От шумных войн и подвигов, свершенных

В турнирах и боях, сэр Персиваль^[162],

Которого Артур и Круглый Стол

Безгрешным^[163] называли, перешел

К невидному и тихому житью

Молельщика, к посту и подаянью,

И, на клобук монашеский сменив

В аббатстве вдалеке от Камелота

Свой шлем, там в скором времени и умер.

Один монах по имени Амвросий^[164]

Любил его сильнее остальных,

И чтил его, и к сердцу Персиваля

Дорогу проторил своей любовью,

В нем пробудив ответную любовь.

И как-то раз, когда они сидели

Под старым, словно мир, могучим тисом,

Собой закрывшем полмонастыря, —

То было ветреным апрельским утром,

Раскачивавшим ветви, на которых

Листочков первых дымка трепетала, —

Спросил монах Амвросий Персиваля:

«О брат, уже полвека вижу я

Весною каждой дымку на ветвях.

Я мир не знаю, ибо никогда

Не покидал монастыря. Но ты,

Когда ты появился здесь, держался

С таким достоинством и так учтиво

Со всеми говорил, что понял я:

Один из тех ты, кто имеет честь

Кормиться в замке Короля Артура.

Средь вас есть кто получше, кто похуже,

Вы, как монеты: эта – золотая,

А та – фальшива, но на всех, поверь,

Оттиснут чистый образ Короля.

Ну а теперь поведай, брат мой, мне:

Зачем покинул ты ваш Круглый Стол?

Иль страсть земная этому причиной?»

«Нет, – рыцарь отвечал, – совсем не страсть.

Явилось мне чудесное виденье —

Святой Грааль. Оно-то и погнало

Меня от состязаний, от тщеславья

И суеты земной, что бьют ключом

На всех турнирах пред очами женщин,

Желающих узнать, кто победит

И кто падет. Впустую тратим мы

Свои духовные богатства. Лучше

Нам было б посвятить их Небесам!»

Сказал монах: «Святой Грааль! Я верю,

Что молоды в глазах Господних мы,

Но здесь мы прахом стали. А о чаше

Грааля мне известно только то,

Что в трапезной рассказывал о ней

Один из ваших рыцарей, наш гость.

Но говорил в печали он так тихо,

Что мы не поняли и половины.

Так что ж Грааль такое? Призрак чаши,

Вдруг возникающий то здесь, то там?»

«Да нет, монах! – ответил Персиваль, —

Какой там призрак – истинная чаша!

Та самая, из коей пил Христос

Во время вечери его последней.

Ту чашу из земли благословенной

После того дня тьмы, когда восстали

Усопшие и вышли из гробниц,^[165]

Святой Иосиф из Аримафеи^[166]

Доставил после странствий в Гластонбэри,

Где северный терновник расцветает

На Рождество^[167], как память о Христе.

Там чаша находилась много лет.

Кто мог ее коснуться иль увидеть,

Тот силой веры тотчас исцелялся

От всех болезней. Но потом так сильно

Зло разрослось, что чаша та святая

Была взята с земли на Небеса».

Сказал монах: «Из древних книг я знаю:

Когда пришел Иосиф в Гластонбэри,

Языческий правитель Арвираг^[168]

Ему для поселенья отдал остров

Среди болот, где он из тростника

Уединенную построил церковь.

Вот что поведали мне наши книги,

Но в них ни слова нет про это чудо.

А кто увидел первым в наши дни

Святой Грааль?»

«То женщина была,

Монахиня, – ответил Персиваль. —

Она была сестрою мне по крови.

И если только есть святая дева,

Колени преклонявшая в молитве

На голом камне, то она – святая,

Хотя в девичестве и пламенела

Любовью человеческой. Когда же

Был тот огонь безжалостно затоптан,

Она любовью к Богу воспылала

И отдалась молитве, восхвалению,

Посту и подаянью. А потом,

Когда она монахинею стала,

И в келью сквозь решетку к ней проникли

Вдруг слухи о скандале при дворе,

О преступленье против Короля

И Круглого Стола, и шепот странный

О некоей супружеской измене,

Она еще усердней принялась

Молиться и поститься.

Духовник,

Почти столетний старец тот, кому

Она в грехах покаялась, точнее

В том, что, безгрешной, ей грехом казалось,

Рассказывал ей о Святом Граале.

Со времени Христа сей старец – пятый

Или шестой среди столетних старцев,

Друг другу пересказывавших эту

Легенду. И когда Король Артур

Создал свой Круглый Стол, и все сердца

Людские на не слишком долгий срок

Очистились, – конечно, он решил,

Что к людям вновь придет Святой Грааль,

Но вскоре грех вернулся… Ах, Христос,

Вот бы прийти Граалю и очистить

Весь этот мир от человечьей скверны!

«А может, Отче, призову его я

Молитвой и постом?» – спросила дева.

«Пожалуй, – молвил тот, – ибо душа

Твоя чиста, как снег». Тогда она

Молилась и постилась до тех пор,

Пока почти прозрачною не стала

Для солнца и для ветра. И подумал

Тогда, ее увидев, я, что может

Она теперь подняться и взлететь.

Однажды призвала она меня

К себе для разговора. И когда

Она заговорила, то сияли

Ее глаза, как никогда дотоле.

Как никогда глаза прекрасны были —

Прекрасны, ибо святостью светились.

«О брат мой, Персиваль, – она сказала, —

Я нынче видела Святой Грааль.

Проснувшись в полночь, услыхала я

Как будто звук серебряного рога

Из-за холмов далеких. Я еще

Подумала: «Не в правилах Артура

Охотиться впотьмах». А слабый звук,

Который лился словно ниоткуда,

Все рос и близился… О, никогда

Ни рог, ни арфа, из которых мы

Звук извлекаем, не звучали так,

Как эта музыка. И тут вдруг келью

Пронзил холодный серебристый луч,

И вниз по длинному лучу скользнул

Святой Грааль. Был ало-розов он;

В нем словно бы живое сердце билось,

И заметались розовые тени

По белым стенам кельи. А затем

Затихла музыка, исчез Грааль,

И луч угас, и розовые блики

Сошли со стен и умерли в ночи.

Так что Святой Грааль вновь с нами, брат.

Молись, постись и призови к тому же

Твоих собратьев-рыцарей. Тогда

Виденье это явится, быть может,

Им и тебе, и исцелится мир».

С монахинею бледною расставшись,

Поведал всем о чуде я. И сам

Молился и постился постоянно,

И многие из нас до изнуренья

Неделями молились и постились,

Живя все время в ожиданье чуда.

И был средь рыцарей один, ходивший

Всегда в доспехах белых, Галахад.

«Настолько ж ты душою чист от Бога,

Насколько и красив», – сказал Артур

При посвященье в рыцари его.

До Галахада в столь младые годы

Не становился рыцарем никто.

Так вот, когда поведал Галахаду

Я о видении моей сестры,

Меня он поразил. Его глаза

Такими стали вдруг, как будто были

Ее глазами, да и сам на брата

Ее он был скорей похож, чем я.

Он не имел ни брата, ни сестры.

Кто говорил, что Ланселоту сын он,

Кто – что рожден он чьим-то волшебством.

Невесть откуда взявшись, болтуны

Поют, подобно перелетным птицам,

Мечтающим о мухах. Ибо разве

Распутничал в скитаньях Ланселот?

А славная сестра моя состригла

Чудеснейшие волосы свои,

Которые к ее ногам упали

Ковром шелковым, и из них сплела

Тугую перевязь под меч, на коей

Серебряной и пурпурною нитью

Изобразила дивную эмблему —

В серебряном луче Грааль пурпурный.

Потом, взглянув на рыцаря младого,

Ту перевязь надела на него

И молвила: «Божественный мой рыцарь,

Любовь моя, едина в нас любовь.

Я, дева, надеваю на тебя,

На девственника, мной сплетенный пояс.

Иди! И ты узришь, что я узрела,

И, все преодолев, повенчан будешь

На царство во Святом далеком граде»^[169].

Сказав сие, она передала

Ему всю неземную страсть свою,

Пылавшую в ее очах, и этим

Навеки сделала его своим,

И душу свою вверила ему,

И он уверовал ее же верой.

Потом год чуда наступил. О брат,

У нас в огромном зале было кресло,

Никто не смел занять его. А сделал

Его пред тем, как навсегда исчез,

Сам Мерлин. Он же вырезал на нем

Узор из удивительных фигур.

Меж них змеею извивалась надпись

На незнакомом людям языке.

«Погибельным» назвал то кресло Мерлин,

Для добрых и для злых людей опасным.

И молвил он: «Кто сядет в это кресло,

Тот пропадет». К несчастью, сам он сел

В него, и вот – пропал. Но Галахад,

Когда узнал о том, что сгинул Мерлин,

Вскричал: «Да, пропаду я, но спасусь!^[170]»

Во время пира теплой летней ночью

Случилось так, что Галахад уселся

Как раз на это гибельное место.

И сей же миг все в зале услыхали,

Как треснула над головами их

И раскололась крыша. И в проеме

Как будто что-то вспыхнуло, и гром

Раздался, и среди его раскатов

Послышался вдруг чей-то громкий крик.

А вслед за яркой вспышкой зал пронзил

Луч, всемеро сильней дневного света.

И вниз по длинному лучу скользнул

Святой Грааль, который был окутан

Горящим облаком. Никто не смог

Узреть его открытым. А затем

Грааль исчез. Но каждый рыцарь видел

Лицо собрата, словно в нимбе света.

И рыцари все разом поднялись

И друг на друга, онемев, глядели

До той поры, пока я, наконец,

Вновь голос не обрел и не дал клятву.

Поклялся перед всеми я, что буду —

Из-за того, что не узрел Грааля —

И год и день искать его, покуда

Его я не увижу, как сестра —

Монахиня увидела. А следом

За мной дал клятву Галахад и славный

Сэр Борс, что был кузеном Ланселота,

И Ланселот, и многие другие.

Но всех шумнее клялся сэр Гавейн»^[171].

Спросил монах Амвросий Персиваля:

«А что Король? Он тоже клятву дал?»

«Нет, – Персиваль ответил. – Короля

Там с нами не было^[172]. В тот день, с утра,

От мерзостных разбойников сбежав

Из их вертепа, в замок наш явилась

Поруганная дева, умоляя

О помощи. В земле были ее

Златые волосы, а на руках

Царапины краснели от колючек

Терновника. Была ее одежда

Разодрана, как паруса на судне,

Попавшем в шторм. И двинулся Король

Выкуривать из улья рой позорный

Тех диких пчел, которые такой вот

Мед делают в его владеньях. Но

Все ж чудо приоткрылось и ему,

Когда он возвращался в Камелот

Долиною, уже покрытой тьмою.

«Смотрите, – глядя вверх, вскричал Король, —

Как утонули в тучах крыши замка!

Помолимся, чтоб не были разбиты

Они ударом молнии». Был дорог

Артуру тот наш замок, ибо в нем

Он с рыцарями часто пировал,

И не было чудесней замка в мире.

О, если бы ты, брат, увидеть мог

Наш мощный замок! Был давным-давно

Он Мерлином построен для Артура.

Всё на холме священном Камелота,

И мрачный, пышный град – за крышей крыша,

За башней башня и за шпилем шпиль —

Вдоль рощи, и лужайки, и ручья —

Стремится к замку мощному Артура,

Построенному Мерлином. Скульптуры,

И каждая из них – волшебный символ,

Наш замок украшают, опоясав

Его в четыре яруса^[173]. Стоят

На нижнем – звери, рвущие людей,

Чуть выше – люди, бьющие зверей,

На третьем – совершенные бойцы,

На верхнем – люди, у которых – крылья,

А надо всеми – статуя Артура,

Изваянная Мерлином, в венце

И с парою остроконечных крыльев,

Что к Северной звезде^[174] устремлены.

Часть статуи, что смотрит на восток,

Венец и крылья – сделаны из злата

И так сверкают при восходе солнца,

Что люди в дальних далях, чьи поля

Язычники опустошают часто,

Их видя блеск, кричат: «Король наш – с нами!»

А если бы ты, брат, видал наш зал!

Его не сыщешь выше и просторней!

В нем на двенадцати огромных окнах

Показаны двенадцать битв Артура.

И свет, который падает на стол,

Течет сквозь все двенадцать битв великих.

Там есть окно с восточной стороны,

Где озеро синеет, на котором

Артур находит меч Экскалибур.

А с запада – напротив – есть другое —

Пустое. Кто распишет то окно?

Когда и как? Наверное на нем,

Когда все наши войны завершатся,

Навек исчезнет меч Экскалибур.

Так вот, Артур помчался к замку в страхе,

Что Мерлина великое творенье

Подобно сну пропасть внезапно может,

Охваченное пламенем могучим,

Которое не знает сожаленья.

И в замок въехал он, и я увидел,

Взглянув наверх, дракона золотого,

Сиявшего для всех, кто в замке был.

А вслед за Королем вступили в замок

Те, кто сжигал разбойничий вертеп.

Чела их были темными от дыма

И обожженными, а их оружье

Порубленным. Среди их ярких лиц

И наши, озаренные виденьем,

И там и тут виднелись. И тогда,

Увидев, что весь замок пребывает

В волнении – одни давали клятвы,

Другие возражали им – Король

Спросил меня, ибо к нему стоял я

Всех ближе: «Персиваль, что здесь случилось?»

Когда я, брат, поведал о виденье

Моей сестры и прочем, лик его

Стал мрачным, как случалось с ним, когда

Прекрасный чей-то подвиг был напрасным.

И он воскликнул: «Рыцари мои!

Будь с вами я, вы не дали бы клятву!

О горе мне!» Но храбро я ответил:

«Будь с нами вы, Король мой, вы бы тоже

Такую клятву дали». – «Да, – сказал он. —

А ты, храбрец, не видел ли Грааля?»

«Нет, государь, святыню я не видел,

Я только слышал гром и видел свет.

Вот почему я клятву дал, что буду

Искать ее, покуда не увижу».

Стал рыцарей выспрашивать Король,

Узрел ли кто из них Святой Грааль.

А рыцари в ответ: «Нет, государь,

Поэтому-то мы и поклялись».

«Послушайте, – сказал Король Артур, —

Здесь облако вы видели, а там,

В пустыне, что хотите вы увидеть?^[175]»

Тут замолчали все. И вдруг в тиши

Раздался резкий голос Галахада:

«Я видел, государь, Святой Грааль —

Да, видел я Грааль и слышал крик:

«О Галахад! О Галахад, за мной!»

«Ах, Галахад, – сказал Король, – виденье

Лишь для таких как ты, а не для них^[176].

Лишь ты да та монахиня, которой,

Мой Персиваль, не отыскать святей,

Узрели это знаменье – предвестник

Того, что распадется Орден мой.

А что до вас, то вам всю жизнь идти

За колокольцем вожака». – Да, брат,

Король был к рыцарям своим суров. —

«Талиессин^[177] – великий наш поэт

Едва запел, немые тотчас тоже…

Мой Ланселот на то и Ланселот,

Что пятерых осиливает разом.

А каждый юный рыцарь мнит себя,

Ни разу не сразившись, Ланселотом:

Пока не бит, ничто его не учит!

А вы – кто вы такие? Галахады?

Нет! И не Персивали!» – так вослед

За Галахадом соблаговолил

Назвать меня Король. – «Но все ж вы люди,

Имеющие силу и желанье

Восстановить добро и справедливость,

Способные обуздывать свои

Внезапные порывы исступленья.

Вы – рыцари, которые сумели

В двенадцати великолепных битвах

Залить его же варварскою кровью

Неистового Белого Коня^[178].

Но увидал один, и все слепцы

Желают тотчас видеть… Что ж, идите!

Коль дали клятву, то она священна!

Однако знайте – ибо всем известно,

Что каждый крик, о помощи молящий,

Здесь, в этом зале, слышен, – если вас,

О рыцари мои, при мне не будет,

То не удастся больше совершить

Вам дерзновенных подвигов, гоняясь

За огоньком блуждающим по топям.

И многие, нет, большинство из вас

Сюда уже вовек не возвратятся,

Хоть кажется, наверно, слишком мрачным

Пророчество мое… Теперь ступайте!

И пусть мы встретим завтрашнее утро

Еще раз на турнирном нашем поле

Любимым развлеченьем, чтоб Король ваш

В последний раз пред тем, как с ним проститесь,

На поиски Грааля отправляясь,

Всех рыцарей своих несокрушимых

Увидел и порадоваться смог

Вновь Ордену, который создал он».

И вот, когда взошло наутро солнце,

Все рыцари Артурова Стола

Сошлись друг с другом на турнирном поле

И так сражались страстно, и так много

Переломили копий, как еще

Ни разу не случалось в Камелоте

С тех пор, как государем стал Артур.

А я и Галахад повергли столько

Могучих рыцарей, ибо виденье

Нам сил прибавило, что в возбужденье

Народ едва не разломал барьеры,

Крича: «Сэр Галахад! Сэр Персиваль!»

Когда вступил на землю новый день, —

О брат, видал бы ты наш Камелот,

Который возводился век за веком

Былыми королями и столь древний,

Что сам Король боялся, что он рухнет, —

Чудесный наш, богатый, мрачный город! —

То даже там, где крыши в небесах

Сходились, даже там теснились люди,

За нашей наблюдая кавалькадой.

А ниже – с галерей, где были дамы, —

С тех длинных галерей, поддержкой коим

Служили шеи мощные драконов,

Вцепившихся в растресканные стены,

Потоком бесконечным падал наземь

Дождь из цветов, когда мы проезжали.

На всех углах мужчины и мальчишки,

Сидящие верхом на лебедях,

Грифонах, львах и на крылатых змеях,

Всех называли нас по именам,

Крича: «Бог в помощь!», а внизу, вдоль улиц

Стояли, плача, рыцари и дамы,

И плакали богатый и бедняк,

И сам Король едва от огорченья

Мог слово вымолвить, а королева,

Скакавшая бок о бок с Ланселотом,

Все время причитала и кричала:

«На нас нашло безумье за грехи!»

Подъехав ко Вратам Трех Королев —

Мистическому символу сражений

Артуровых, расстались мы, и каждый

Своей дорогой дальше поскакал.

И духом воспарив, стал вспоминать я

О прежней моей удали в турнирах,

О том, как грозное мое копье

Повергло многих рыцарей известных.

И никогда еще мне не казался

Столь синим свод небесный, а земля

Такой зеленой, ибо кровь во мне

Бурлила, и я знал, я точно знал,

Что мне откроется Святой Грааль.

Но мрачное пророчество Артура,

Что будет гнаться большинство из нас

По топям за блуждающим огнем,

Вдруг словно тьмой мой ум заволокло.

И каждое мое дурное слово,

Которое когда-то произнес я,

И каждая моя дурная мысль,

Что в голову мне прежде приходила,

И все, что в прошлом сделал я дурного,

Ожив в моей душе, ко мне взывало:

«Нет, эти поиски не для тебя!»

И поднял я глаза и увидал,

Что я один среди песков и терний,

И до смерти мне захотелось пить,

И я нежданно тоже закричал:

«Нет, эти поиски не для тебя!»

И поскакал я, и уже решил,

Что суждено мне умереть от жажды,

Но вдруг узрел зеленые лужайки

И речку со стремниной, на которой

Играли белые барашки волн,

Мой взор и слух чаруя. А за речкой

Был яблоневый сад, и с яблонь в речку

И на лужайку падали плоды.

Подумал я: «Вот здесь и отдохну

Я, недостойный поисков таких».

Но стоило к воде мне прикоснуться

И к яблокам, как тут же обратилось

Все это в прах, и я один остался,

Томимый жаждой средь песков и терний.

Затем увидел я прекрасный дом

И женщину за прялкою в дверях.

Взгляд женщины был добрым и невинным,

И все ее движенья были милы.

И поднялась она навстречу мне,

Раскрыв объятья, словно бы промолвив:

«Здесь отдохнешь!» Но стоило ее

Коснуться мне, как сей же миг она

В прах обратилась и в ничто, а дом

Стал старою лачугой, и лежало

В ней мертвое дитя, и обратилось

Все тотчас в прах, и я один остался.

И поскакал я вновь, измучен жаждой,

Но тут вдруг желтый луч прорезал мир,

И там, где он касался сошника,

Оставив плуг свой, пахарь падал ниц

Пред ним, а где касался луч ведра,

Бросалась ниц пред ним, ведро оставив,

Молочница. И почему-то я

Подумал: «Солнце всходит», хоть оно

Давно уже взошло. И тут узрел я

Того, кто ехал прямо на меня

В златых доспехах и в златом венце

Вкруг шлема с драгоценными камнями.

И конь его был в золотой броне,

Усыпанной брильянтами повсюду.

И был его я блеском ослеплен,

И мнилось мне, что он – владыка мира,

Таким он был громадным! Но когда

Подумал я, что на меня летит он,

Чтоб сокрушить меня – представь! – он тоже

Мне распахнул объятия свои.

И поспешил ему навстречу я,

И он меня коснулся, но тотчас

Стал прахом, и опять я был один,

Измученный страной песков и терний.

И поскакал я дальше, и увидел

Огромный холм и город в вышине,

Стеною обнесенный. Шпили башен

Невиданных прокалывали небо.

У городских ворот народ толпился,

Кричавший мне, пока я ехал вверх:

«Добро пожаловать, сэр Персиваль,

Чистейший и сильнейший из людей!»

Но вот, счастливый, въехал я на холм,

И все пропало – голоса и люди.

И я сквозь град, в развалинах лежащий,

Проехал и увидел, что когда-то

В нем жили люди, но нашел я там

Лишь старца одного преклонных лет.

«Где люди добрые, – его спросил я, —

Которые кричали мне?» В ответ

Услышал я невнятный тихий голос:

«Откуда ты и кто?» И в тот же миг

В прах обратился старец и исчез,

И был я вновь один и крикнул с горя:

«Боюсь, коль я найду Святой Грааль

И прикоснусь к нему, он станет прахом!»

С того холма спустился я в ущелье

Глубокое настолько же, насколько

Высок был холм, и там, на самом дне

Часовенка стояла и при ней

Лачуга, где отшельника нашел я,

Которому поведал обо всех

Моих виденьях, и сказал он мне:

«Нет истинной смиренности в тебе,

Сей высшей добродетели, сын мой,

А также матери всех остальных.

Когда Господь свою отринул славу,

Чтобы предстать пред нами человеком,

Она сказала: «Все мои одежды —

Теперь твои!» – и воссияла так,

Что изумились ангелы. Она же

За Господом последовала вниз

И стала путеводною звездой

Для седовласых мудрецов Востока^[179].

Но ты ее не знал… И что ж с того,

Что думал ты о доблести своей

И о своих грехах? Ведь, чтоб спастись,

Не стал ты отрекаться от себя,

Как Галахад». Вот что сказал отшельник.

И вдруг возник пред нами Галахад

В сверкающих серебряных доспехах.

Копье оставив у дверей часовни,

Вошел он внутрь, и вот уж вместе с ним

Колени преклонили мы в молитве.

Там жажду утолил мою отшельник,

И я при освящении Даров

Зрил только их, но Галахад воскликнул:

«Ты больше не увидел ничего?

А я узрел Грааль! Святой Грааль!

Он на алтарь спускался. Видел я

Лик огненный, как будто детский. Он

Лишь прикоснулся к хлебу и пропал.

Сюда пришедшему, еще ни разу

Дотронуться не удавалось мне

До чаши той, что поначалу видеть

Меня твоя сестрица научила.

Но был Святой Грааль всегда со мной

И двигался со мной и днем, и ночью.

Днем хуже виден, он ночной порой —

Кроваво-красен, и на черной топи —

Кроваво-красен, и на голых скалах

Кроваво-красен, и в озерах сонных

Кроваво-красен. Черпая в нем силы,

Скакал я и сражался тут и там —

По всей стране – с обычаями злыми,

И отнял у язычников их земли,

И разгромил языческие орды…

Я всех разбил и, черпая в нем силы,

Я победил. Но близится мой срок.

Пора скакать туда, где коронован

Я буду во Святом далеком граде.

Скачи и ты, и ты увидишь тоже

Святой Грааль, когда тебя покину».

Пока так говорил он, я как будто

Завороженный на него глядел,

И сам я словно Галахадом стал

И той же верою, что он, поверил.

А под вечер мы с ним пустились в путь.

И вырос перед нами холм, который

Лишь человек способен одолеть.

С холма бежали сто ручьев холодных —

Там бушевала буря. И когда

На холм взошли мы, то вокруг себя

Лишь эту бурю зрили мы да смерть.

И каждое мгновенье отражались

В серебряных доспехах Галахада

И гасли вспышки молний, ударявших

И тут, и там, налево и направо

До той поры, покуда возле нас

Трухлявые столетние деревья

Не занялись огнем. А под холмом

Тянулось по обеим сторонам —

Так далеко, насколько видел глаз —

Гигантское зловонное болото,

Где черное, где – от людских костей —

Белевшее. И перейти его

Нельзя наверно было бы, когда бы

Один из королей веков минувших

Дорогу чрез него не проложил

Со множеством мостов и сотней дамб,

Которая вела к большому морю.

И по мостам промчался Галахад,

И за его спиною каждый мост

Немедля вспыхивал и исчезал,

И тщетно я за ним поспеть пытался.

И трижды разверзались небеса

Над Галахадом, и раскаты грома

Казались криком всех сынов Господних^[180].

И сразу вслед за этим я увидел

Его в далеком и огромном море:

В сверкающих серебряных доспехах

Он был звезде подобен. А над ним —

То ль облаком сияющим одет,

То ль белою парчой – висел Грааль.

И с быстротою невообразимой

Летел корабль, коль это был корабль.

Откуда взялся он, я не заметил.

И тут вдруг снова небеса разверзлись,

И грянул гром, и Галахад, подобный

Серебряной звезде, то ль поднял парус,

То ль ожил сам корабль и стал крылатым.

И прямо над главою Галахада,

На радость мне, алее розы алой,

Висел Сосуд Священный. Я его

Тогда прекрасно видел, ибо спал

С него покров… Затем, в тот самый миг,

Когда, сверкая, небо вновь раскрылось,

Я вдруг увидел россыпь крошек-звезд

Там, в глубине, и за одной из звезд

Открылся мне встающий из-за моря

Священный Град^[181], – хоть он и был со всеми

Своими башенками и вратами,

Как малая жемчужина, не больше, —

Обитель всех святых. И с той звезды

Метнувшийся розово-красный всполох,

Ко Граду подлетев, остался там,

И понял я: то был Святой Грааль,

Который на земле уж не увидят.

Затем с небес обрушились на землю

Потоки вод, все затопив окрест.

И как мне удалось найти дорогу

Из гибельных тех мест, не помню сам.

Зато под утро, знаю, оказался

Я у часовенки. Там своего

Я взял коня, с отшельником простился

И, радуясь, что больше не тревожат

Меня виденья, вновь туда вернулся,

Откуда начал путь свой: ко вратам,

Построенным в честь славных битв Артура».

«О брат, – сказал Амвросий Персивалю, —

Воистину из наших древних книг,

Которые пленили б и тебя,

Узнать возможно обо всем. Но в них

Нет ни словечка о Святом Граале

И о других подобных чудесах.

И я, хотя постичь могу лишь требник,

Порой почти до головокруженья

Читаю эти книги, а потом

В ближайшую деревню отправляюсь,

Что прилепилась к нашим старым стенам,

Как ласточкино гнездышко, и там

С людьми встречаюсь. Честные их лица

Я знаю так же хорошо, как знает

Пастух своих овец, и мне известен

Любой бесхитростный секрет в их душах.

Там восхищает все – старухи, сплетни,

Болезни, прорезанье зубок, роды,

Забавные пословицы и дети.

Поэтому пройти туда полмили

В охотку мне. А примиренье ссор!

А крик и шум на площади базарной!

Хоть человек я маленький, и мир мой

Настолько ж мал, но радует меня

Все, даже свежее яйцо несушки…

О брат, а кроме сэра Галахада

Ты разве только призраков встречал?

А женщин? А мужчин?»

Ему на это

Сэр Персиваль ответил: «Для меня,

Который клятвою себя связал,

Все женщины и все мужчины были,

Как призраки. О брат мой, неужели

Ты хочешь пристыдить меня затем лишь,

Чтоб я тебе открыл, как далеко

Я отступил от поисков и клятвы?

Так знай же, был я множество ночей

Товарищем улиток, змей, тритонов.

Я спал среди травы и лопухов,

Я изнурял себя, я отощал,

И все ж видение не приходило.

Однажды я пришел в красивый город.

Там в центре высился огромный замок.

Войдя в него, свое оружье отдал

Я девушкам, прекрасным, как цветы.

И в зал они меня ввели, и я

Увидел, что принцесса в этом замке

Была, брат, той единственной на свете,

Из-за которой билось учащенно

Когда-то мое сердце. Я в то время

Пажом был в замке у ее отца,

Она ж – девицей нежной, и ее

Желал я страстно. Но не целовались

Ни разу мы и не давали клятв.

И вот теперь мы повстречались вновь.

Она была вдовой. Ее супруг

Скончался и оставил ей в наследство

Свои владенья, титул и богатства.

Пока там жил я, в честь мою она

Пиры закатывала, с каждым днем

Все более роскошные, поскольку

Все помыслы ее и все стремленья,

Как прежде, были связаны со мной.

В один прекрасный день, когда бродил

Я под стеною замка у ручья,

Бегущего в саду, она ко мне

Приблизилась тихонько и, сказав,

Что равного мне рыцаря не знает,

Вдруг обняла меня, поцеловала

Впервые и сказала, что вручает

Мне и себя, и все свои богатства.

И тут мне вспомнились слова Артура,

Что большинство из нас пойдет вослед

Блуждающим огням, и свет Грааля

Почти угас в моей душе. Тотчас

Старейшины приблизились ко мне

И, преклонив колени, попросили:

«Ты – величайший рыцарь. Так сказала

Нам наша госпожа, а мы ей верим.

Женись на ней, владыкой нашим стань,

И будешь, как Артур, ты в наших землях!»

А я, о брат, своей сжигаем клятвой,

Как ночь спустилась, тайно ускакал,

Но мучился, рыдал и ненавидел

Себя, Грааль и все, кроме нее.

Но позже, Галахада повстречав,

Я и ее забыл, и все на свете».

Сказал монах: «Бедняк в мороз на Святки

Обходится чуть тлеющим огнем.

Бедняк сей – я. Вот ты за мной немного

И ходишь… Да, я благодарен Небу

За то, что привело тебя сюда,

В сей бедный дом, где братия сурова,

Чтоб отогрелось мое сердце с другом.

Но как же горько отыскать свою —

Вновь – первую любовь, ее сжимать

Уже в своих объятьях, а затем,

От женщины прелестной отказавшись,

Как сорную траву ее отбросить!

Ведь все мы ждем тепла в семейной жизни,

Все – мучимы мечтой о чем-то сладком,

Таком, чего нет слаще в целом свете…

О, Боже правый! Слишком по-земному

Я говорю, поскольку никогда

Еще не покидал своей я кельи,

И как барсук в норе, живу всегда лишь

Земными помыслами, несмотря

На пост и покаянье… А встречал ты

Кого-нибудь из рыцарей?»

«Конечно, —

Сказал сэр Персиваль. – Однажды ночью

Моя тропа свернула на восток,

И в круге поднимавшейся луны

Я пред собой увидел пеликана

На шлеме сэра Борса. К сэру Борсу

Подъехав, я приветствовал его,

А он меня. Мы рады были встрече.

И он меня спросил: «Где Ланселот?

Его ты не встречал ли? Он однажды, —

Повествовал прекрасный наш сэр Борс, —

Мимо меня, безумец, пролетел,

Все приводя вокруг себя в безумство.

Его окликнул я: «Зачем ты скачешь

На поиск сей святой, так распалившись?»

А он мне: «Не задерживай меня!

Ленивым был я, а теперь – спешу:

Здесь лев неподалеку»^[182]. И исчез».

И поскакал, не торопясь, сэр Борс,

Печален из-за сэра Ланселота,

Из-за того, что прежнее безумство,

О коем некогда ходили слухи

И сплетни среди рыцарей Стола,

Вернулось. Ибо вся его родня

Всегда боготворила Ланселота,

Его беду своей бедой считая,

А Борс – сильнее всех. Он был согласен

Святой Грааль не видеть, лишь бы только

Сумел его увидеть Ланселот,

И этим исцелиться. И, по правде,

Омрачена и болью, и любовью,

Не слишком-то его душа стремилась

На поиски Священной этой Чаши.

Коль Бог пошлет виденье – хорошо,

А нет, так такова, знать, воля Неба.

И прискакал почти без приключений

Сэр Борс в медвежий угол королевства.

Средь скал людей он встретил – той же расы

И крови, что и мы, но сохранивших

Язычество. Их культовые камни

Стремились в небеса. Их мудрецы,

Владеющие древнею наукой,

Следящей за движеньем звезд, над ним

Смеялись, и его великий поиск

Безумным называли и напрасным,

И говорили так же, как Артур:

«Идет он за блуждающим огнем…

Да разве есть другой огонь, помимо

Того, что гонит кровь, цветенье будит,

Волнует море, согревает мир?»

Но со жрецами он не согласился,

Чем вызвал возмущение толпы.

Схватив, его связали и швырнули

В темницу, что воздвигнута была

Из каменных огромных глыб. И там

Он, связанный, лежал во тьме кромешной

Бессчетные часы и слушал тихий

Над головою благовест небес,

Пока чудесной силой, не иначе,

Не сдвинулся и не свалился сверху

Огромный камень, тяжести безмерной —

Такой не сдвинуть ветру! И сквозь брешь

Летящие сверкнули облака.

Затем настала ночь, тиха настолько,

Насколько день был шумен. И сквозь брешь

Вдруг стали видны семь лучистых звезд^[183]

Артурова Стола. Так эти звезды

Назвали мы однажды ночью, брат,

На радость и себе, и Королю

За то, что круг они образовали.

Они, как ясные глаза друзей,

Глядели на него с небес. «И вдруг, —

Так говорил сэр Борс, – и вдруг, нежданно,

Мне… Мне! Хоть редко о себе просил я,

Скользя меж ясных звезд, – как милость мне! —

Светящийся, как пальцы на руке,

Поставленной перед свечой горящей,

Святой Грааль явился и пропал.

И тотчас же в том месте раздались

Раскаты грома». А чуть позже дева,

Что приняла тайком от близких нашу

Святую веру, дверь в его темницу

Открыв, ему позволила уйти».

Сказал монах: «И я теперь припомнил

На шлеме пеликана. Да, сэр Борс

Здесь в трапезной сидел и говорил

О чем-то так негромко и печально.

К молитвам нашим относился он

С почтением глубоким. Он – правдивый,

Честнейший человек. Его глаза —

Читалось в них тепло его души —

С его губами вместе улыбались

Улыбкой из-за тучи. Называют

Такую часто солнечной улыбкой.

Да, да, то был сэр Борс. Ну, а теперь

Скажи… Когда пришел ты снова в город,

То рыцарей вернувшихся встречал ли?

Или Артур пророком оказался?

И что сказал Артур, и что – они?»

Ответил Персиваль: «Брат, я тебе

Открою истину, поскольку знаю,

Что все слова таких людей великих,

Как Ланселот и как Король Артур,

Из дома в дом переходить не будут

И здесь останутся. Так вот, когда

Мы города достигли, наши кони

Заспотыкались, ибо шли они

Средь каменных обломков василисков,

Единорогов, потерявших рог,

И средь борзых – расколотых – собак,

Свалившихся с гранитных постаментов.

И все же кони привели нас к замку.

Артур сидел на троне. Перед ним

И те стояли, что вернулись все же,

Поизносившись и растратив время

(Десятая их часть была всего лишь),

И те, что никуда не отправлялись.

Король меня приветствовал, поднявшись,

Словами: «Видим мы в твоих глазах

Благополучье. Значит, наши страхи

О том, что на холме, иль на равнине,

Или в реке разлившейся, иль в море

Найти ты можешь гибель, были ложны…

А ураган недавний был свиреп!

Он дивные порушил изваянья,

Воздвигнутые при былых монархах,

Потряс до основанья мощный замок

И золотое оторвал крыло

От статуи, что Мерлин нам оставил.

Ну, а теперь про поиск, про виденье

Скажи… Ты видел ли Святую Чашу,

Ту, что принес Иосиф в Гластонбэри?»

И вот, когда ему поведал я

О том, что ты уже, Амвросий, слышал,

А так же о намеренье моем

Покинуть свет и жить затворной жизнью,

Мне не сказал он ничего, но резко

К Гавейну повернувшись, вопросил:

«Гавейн, был по тебе ли этот поиск?»

Гавейн сказал: «Нет, он не для таких,

Как я. В том убедил меня, Король мой,

Один монах, увидевший сколь сильно

Я этим поиском отягощен:

Нашел я в поле шелковый шатер

И в нем – веселых дев. К несчастью, буря

Шатер тот сорвала и унесла,

А дев моих по свету разметала.

Но, несмотря на это, я приятно

Провел двенадцать месяцев и день!»

Он замолчал. Артур оборотился

К тому, кого сначала не заметил.

Ибо сэр Борс, вошедши, сквозь толпу

Пробился к Ланселоту и, схватив

Его за руку, прятался за ним,

Пока Артур его не увидал

И не сказал: «Привет тебе, сэр Борс!

Когда бы мог Святой Грааль увидеть

Надежный и правдивый человек,

То ты б его увидел». А сэр Борс:

«Не спрашивайте! Говорить не смею…

Но видел я его!» И слезы счастья

Вдруг заблестели на его глазах.

Затем все остальные, исключая

Лишь Ланселота, стали говорить

О том, какая буря их настигла.

Скорей всего, что лучшее вино,

Как это было в Кане Галилейской,

Король на самый приберег конец:

«Теперь ответь мне ты, мой Ланселот,

Мой друг и величайший в мире рыцарь!

Ну, а тебе – был этот поиск нужен?»

«О всемогущий! – вымолвил со стоном

Сэр Ланселот. – О мой Король! – он смолк,

И показалось мне, что я заметил

Безумья угасающий огонь

В его глазах. – О друг мой, коль я друг вам!

Счастливей те, что во грехе погрязли,

Как свиньи в луже, ибо этой грязи

Они не замечают! А во мне

Живет столь странный грех, что чистота,

И рыцарство мое, и благородство

С таким грехом единственным моим

Срослись, и быть им вместе до тех пор,

Пока цветы, здоровый с ядовитым,

Соединившиеся воедино,

Не будут порознь сорваны. Когда

Давали клятву рыцари, я тоже

Поклялся вместе с ними, ибо думал,

Что если я Святой Грааль увижу

Иль прикоснусь к нему, то, может быть,

Поможет это порознь те цветы

Сорвать мне. Я об этом рассказал

Святейшему из праведников. Он

Вдруг разрыдался и сказал, что если

Я врозь сорвать их не смогу, мой поиск

Напрасным будет. Я ему поклялся,

Все сделать так, как он того желает.

И я ушел, и предавался скорби,

И все пытался порознь их сорвать

В душе своей, но тут опять, как встарь,

Напало на меня мое безумство,

Погнавшее меня в пустынный край,

Где был побит ничтожествами я.

Я говорю о рыцарях, которым

Хватило б взмаха моего меча

Иль тени моего копья дотоле,

Чтоб в страхе от меня бежать. Тогда

Помчался я, по-прежнему безумен,

На голый берег, к отмели пустой,

Где лишь трава стелилась по камням.

Там ветер штормовой так сильно дул,

Так, мой Король, был громок он у моря,

Что вы бы шума вод не услыхали

За ревом ветра, хоть за валом вал

Катился бесконечной вереницей

По морю, заливая низкий берег.

И тек песок рекой, и тьма небес

От громовых ударов сотрясалась.

Там, пеною облеплена морской,

У берега на якорной цепи

Качалась полузалитая лодка.

И я, безумный, вдруг себе сказал:

«Войду в нее. И пусть в огромном море

Погибну я, зато и грех мой смоет!»

И тут же, цепь сорвав, я прыгнул в лодку.

Семь дней я плавал по просторам грозным,

И плыли надо мной луна и звезды.

И ветер стих, и на седьмую ночь

Под днищем лодки галька заскрипела,

И понял я: меня к земле прибило,

И, вверх взглянув, узрел я в вышине

Волшебные твердыни Карбонека^[184].

Был замок на скале сам, как скала,

Провал его ворот глядел на море,

К воротам шли ступени. Было пусто

Окрест и тихо. Только львы стояли

На страже перед входом с двух сторон,

И полная луна сияла в небе.

Из лодки вышел я, наверх поднялся,

Там вытащил свой меч, и сей же миг

Два зверя исполинских, вздыбив гривы

И встав на задних лапах, словно люди,

Передними вцепились в плечи мне.

Я захотел убить их, но услышал

Вдруг голос: «Прочь сомненья и – вперед!

А будешь сомневаться, эти звери

Тебя на части разорвут!» Тотчас

Меч кто-то выбил из моей руки,

И он упал. А я пошел на голос,

Из замка доносящийся. Но в замке,

Хоть голос и звучал там, ничего

Я не увидел: ни стола, ни лавок,

Ни росписи на стенах, ни щитов,

Лишь круглую луну в окне высоком,

Глядящем на мятущееся море.

А голос в гулкой тишине звучал,

Как жаворонок^[185], чисто и высоко —

Сладчайший голос, льющийся с вершины

Восточной башни. И взошел туда я

С большим трудом по тысяче ступеней.

Я поднимался, как во сне. Я шел,

Казалось, вечность целую. И вот

Я, наконец, у двери оказался.

Сквозь щель дверную пробивался свет,

И услыхал я: «Господу хвала!

Тебе, Святой Грааль, хвала и слава!»

В безумье дверь толкнул я. Дверь открылась,

И яростным свечением и жаром,

Как от семи пылающих горнил,^[186]

Ударило, ожгло и ослепило

Меня так сильно, что я чувств лишился.

И все ж мне кажется, что я видал

Святой Грааль, парчой покрытый алой,

И ангелов вокруг него прекрасных^[187],

И грозных духов, и крыла, и очи!

И если бы не грех мой, не безумство

И не потеря чувств, я бы поклялся,

Что видел все, что видел. Только то,

Что видел я, покровом было скрыто…

Нет, поиск этот был не для меня».

Поведав это, Ланселот замолк,

Молчал и зал. Вдруг сэр Гавейн… Ах нет!

Я, брат, дурацких слов не повторю.

Всегда и дерзкий, и нахальный, он

В тот миг набрался смелости, поскольку

Король молчал… Нет, все-таки скажу.

«О мой Король, мой господин! – сказал он. —

Я ли для вас на подвиги не шел?

Я ль не скупился в битвах на удары?

Вы же, мой друг, любезный Персиваль,

Вдвоем с сестрой свели людей с ума

И сделали первейшего из нас

Безумнее нижайшего из нас.

Что до меня, то пусть оглохну я

И пусть ослепну, коль не стану впредь

Глух более, чем кот голубоглазый,

И втрое больше слеп, чем днем сова,

Ко всем поступкам и ко всем словам

Святых, вошедших в исступленье, дев».

«Глух, – безупречный произнес Король, —

И слеп к святому откровенью, ты

Не думай, что себя найти сумеешь,

Давая легкомысленные клятвы.

Ты слишком слеп, чтобы желать увидеть…

Ведь если это было в самом деле

Небесным знаменьем, то Ланселот,

И Борс, и Персиваль – благословенны,

Ибо они увидели его

В согласии со зрением своим.

Так, в прошлом каждый пламенный пророк

И все певцы в безумии святом

На лирах и на арфах воплощали

Лишь музыку, в них вложенную Богом.

Как видели вы, так вы и сказали…

И ты, мой Ланселот, совсем не прав:

Все лучшее, святое в человеке

И в рыцаре не может крепко так

С единственным грехом соединиться,

Каким бы страшным ни был этот грех,

Ибо растут они поодиночке.

И ежели тот рыцарь – не одна

Из тех свиней, которых ты припомнил,

То корни рыцарства и благородства

Еще взрастут цветком в его душе.

Иль я не прав, о рыцари мои?

Иль слишком уж я мрачным был пророком,

Когда сказал желающим идти

На поиск тот святой, что большинство

Пойдет на свет блуждающих огней

И в топи пропадет? Но вы ушли,

Вы бросили, оставили меня.

И вот гляжу я на скамьи пустые,

На поредевший Орден… Вас вернулась

Десятая лишь часть. Ну, а из тех,

Кому виденье это все же было,

Мой лучший рыцарь сам почти не верит,

Что это приключилось с ним. Другой —

Его вдали узрел и, перестав

С неправдою людской за правду биться,

Желает тихой жизнью жить. А третий

Лицом к лицу с виденьем^[188] повстречался,

И его кресло ждет его напрасно:

В другом краю он будет коронован.

Средь вас иные думают: Король,

Когда б узрел виденье, дал бы клятву.

Но это было б нелегко, поскольку

Король обязан защищать все то,

Чем правит. Так же в точности крестьянин,

Который пашет на своей земле,

Не может бросить поле, не закончив

Работу. Но коль сделана она,

Пускай виденья ночи или дня

Приходят, пусть приходят до тех пор,

Пока земля, где жизнь его течет,

Покажется уж не его землею,

И свет, который бьет ему в глаза,

Быть перестанет светом для него,

И воздух, освежающий чело,

Не воздухом вдруг станет, а виденьем —

Как плоть его – в тот миг, когда поймет он,

Что умереть не может, и постигнет

Что не виденье он, как не виденье

И Бог-Отец, и Сын Его воскресший^[189].

Из вас же каждый видел то, что видел…»

Так вымолвил Король. И я не знаю,

Все ль понял я из сказанного им».