрожит, готовый прыгнуть и убить.

А Пеллеас поверг один троих.

Но, встав с земли, они его связали

И снова в башню замка отвели.

Там в первый раз обрушилась Эттара

На рыцарей своих – не на него,

И зло их обругала, и сказала,

Что все они похожи на трусливых

И малодушных, трижды битых, псов.

«Вы, недостойные его коснуться —

Тем более связать, поскольку он

Вас победил, – возьмите же его

И за ворота бросьте. Там его

Развяжет, кто захочет. Ну, а если

Он вновь придет…» И туг она умолкла,

А Пеллеас воскликнул: «Госпожа,

Я вас любил, и для меня вы были

Всегда прекрасны. Оттого-то мне

Невыносима ваша красота,

Которая искажена от злобы.

Да, вы меня не любите, а я

Не в силах видеть пред собой такую

Клятвопреступницу. И было б лучше

Мне знать, что вы моей любви достойны,

Чем быть любимым вами вновь. Прощайте!

Убили вы надежду – не любовь.

Вы больше не увидите меня».

Пока он говорил, она глядела

На юношу, который даже в узах

Был царственен, и думала: «Зачем

Его я оттолкнула от себя?

Он любит, коль и вправду есть любовь.

А я… Я не люблю. Но почему?

Его считала дурнем я? Ведь так?

Иль то, что благородней он меня,

Служило мне укором? Он – другой,

И знай меня, меня не полюбил бы.

Нет, пусть скорей уйдет…» На этот раз

Те трое уж без смеха отвели

Его, не развязавши, за ворота.

Там бросился Гавейн к нему, и путы

Сорвал с него, и бросил их за стену,

И руки отряхнул, как будто ими

Одежды прокаженного касался,

И вымолвил: «Клянусь, вы тот, кого

Недавно принял в рыцари Король,

И тот, кому венец златой достался.

Зачем же вы срамите наше братство —

Меня и остальных, – так поступая

По воле этих рыцарей трусливых?»

Ответил Пеллеас: «Из-за того,

Что воля их – на самом деле воля

Той, для кого добыл я сей венец.

Да и моя – ее… Я потому

Себя связать позволил, чтоб увидеть

Ее лицо, хотя теперь оно,

Обманом искаженное и злобой,

Уже не то, что раньше, в день, когда

Ее в лесу впервые увидал я.

И хоть она по злобе приказала

Меня связать, чтоб надо мной смеяться,

Когда меня к ней в замок приведут, —

Я разрешил себя связать, чтоб видеть

Ее лицо. А иначе – беда,

А иначе от горя я умру.

Гавейн ответил мягко, но с насмешкой:

«Пусть дама меня свяжет, коль захочет,

И пусть меня отлупит, коль захочет,

Но ежели она кому другому

Вот эти руки сильные мои

Велит связать – убей меня Господь! —

Тому я кисти рук поотрубаю.

Пусть культи ему дама прижигает,

Пусть воет он! Поверьте, я вам друг,

И честью Круглого Стола клянусь:

Служить вам буду верою и правдой,

И укрощу тюремщицу-принцессу,

И в ваши руки передам ее.

Оружье ваше и коня мне дайте —

И я тогда скажу ей, что убил вас.

Чтоб услыхать про то, как пали вы,

Она велит меня впустить, и я,

Когда войду в доверье к ней, то вам

С утра до ночи буду петь хвалу,

Как рыцарю, храбрейшему на свете,

И как вернейшему из всех влюбленных,

Пока вернуть не пожелает вас

Она назад, в ту жизнь, что столь желанна

Вам, не связав ничем при этом, кроме

Невинных брачных уз, что вам пока

Дороже, чем свобода. Посему

Оружье ваше и коня мне дайте —

И я отправлюсь в замок. Не тревожьтесь.

Три дня мне нужно, чтоб ее смягчить.

Счастливой вести ждите в третью ночь».

И обменялся Пеллеас с Гавейном

Конями и оружьем, и оставил

Себе лишь добрый меч – свою награду,

Промолвив: «Помогите без обмана —

Ибо слывете ветреником вы».

«Но потому лишь, – вымолвил Гавейн, —

Что женщины так ветрены!»

Затем

Он поскакал вдоль стен к воротам замка,

И поднял рог, висевший на груди,

И затрубил в него, да так прекрасно,

Что эхо, затаившееся в стенах,

Отозвалось, как лес в сезон охоты.

На башне появился рой девиц:

«Ты госпоже противен! Убирайся!»

Но вымолвил Гавейн, подняв забрало:

«Я – сэр Гавейн из замка Короля.

Я ненавистного вам Пеллеаса

Убил. Вот конь его и вот оружье.

Врата откройте. Вас повеселю я».

И бросились девицы к госпоже,

И закричали: «Пеллеас убит!

Нам рассказал об этом тот, кому

Оружие и конь его достались.

Вступить ему дозволите ли в замок?

Он с ним покончил. Кто он? Сэр Гавейн,

Тот самый, из Артурова Стола.

Он под стеною ждет, и в рог трубит,

Как тот, кому нельзя ответить «нет».

И вскоре, получив соизволенье,

Гавейн вступил в открытые ворота,

Где встречен был приветливо Эттарой.

«Что, правда умер он?» – она спросила.

«Да, да, – Гавейн ответил. – И пред смертью

Все время ваше имя повторял».

«Мне жаль его, – промолвила она. —

Был славным рыцарем он, но при нем

Не знала я покоя ни минуты».

«Немудрено, – подумал сэр Гавейн. —

Ведь ты так хороша! Однако слово

Дал «мертвецу» я, что тебя заставлю

Того, кто тебе мерзок, полюбить».

Итак, три дня блуждал вокруг бесцельно,

Сомненьями терзаясь, Пеллеас,

Пока на третью ночь луна не вышла,

Лес и тропинки ярко осветив.

Ночь жаркая была тиха. Лишь голос

Гавейна раздавался. Эта песня,

Которую недавно Пеллеас

Слыхал, когда сидел близ королевы,

Внимавшей с грустью, раздражала сердце

И отдохнуть мешала… «Червь и роза»:

«Владел всего одной лишь розой я.

Одной, но краше всех земных красот.

Ей радовались небо и земля,

Был слаще аромат ее, чем мед,

А что с шипами роза, то не в счет.

Владел одной, чтобы сорвать средь дня,

Чтоб на груди носить за годом год…

А о другой – ну, разве думал я?

Нет, не умрет она. Умрет лишь тот,

Кто любит розу – коль в ней червь живет».

От нежной песни и от постоянных

Своих сомнений: «Почему Гавейн

Опаздывает со счастливой вестью?»

Его трясло да так, что он не мог

Найти успокоенья. И когда

Настала полночь, к замку поскакал

И привязал коня возле ворот.

Врата были отворены, никто

Не охранял их. И вошел он внутрь,

И слышал только звук своих шагов

И сердца стук. Все было недвижимо,

Кроме него и его тени. Он

Двор пересек, но не заметил света

Ни в замке и ни в башне. Но увидел

Распахнутые задние врата,

И вверх пошел он по дорожке сада

Средь белых роз и алых – вперемежку

С терновником. Там тоже все вокруг

Угомонила мягкая луна.

Лишь ручеек, бегущий из пещерки,

Сверкал внизу, то появляясь вдруг

Средь этих роз, то пропадая снова.

Там средь кустов узрел он три шатра

С верхушками злачеными. В одном

От пьянства покрасневшие, лежали,

Забывшись сном, три рыцаря никчемных

И в их ногах – три их оруженосца.

В другом – со злобой на устах застывших,

Которые сон сладкий заморозил,

Лежало четверо ее девиц.

А в третьем – со златым венцом на лбу —

Эттара, и Гавейн подле нее.

Назад отпрянул он, руке подобно,

Вместо гнезда змею в листве нашедшей.

Назад, как трус, бегущий из боязни,

Что совладать с собою не сумеет,

Как человек, в измене уличенный,

Как пес побитый, Пеллеас стыдливо

Прокрался вместе с тенью по двору,

До той поры эфес меча сжимая,

Покуда вновь не выбрался на мост,

Где вдруг решил: «Я их сейчас убью!»

И возвратился он в шатер и, видя,

Что спят по-прежнему они, сказал:

«Вы, осквернители святого сна,

Засните мертвым сном!» И вынул меч,

Но вдруг подумал: «Как! Ужель смогу

Я рыцаря убить, покуда спит он,

Я, давший клятву Королю Артуру,

Что буду верен братству!» И затем:

«Увы! Ужель так лжив бывает рыцарь?»

И отступил он, но опять вернулся

И меч свой обнаженный положил

Со стоном на нагие горла их,

И с тем оставил спящих. И лежала

Она в венце, добытом на турнире,

И меч с турнира холодил ей горло.

А он бежал. И, на коня вскочив,

Взглянул на башни, что во тьме казались

Намного выше, чем на самом деле,

Сдавил седло до боли, стиснул пальцы,

И в умопомраченье простонал:

«Когда бы в Судный День против меня

Они в крови восстали, я бы им

Сумел ответить даже пред Всевышним!

О башни, о могучие гиганты!

Как был бы рад я, чтоб удар подземный

Вас прямо на глазах моих разрушил

До основанья, и чтоб ваши крыши

Распутные спалило пламя ада,

Все изнутри прожарив, дабы стали

Вы черными, как сердце потаскухи,

И полыми, как череп! Пусть свирепый

Восточный ветр свистит в глазницах ваших

И прах распутниц, закружив, несет

В крапиву и в навоз! Шипи же, змей! —

Его в шатре я видел рядом с нею.

Пусть воет волк, пускай лисица лает!

Кто воет здесь чудесной летней ночью,

Кроме меня, бедняги Пеллеаса,

Которого она звала глупцом?

Но кто глупец, кто зверь из нас? Она?

Он или я? Я, я – глупец первейший.

И зверь, поскольку мне недостает

Ума людского. Я терплю позор

И унижение за то, что жаждал

Ей силу доказать своей любви.

Любви? Мы все похожи, но Король

Нас сделал дураками и лжецами.

О, клятвы благородные! О, раса

Великая животных простодушных,

Которые не ведают распутства

Из-за того, что нет у них законов!

Ну почему я, к моему стыду,

Ее любил? Теперь я ненавижу

Ее, как, к моему стыду, любил.

Нет, не любил ее я, а желал.

Прочь!»

И коня пришпорив, Пеллеас

Вперед рванулся и исчез в ночи.

И тут она, на горле холод стали

Почувствовав, проснулась и, узрев

Знакомый меч, к Гавейну повернулась:

«Ты – лжец! Ты Пеллеаса не убил!

Он жив, он здесь стоял и мог убить нас».

Тот, кто поведал эту повесть миру,

Рассказывал: с тех пор переменилась

Эттара к Пеллеасу, посчитав,

Что он из рыцарей – наипервейший

И лучший из возлюбленных. И стала

Эттара сохнуть по нему и чахнуть,

Дни проводя в напрасном ожиданье.

А он в ночи, по дебрям и дороге,

По полю и камням, тут выбивая

Комки земли, там – высекая искры,

Скакал, пока звезда, предвестник солнца,

Не вспыхнула на розовом челе

Зари – над башнею, где был монахом

Сэр Персиваль. И тут в душе безумной

Невесть откуда раздались слова:

«О, чудная и чистая звезда

На девственном челе зари рассветной».

И захотел заплакать он, но взгляд

Его был жестче, суше был, чем ложе

Ручья порою летнею. К ручью

Такому прежде девушки ходили

И у него, беседуя, сидели,

Но больше не придут, покуда небо

Его опять водою не напоит

Осеннею порой… Взгляд Пеллеаса

Был жестким, но душа – намного жестче,

А члены так утомлены, что он,

Как будто выдохнув: «Здесь обрету

Я, рыцарь Короля, покой и смерть!»,

На землю спрыгнул и свои печали

Сну глубочайшему вручил. И так

Лежал до той поры, пока во сне

Не задрожал, увидев, как Гавейн

Поджег вдруг замок Мерлина, а следом

Рассветная звезда, кружась в дыму,

Распалась в пламени и пала вниз.

Тут он проснулся и, узрев того,

Кто рядом с ним стоял, к нему рванулся,

Чтобы его схватить, и крикнул: «Лжец!

А я считал, что чист ты, как Гиньевра!»

Но Персиваль ответил Пеллеасу:

«Что, так же лжив я, как чиста Гиньевра?

Иль все еще ты спишь? Иль разговоров

Не слышал средь Стола, что Ланселот…» —

Тут оборвал он речь свою и смолк.

Тогда случилось с Пеллеасом то же,

Что с раненым, которому опять

Вонзили меч в незажившую рану,

И даже глубже прежнего. Отпрянув,

Он простонал: «И королева лжива?»

Но Персиваль был нем. «А есть ли рыцарь —

Средь тех, кто составляет Круглый Стол, —

Что держит слово?» Персиваль молчал.

«Ну а Король наш искренен?» – «Король! —

Воскликнул Персиваль. – Да ведь тогда

Жить должен человек среди волков!

Ты не безумен ли?»

Но Пеллеас

Вскочил с земли и, вспрыгнув на коня,

Умчался прочь. Теперь он не жалел

Ни ближних, ни себя и ни коня.

Когда ему вдруг встретился калека,

Просящий подаяния – горбатый,

Как постаревший и иссохший вяз,

Спиной стоящий к ветру, – юный рыцарь

Сбил с ног его и злобно крикнул: «Лжец!

Лжец, как Гавейн!» – и ускакал, оставив

Побитого калеку на земле.

И проносились мимо Пеллеаса

Холмы с дубравами, покуда мгла,

Идущая вослед вращенью мира,

Тропу не скрыла. Он поводья дергал

И заставлял коня, который знал

Дорогу лучше, чем его хозяин,

Сворачивать туда либо сюда.

Ну а когда узрел он достающий

До неба замок – Мерлина творенье,

Чернеющий средь мертвенно-зеленых

Полосок вечера, то простонал:

«Ты, черное крысиное гнездо,

Построено уж очень высоко!»

Чуть погодя из городских ворот

Сэр Ланселот на боевом коне

В веселом настроенье появился.

После прощанья теплого с Гиньеврой

В его душе царил покой. Он ехал,

Глаз не спуская со звезды, и думал:

«Что это, интересно, за звезда?»

По тихим травам луговым промчавшись,

С ним юноша столкнулся. Ланселот

Спросил его: «Как ваше имя, рыцарь,

С такой слепою яростью летящий?»

«Нет имени, – тот крикнул, – у меня.

Я рыщу по дорогам и сражаюсь

С изменниками Круглого Стола!»

«И все же, как зовут вас?» – «Да моих

Не перечесть имен. Я – стыд и ярость,

Я – ненависть, и я – дурная слава.

Я как свирепый вихорь проношусь

По всей земле, клеймя и проклиная

Преступных Ланселота и Гиньевру».

«Сначала пронесись мимо меня», —

Промолвил Ланселот. «Так защищайся!» —

Воскликнул юный рыцарь. Поначалу

Два воина разъехались немного,

Когда же снова начали сближаться,

Нежданно конь усталый Пеллеаса,

Споткнувшись, сбросил юношу на землю.

И крикнул тот: «Ты, лживый демон ада!

Убей меня! Нет у меня меча!»

А Ланселот: «Есть. Между губ. И острый…

Но смерть его сумеет притупить».

«Тогда скорей убей. Я жажду смерти!» —

Взмолился Пеллеас. Но Ланселот

Пяту свою поставил в раздраженье

На павшего, миг обождал и молвил:

«Встань, слабый человек. Я – Ланселот.

Скажи свое, коли сумеешь, слово».

И неспеша поехал Ланселот

Обратно в Камелот. Сэр Пеллеас

После того, как цел и невредим

С земли поднялся, тоже вслед за ним

Поехал в город. И случилось так,

Что вместе в замок въехали они,

Уставшие и бледные. И там

Средь рыцарей и дам была Гиньевра.

И с изумлением она взглянула

На Ланселота, слишком скоро к ней

Вернувшегося, и на Пеллеаса,

Который, не приветствовав ее,

Сел, задыхаясь, на скамью. «Вы бились?» —

Спросила королева Ланселота.

«Да, королева», – тот ответил ей.

«И выиграли бой?» – «Да, королева».

Тогда она спросила Пеллеаса:

«О юноша! Ужели вам настолько

Дух рыцарства великий изменил,

Что вы стерпеть не можете без злости

Всего лишь пораженье от него?»

И продолжала, не дождясь ответа:

«Иль что другое мучит вас? Скажите.

Вам помогу я, ежели смогу».

Но Пеллеас взглянул с такою злобой,

Что королева вздрогнула. А он

Вдруг прохрипел: «Нет у меня меча!»

И бросился за двери в темноту.

Переглянулась хмуро королева

С возлюбленным своим, и стало ясно

Обоим, что уж близок день печали.

И умер разговор, как пенье в роще

Под тенью налетевшей хищной птицы,

И наступило долгое молчанье,

И понял Модред: «Скоро быть беде».