Фриско Кид, сидя на складном бамбуковом стуле и покуривая сигарету, быстро ощупал глазами фигуру Фрайгейта.
— Питер Джейрус Фрайгейт, а? Американец. Со Среднего Запада? Верно? Выглядишь довольно сильным, но вот каков твой морской опыт?
— На Земле небольшой, — ответил Фрайгейт. — Я, бывало, плавал на маленькой парусной лодке по Иллинойсу. А вот здесь я плавал много. Я ходил на большом одномачтовом катамаране в течение трех лет, да еще два года на двухмачтовой шхуне, вроде вашей.
Это была ложь. На двухмачтовом он проболтался всего три месяца. Но этого было достаточно, чтобы знать, так сказать, за какие ниточки следует тянуть.
— Хм. Эти суда плавали на небольшие расстояния или уходили в дальнее плавание?
— В дальнее, — ответил Фрайгейт. Он радовался, что не назвал эти суда лодками. Некоторые моряки были очень чувствительны к границе, разделяющей «суда» и «лодки». Для Фрайгейта все, что плавает по Реке, — лодка. Но Фаррингтон был настоящим морским волком на Земле и остался таким и здесь, хотя морей тут не было.
— В этих местах, — добавил Фрайгейт, — ветер дует обычно в направлении верховий. Поэтому мы ходили большей частью с попутным ветром.
— Да, любой дурак может плавать по ветру, — сказал Фаррингтон.
— Почему ты хочешь записаться? — вмешался Райдер.
— Почему? Да надоело жить на одном месте. А особенно мне претит делать одно и то же день за днем. Я…
— Но ты знаешь, как оно бывает на кораблях, — сказал Фаррингтон, — судно набито до отказа, и большую часть времени ты проводишь на глазах у одних и тех же людей. И вообще, делаешь одно и то же день за днем.
— Это-то я знаю, — ответил Фрайгейт. — Ну а кроме того, мне бы тоже хотелось добраться до конца Реки. Катамаран, на котором я плыл, шел именно туда, но его сожгли при нападении рабовладельцев. Шхуну же потопил «речной дракон», когда мы помогали местным рыбакам ловить его. Вроде как повторение истории с Моби Диком и «Пекодом»[50].
— Значит, ты был Измаилом? — спросил Райдер.
Фрайгейт взглянул на него. О Райдере говорили, что он может читать наизусть большие куски из Шекспира, и вообще он считался начитанным. Но все это могло быть и чистой рекламой Голливуда.
— Вы хотите сказать, что я был единственным, кто выжил? Нет, до берега добралось шесть человек. Это было ужасно…
— Кто…
Фаррингтон остановился, прокашлялся и взглянул на Райдера. Райдер поднял густые темные брови. Фаррингтон явно обдумывал, как ему перефразировать свой вопрос.
— Кто были капитаны этих двух суденышек?
— Капитаном катамарана был француз, некий Де Грасси. А капитан шхуны — грубый сукин сын по фамилии Ларсен. То ли норвежец, то ли датчанин. Он был капитаном судна, промышлявшего тюленей, кажется.
Все сказанное о Ларсене было ложью. Но Питер не мог устоять перед искушением проверить реакцию Фаррингтона.
Глаза капитана сузились, но потом он улыбнулся и медленно произнес:
— А его, часом, не Волком звали?
Лицо Питера не дрогнуло. В такую ловушку он попасть не намерен. Фаррингтон полагает, что Питер дает ему осторожно понять, что узнал его. И тогда, возможно, Фаррингтон откажется его взять.
— Нет. Если у него и была кличка, то наверняка Подонок. Он имел около шести с половиной футов роста и шевелюру чересчур черную для скандинава. Да и глаза как у араба. Вы его не встречали?
Фаррингтон расслабился. Он погасил сигарету о пепельницу из обожженной глины и зажег другую.
— А каковы у тебя отношения с этим луком? — спросил Райдер.
— Практикуюсь уже тридцать лет. Конечно, я не Робин Гуд, но могу секунд за двадцать выпустить шесть стрел с довольно приличной меткостью. Боевые искусства я изучал двадцать лет. Я не ищу драк и стараюсь, насколько возможно, их избегать. Но все же участвовал более чем в сорока сражениях и еще большем числе мелких схваток. Четыре раза тяжело ранен.
— Когда родился? — спросил Райдер.
— В 1918 году.
Мартин Фаррингтон поглядел на Райдера и спросил:
— Думаю, ты видел множество фильмов, когда был малышом.
— Было дело.
— А какое у тебя образование?
— Я получил степень бакалавра по английской литературе, прошел курс философии, и, кроме того, я — заядлый читатель. Бог мой, как мне здесь не хватает книг!
— Мне тоже, — отозвался Фаррингтон.
Снова пауза.
— Что ж, наша память о Земле с каждым годом тускнеет, — сказал Райдер.
Что означало, что если Фрайгейт и видел Райдера в фильмах, а Фаррингтона — на суперобложках книг, то он их не узнал. Вопрос же капитана об образовании мог преследовать двоякую цель. Ему хотелось иметь в своей команде человека, с которым можно поговорить о многом. На Земле сотоварищи Фаррингтона по плаванию были народом жестоким и невежественным и не обязательно братьями по духу. Впрочем, такими же были и большинство знакомых Фрайгейта до тех пор, пока он не поступил в колледж.
— Нам, кажется, придется опросить десять человек, — сказал Фаррингтон. — Сделаем выбор, когда поговорим со всеми. Свое решение мы сообщим после полудня.
Питер страстно желал, чтобы выбрали именно его, но боялся настаивать, так как это могло бы настроить их против него.
Поскольку оба моряка плавали под псевдонимами по каким-то причинам, они, возможно, опасаются тех, кто проявляет слишком большую настойчивость и в желании попасть к ним на корабль. А почему — откуда ему знать?
— Мы забыли кое о чем, — сказал Райдер. — У нас есть место только для одного человека. Так что взять свою женщину вы не сможете. Как это вам — о’кей?
— Нет проблем.
— Вы можете присоединиться к Эбигейл, — продолжал Райдер. — Если не возражаете, что будете делить ее с тремя другими. И, разумеется, если понравитесь ей. Однако она пока ни разу не выразила антипатии к кому-либо.
— Соблазнительная женщина, — сказал Питер, — но такого рода дела мне не слишком нравятся.
— Да вон Мустафа, по-моему, положил на тебя глаз, — сказал, ехидно усмехаясь, Фаррингтон. — Он тебя прямо ест глазами.
— А это мне подходит еще меньше.
— Тогда скажи ему это напрямик, и тебя не побеспокоят ни он, ни Бинс, — ответил Фаррингтон. — Я сам не гомик, но этих дел повидал будь здоров. Любой, кто служил палубным матросом, навидался такого достаточно. Каждый корабль еще со времен Ноя кишит содомитами. Оба они — мужики настоящие, если не считать потери интереса к прекрасному полу. И отличные матросы. Так что просто скажи им, пусть не липнут. Ну, разумеется, если мы тебя возьмем. Но я не потерплю сучьего визга насчет того, что тебе приходится особо тяжело. Можешь прихватить кой-чего, когда мы сходим на берег. Ну а если мы потеряем кого-то из команды, возьмешь партнершу по койке. Но она должна быть хорошим моряком и крутой бабой. Тут на корабле неженок не терпят.
— Ну, тогда Эбигейл по здравом размышлении кажется мне более приемлемым вариантом.
Фаррингтон и Райдер расхохотались, и Фрайгейт отошел. Постоял возле причала. Бухточка была мелкая, ее пришлось углубить у берега, на что ушло немало труда. Камни вырезались у подножия гор и доставлялись сюда, чтобы выпрямить берег. Деревянные причалы были выдвинуты дальше в Реку, но возле них чалились преимущественно небольшие катамараны, люгеры, одномачтовые кэтботы. Два огромных плота с мачтами тоже стояли возле причалов. Ими пользовались при охоте на «речных драконов». Несколько боевых каноэ, каждое из которых вмещало до сорока воинов, лежали на пляже возле плотов. Каноэ и гребные лодки готовились к рыбной ловле. К полудню Река будет кишеть мелкими и крупными судами.
«Пирушка» была слишком велика, чтобы встать у пирса. Она бросила якорь у входа в бухту, неподалеку от мола, сложенного из больших черных плит. Это был прелестный корабль — длинный, низкий, изготовленный из дуба и сосны. Гвозди, конечно, отсутствовали, а деревянные чеки вырезались кремневыми инструментами. Паруса — из обработанной кожи «речного дракона», такой тонкой, что она просвечивала. Деревянная фигура под бушпритом изображала полногрудую русалку с факелом в руке.
Корабль был на удивление хорош, но еще удивительнее было то, как команде удалось удержать его в своих руках. Убивали и за гораздо худшие посудины.
Тревога не отпускала Фрайгейта, и он снова подошел поближе к Фаррингтону и Райдеру. Разговоры с претендентами на место матросов еще были далеки от завершения. Слухи быстро разнеслись, и теперь в очереди стояло уже около двадцати мужчин и десятка женщин. Если дела и дальше пойдут так, опрос может затянуться на весь день. Поделать Фрайгейт ничего не мог все равно, а потому, пожав плечами, отправился домой. Ева куда-то вышла, что можно было счесть за удачу. Смысла говорить с ней о своих намерениях не было, пока не станет точно известно, что он плывет на «Пирушке». А если не возьмут, он ей и говорить ничего не станет.
В обязанности Фрайгейта как гражданина Руритании входила работа по производству спирта. Пожалуй, с тем же успехом он может отработать сегодня полдня. Кстати, это позволит ему на время позабыть о своих тревогах. Фрайгейт направился по тропинке, бежавшей вдоль распадка между двумя холмами, и по ней добрался до того места, где тропа выходила на равнину. Дальше ему предстояло преодолеть четыре холма, один выше другого. Здесь росли могучие деревья, а хижины встречались реже. Наконец Питер поднялся на вершину самого высокого холма, примыкающего прямо к горной гряде. Гладкая черная стена вздымалась на высоту 1228 метров, или 6000 футов. В 92 метрах от тропинки (или 100 ярдах) ревел водопад, сбрасывая в озерко тысячи литров в секунду. Отсюда вода текла по широкому руслу, прорезая в своем беге к Реке гряду холмов.
Фрайгейт шел мимо костров и разнообразного инвентаря — деревянного, стеклянного и каменного. В воздухе стоял густой запах спирта. Питер вскарабкался по бамбуковой лестнице и оказался на платформе, тянувшейся вдоль гладкого вертикального склона гряды там, где покров лишайника еще сохранился.
Фрайгейт отметился у бригадира, который выдал ему скребок из кремнистого сланца. Из деревянной стойки бригадир взял сосновую палку, помеченную инициалами Фрайгейта. На палке чередовались вертикальные и горизонтальные черточки; первые отмечали количество отработанных дней, вторые — месяцев.
— В следующий раз получишь вместо кремня простую доску, чтоб соскребать эту дрянь, — сказал бригадир. — Нам придется экономить сланец и кремень для оружия.
Питер молча кивнул и пошел работать.
Когда-нибудь месторождения кремня будут исчерпаны. Технология Мира Реки покатится назад. Вместо прогресса от деревянного века к каменному человечество пойдет вспять.
Фрайгейт подумал, удастся ли ему вывезти свое кремневое оружие за границы государства. Если он поплывет с Фаррингтоном, то, согласно закону, ему придется оставить свое драгоценное кремневое вооружение тут.
Время, которое Фрайгейт тратил на работу, учитывалось бригадиром. Если не считать солнца, других часов тут практически не было. Ничтожнейший запас стекла, которым располагала Руритания, использовался преимущественно в производстве спирта, так что даже на песочные часы его не хватало. Песок, необходимый для изготовления стекла, импортировался из страны, лежавшей в 800 километрах вниз по течению. За него Руритания расплачивалась несколькими лодками, груженными табаком, самогоном, связками кож и костей «речных драконов» и «рогатой рыбы». Табак и спиртное собирали с граждан, получавших эти товары из Граалей. Фрайгейт бросал курить и пить на два месяца, чтоб сделать свой вклад в общую копилку. Когда два месяца кончались, он продолжал воздерживаться от курения, меняя сигареты и сигары на виски. Но, как это с ним бывало и на Земле, Фрайгейт опять оказывался в объятиях демона Никотина.
А пока Питер добросовестно трудился, соскребая толстый зеленовато-голубой покров лишайника с черной скалы и набивая им бамбуковые ведра. Другие рабочие опускали ведра вниз на веревках, где их содержимое вываливалось в котлы.
Незадолго до полудня Фрайгейт сделал перерыв на обед. Прежде чем спуститься по лестнице, он бросил взгляд на холмы. Далеко внизу на ярком солнце белел корпус «Пирушки». Каким угодно путем, но он должен оказаться на борту, когда она станет сниматься с якоря.
Питер вернулся в свою хижину, увидел, что Евы еще нет, и снова зашагал к берегу. Очередь желающих, по всей видимости, нисколько не уменьшилась. Он шел по краю равнины, там, где низкая трава резко обрывалась и начинались высокие травы холмов. Чем определялась эта граница? Может быть, в почве холмов содержались химические соединения, задерживающие наступление трав береговой равнины? Или наоборот? Или то и другое вместе? И зачем?
Стрельбище находилось в полукилометре к югу от портовой зоны. Фрайгейт минут тридцать практиковался в стрельбе в цель по бамбуковой мишени в виде треножника. Затем отправился в спортивный комплекс, побегал, сделал несколько прыжков в длину, отработал приемы каратэ, дзюдо и боя на копьях — всего часа два. К концу он весь лоснился от пота и здорово устал. Но в нем бурлила радость. Так прекрасно обладать телом двадцатипятилетнего, из которого исчезли усталость зрелых лет, слабость старости; боли, болезни, жир, грыжи, расширение вен, головные боли, дальнозоркость — все это ушло. Зато появилась способность бегать быстро и далеко, а сексуальную потребность ощущать каждую ночь (и большую часть дня в придачу).
Худшим из всего, чем он занимался на Земле, была работа за письменным столом в качестве автора технических брошюр в тридцать восемь лет и потом в пятьдесят один год, когда он стал писателем-фантастом. Уж лучше было бы ему остаться на своем сталелитейном заводе. Работа, конечно, монотонная, но, пока тело занято изнурительным тяжелым трудом, ум рождает сюжеты самых фантастических историй. А ночами он читал и писал.
А вот когда он стал отсиживать задницу, тут-то он и начал пить. И чтение тоже пошло под уклон. Так просто после работы на машинке засесть на весь вечер перед телевизором, попивая бурбон или скотч. Телевизор — вот самое коварное из всего, что принес с собой XX век. После атомной бомбы, конечно. И перенаселенности.
Нет, сказал он себе, ты несправедлив. Не надо было сидеть как олух и пялиться на этот ящик для идиотов. Просто требовалась та самодисциплина, которая раньше помогала писать, а теперь позволила бы выключать эту машину на все время, кроме некоторых специальных передач. Но синдром пожирателей лотоса все же победил. Ведь некоторые программы ТВ были действительно великолепны — как развлекательные, так и образовательные.
Этот новый мир был хорош тем, что здесь не было ни ТВ, ни атомных бомб, ни автомобилей, ни колоссального массового производства, ни платежных карточек, ни ипотек, ни чеков на оплату медицинских услуг. Не было и загрязнения атмосферы и вод. Не было пыли. И всем было решительно наплевать на коммунизм, социализм, капитализм, потому что их тут просто-напросто не существовало. Нет, не совсем так. В большинстве государств было нечто вроде примитивного коммунизма.