Барабаны грохотали, ревели деревянные трубы. Питер Фрайгейт проснулся в самый разгар нового сна. Дело происходило спустя три месяца после нападения на Пёрл-Харбор, и он был авиационным кадетом в Рэндольф-Филдз, кадетом, которым в данный момент закусывал его инструктор по полетам.

Лейтенант — высокий молодой человек с тонкими усиками и огромными ступнями — почти столь же легко поддавался истерике, как сама бабуля Кайзер.

— В следующий раз, когда ты сделаешь разворот влево, после того как я скомандую сделать его вправо, Фрайгейт, я тут же отдам приказ идти на посадку, отменю этот долбаный полет и откажусь летать с тобой! Можешь искать себе инструктора, которому плевать на то, угробит его кретин-ученик или нет! Господи Боже мой, Фрайгейт, ты же мог уконтрапупить сегодня нас обоих! Неужто ты не видел самолета слева от себя? Ты что — маньяк-самоубийца, что ли? Так это хрен с тобой, но зачем же тащить на тот свет меня да еще парочку других?! Нет уж, выбирай иное место и время, а не тут на нашем летном поле и, пожалуйста, без порчи государственной собственности! Какой хрен с тобой происходит, Фрайгейт? Ты, может, часом, ненавидишь меня?

— Я вас не слыхал, сэр, — сказал Питер. Хоть в этой жаркой комнате он буквально истекал потом в своей теплой летной форме, но он весь дрожал и ощущал мучительную потребность помочиться. — Я просто ничего не слышу через эти трубки.

— С трубками полный порядок! Я-то тебя слышу отлично! Только две недели назад ты проходил полное медицинское обследование, верно? Всех вас так и эдак долбаных кадетов проверяли, когда прислали сюда. Может, ты скажешь, что тебя пропустили?

Питер кивнул:

— Проходил, сэр. Как и вы, сэр.

У лейтенанта лицо побагровело, а глаза вылезли из орбит.

— Ты что хочешь этим сказать? Что я — так и эдак долбаный кадет?

— Нет, сэр, — бормотал Питер, чувствуя, как пот струйками бежит из-под мышек. — Я никогда бы не употребил слов «так и эдак долбаный» по отношению к вам, сэр.

— А какие бы ты употребил? — Лейтенант уже почти визжал.

Питер искоса посмотрел на других кадетов и инструкторов. Большинство либо не обращали внимания на происходящее, либо притворялись, что не обращают. Кое-кто ухмылялся потихоньку.

— Я бы вообще не стал упоминать о вас, — сказал Питер.

— Что?! Это потому, что я не стою даже упоминания, а? Фрайгейт, ты меня все-таки достал! Мне твое поведение в воздухе так же противно, как и на земле! Но мы все же вернемся к тому вопросу, которого ты изо всех сил пытаешься избежать! Какого черта ты не слышишь меня, когда я тебя отлично слышу? Наверняка потому, что ты меня не желаешь слышать!

Ну, так это очень опасно, Фрайгейт! Это ужасно опасно! Ты меня до смерти напугал! Ты знаешь, сколько этих короткокрылых «ВТ-12» ежедневно входит в штопор? В эти сволочные гробы просто встроена склонность входить в штопор, кадет. И если даже инструктор прикажет своему безмозглому ученику войти в штопор намеренно и при этом сам держит руку на рычаге управления, готовясь взять его на себя, эти долбаные машины иногда продолжают ввинчиваться в штопор, невзирая ни на что!

И будь я проклят, если хочу, чтоб, когда я приказываю «разворот вправо», ты вдруг решал, что получил приказ послать машину в штопор, и заставал меня врасплох! Мы же окажемся в двадцати футах под землей, прежде чем я успею взять управление на себя! Ладно, так все-таки что там у тебя с ушами?

— Не знаю, — сказал несчастный Фрайгейт. — Может, там сера? У меня в ушах накапливается сера. Это такое наследственное свойство, сэр. Мне нужно делать продувание ушей каждые шесть месяцев.

— Я из тебя выдую еще кое-что и совсем из другого места, а не из ушей, мистер! Разве доктор не проверял твои ухи? Наверняка проверял! А потому не вешай мне лапшу на уши насчет какой-то серы! Просто ты меня слышать не желаешь, вот что! А почему? Один Господь знает почему! А может, ты так меня ненавидишь, что готов сам подохнуть, лишь бы забрать меня с собой? Так, что ли?

Питер нисколько не удивился бы, если б у лейтенанта пошла пена изо рта.

— Нет, сэр.

— «Нет, сэр» — что именно?

— Нет, сэр, на все то, что вы тут сказали.

— Хочешь сказать, что ты все отрицаешь? Повернул ты налево, когда я велел тебе делать разворот вправо, верно? Не сметь мне говорить, что я вру!

— Нет, сэр.

Лейтенант помолчал и сказал:

— Чего ты ухмыляешься, Фрайгейт?

— Я не знал, что улыбаюсь, — ответил Питер. И это была чистая правда. Он находился в полном психическом и физическом раздрызге. В самом деле, чего уж тут улыбаться.

— Ты псих, Фрайгейт! — заорал лейтенант. Капитан, стоявший за его спиной, нахмурился. Но не сделал ни малейшей попытки вмешаться.

— Чтоб глаза мои тебя не видали, Фрайгейт! До тех пор, пока не принесешь письменного свидетельства от врача, что с твоими ушами все о’кей! Ты меня слышишь?

Питер кивнул:

— Да, сэр, я вас слышу.

— Отстраняешься от полетов, пока не получу справку. Но быстро, чтоб она у меня была к началу завтрашних полетов, когда я снова пойду с тобой в полет, Господь Всемогущий да помилует мою душу!

— Да, сэр, — сказал Питер и чуть было не отдал честь. Но это был бы еще один повод для инструктора, чтобы наподдать ему. Отдавать честь в комнате для занятий не полагалось.

Фрайгейт обернулся, когда проверял свой парашют. Капитан и лейтенант говорили о чем-то весьма серьезно. Что ж такое они о нем говорили? Что его надо отчислить?

Может, и в самом деле следовало? Он действительно не слышал инструктора. Только половина взволнованного карканья лейтенанта проходила сквозь трубки в более или менее понятном виде. И сера, конечно, тут была ни при чем. Равно как и большая высота над уровнем моря. Или любое другое физическое явление, связанное с его слухом.

Только многие годы спустя он понял, что действительно не хотел слышать своего инструктора.

— Он был прав! — громко сказал Питер.

— Кто был прав? — спросила Ева. Она сидела на постели, опираясь на руку и глядя на Фрайгейта сверху вниз. Ее тело было скрыто под толстыми полотнищами разноцветной ткани, скрепленными вместе, а лицо закрывал надвинутый капюшон.

Питер сел и потянулся. Внутри хижины царил полумрак; звуки барабанов и труб, доносившиеся с берега, звучали приглушенно. Где-то поблизости сосед лупил в свой барабан из бамбука так, будто хотел пробудить весь мир.

— А никто.

— Ты стонал и что-то бормотал.

— Земля никогда не покидает нас, — сказал он.

И ушел, предоставляя ей самой извлечь смысл из era слов С собой он прихватил ночной горшок, чтобы отнести его в общественный сортир, находившийся в сотне шагов от хижины. Там он обменялся приветствиями с десятком мужчин и женщин, влекомых сюда той же целью. Все выливали содержимое горшков в большую телегу из бамбука. После завтрака ее увезет отсюда упряжка мужчин и доставит к холмам у подножия гор. Там экскременты будут переработаны в селитру, которая пойдет на изготовление черного пороха. Фрайгейт по два дня в месяц работал там, и по четыре — на сторожевой вышке.

Питающий камень находился по другую сторону холма, на котором стояла их хижина. Обычно он и Ева приносили свои граали сюда. Однако сегодня ему хотелось поговорить с командиром прибывшего ночью корабля. Ева не будет возражать, если он пойдет один, так как ей надо было закончить мастерить ожерелье из позвонков «рогатой рыбы», многоцветные кости которых ценились в качестве украшений. Она и Фрайгейт меняли их на табак, вино и кремни. Фрайгейт еще изготовлял бумеранги, а иногда — долбленки и каноэ.

Фрайгейт нес свой грааль в левой руке, а в правой — тисовое копье с кремневым наконечником. На поясе из рыбьей кожи вокруг талии висел чехол с кремневым топором; колчан со стрелами с наконечниками из кремня и оперением, вырезанным из тонких рыбьих костей, висел на одном плече. Тисовый лук, завернутый в бамбуковую бумагу, чтоб предохранить от утренней влаги, был привязан к колчану.

Маленькое государство, гражданином которого состоял Фрайгейт, в это время не воевало и даже не готовилось к отражению нападения. Просто закон, требовавший, чтобы граждане имели оружие под рукой, был остатком далеких прежних боевых дней. Устаревшие законы умирали тут с не меньшим трудом, чем на Земле. Общественная инерция действовала повсюду, хотя ее сила варьировала от одного государства к другому.

Фрайгейт пробирался между хижинами, разбросанными по равнине. Сотни людей, так же как и он, укрытых с головы до ног от утренней холодной сырости, уже присоединились к нему. Через полчаса после восхода солнца они начали снимать свои одежды. За завтраком Фрайгейт выискивал незнакомые лица. Их оказалось пятнадцать, все с только что прибывшей шхуны «Пирушка». Они сидели отдельной группой, завтракали и болтали с теми местными обитателями, которых заинтересовали вновь прибывшие. Фрайгейт сел возле них, чтобы поглядеть и послушать.

Капитан Мартин Фаррингтон, известный также как Фриско Кид, был мускулистым человеком среднего роста. В его красивом лице проглядывало что-то ирландское. Волосы цвета красноватой бронзы, вьющиеся. Глаза большие темно-синие; подбородок сильный. Говорил он энергично, часто смеялся, нередко шутил. Свободно владел эсперанто, но пренебрегал грамматикой. Совершенно очевидно, что предпочитал он английский.

Первый помощник Том Райдер, известный под кличкой Текс, был на 5,08 сантиметра, или два дюйма, ниже Фрайгейта, имея рост 1,8 метра, или 6 футов.

Он был тем, кого дешевые научно-фантастические журнальчики времен фрайгейтовской юности называли «грубо красивым». Не, такой мускулистый, как капитан, он двигался быстро и изящно, с уверенностью, которой Фрайгейт позавидовал. Длинные черные волосы были прямы, и, будь его обожженная кожа на два тона темнее, он вполне мог бы сойти за индейца племени онондага. Его эсперанто был безупречен, но, подобно Фаррингтону, он радовался встрече с англоговорящими людьми, которых в толпе было немало.

Говорил Текс приятным баритоном, в котором свойственная юго-западу манера растягивать слова смешивалась со среднезападным скрипучим произношением.

Фрайгейт узнал об экипаже многое, прислушиваясь к их разговорам и незатейливым рассказам о себе. Это была обычная сборная солянка, которую можно встретить на больших кораблях, плавающих вверх и вниз по течению. Женщина капитана оказалась белокожей южноамериканкой из XIX века. Женщина первого помощника — жительницей римского города Афродита из второго века нашей эры. Фрайгейт помнил развалины этого города, открытого археологами в Турции в 1970-х годах.

Из двух матросов-арабов — один Нур эль-Музафир (Странник), а другой — жена капитана судна из Южной Аравии, который торговал с юго-западной африканской империей Мономотапа в XII веке нашей эры.

Моряк-китаец окончил свой земной путь, утонув, когда флот Хана Хубилая, готовый вторгнуться в Японию, погиб во время бури.

Были там еще двое из XVIII века. Эдмунд Трессильян — корнуэллец, потерявший ногу в 1759 году при захвате кораблем Гуда «Весталкой» французской «Беллоны» вблизи мыса Финистерре. Без пенсии, с женой и семью детьми он впал в полную нищету. Пойманный с поличным при краже кошелька, умер в тюрьме незадолго до суда. Второй — «Красный» Козенс был мичманом на «Закладе» — перестроенном индийском торговом судне, сопровождавшем флотилию адмирала Энсона в его кругосветном плавании. Корабль потерпел крушение у берегов Патагонии. После жутких мучений и тягот его команда добралась до цивилизованных мест, где испанские власти Чили посадили их в тюрьму. Бедняга же Козенс был застрелен капитаном Чипом спустя несколько дней после крушения; капитан ошибочно решил, что Козенс — мятежник.

Кстати, Джон Байрон (дедушка поэта) тоже был мичманом в те времена. Он обвинил Чипа в убийстве в своем «Повествовании Благородного Джона Байрона (Коммодора в Последней Экспедиции Вокруг Света), Содержащем Отчет о Величайших Испытаниях, Перенесенных Им Самим и Его Спутниками на Берегу Патагонии с 1740 года до их Прибытия в Англию в 1746-м, и так далее», Лондон, 1768.

У Фрайгейта было первое издание этой книги, в котором он особенно ценил описание животного, встретившегося Байрону которое, видимо, было ныне исчезнувшим гигантским ленивцем.

Ему очень хотелось бы встретиться с Байроном. Должно быть, этот невысокий человек был невероятно крутым, раз выжил в подобных переделках. Позже он стал адмиралом по кличке «Джек Дурной Ветер»; дали ему ее его собственные матросы. Почти каждый раз, когда адмирал выходил в море, на его корабли обрушивались жестокие штормы.

Другими любопытными членами команды были миллионер и яхтсмен из Род-Айленда конца XX столетия; турок из XVIII века — помощник боцмана, умерший от сифилиса — обычной тогда болезни моряков; Эбигейл Райс — на Земле жена первого помощника на китобойном судне из Нью-Бедфорда начала XIX столетия. Бинс — яхтсмен и турок Мустафа были явно влюблены друг в друга.

Как позже выяснил Фрайгейт, Козенс, Трессильян и Чанг делили меж собой прелести Эбигейл Райс. Это дало ему повод для размышлений по поводу того, чем она занималась, пока ее супруг проводил по два или три года в море, гоняясь за китами. Возможно, ничего плохого за ней тогда не числилось. Просто она так сексуально наголодалась на Земле, что тут — в Мире Реки — взяла да и взорвалась.

И еще был тут Умслопогаас, сокращенно — Погаас. Это был свази, сын короля южноафриканского племени, извечный враг великого зулусского народа. Он жил во времена территориальной экспансии англичан и буров, а также побед кровавого военного гения — Чаки. На Земле он укокошил на поединках двенадцать воинов, а здесь — по меньшей мере пятьдесят.

Умслопогаас не был замечен историками, несмотря на изумительное боевое искусство, но в свои поздние годы он оказался связанным с миссией сэра Теофиллуса Шепстоуна. У Шепстоуна служил молодой человек по имени X. Райдер Хаггард, внимание которого привлекли мощная фигура и бойкие побасенки старого свази. Хаггард обессмертил Умслопогааса в трех романах: «Нада — Лилия», «Она» и «Аллан Квотермейн». Однако он переделал свази в зулуса, что, должно быть, очень не понравилось бы его модели.

Теперь Погаас торчал у корабля, опираясь на кремневый боевой топор с длинной рукояткой. Он был высок, строен и имел удивительно длинные ноги. Черты лица его были не негроидные, а скорее семитские — узкие губы, ястребиный нос и высокие скулы. Он казался довольно дружелюбным, но в его поведении и осанке было нечто, говорившее всем, кроме особо психованных, что с ним шутки плохи. Кроме того, он был единственным членом команды, который не участвовал в судовождении. Его специальностью был бой.

Фрайгейт даже вздрогнул, когда узнал, кто этот человек. Подумать только! Умслопогаас!

Поговорив со многими членами команды, Фрайгейт отправился обратно к тому месту, где сидели оба офицера. Из того, что он слышал, он понял, что они никуда не торопились и у них не было определенного места назначения. Капитан, однако, бросил реплику, что ему хотелось бы когда-нибудь дойти до верховьев Реки. На что потребуется лет сто или около того.

Фрайгейт наконец решился и спросил капитана и Райдера об их земном происхождении. Фаррингтон сказал, что родился в Калифорнии, но не назвал ни даты, ни места. Райдер же ответил, что родился в 1880 году в Пенсильвании. Да, он много времени, почти всю жизнь, прожил на Западе.

Фрайгейт тихонько выругался. Ему казалось, что он знает их обоих… Оба носили волосы длиннее, чем на Земле, а отсутствие европейской одежды полностью меняло их облик. Райдеру, например, явно не хватало большой белой этак галлонов на 10 емкостью ковбойской шляпы, броской, в псевдозападном стиле куртки и бриджей, а также пары расшитых ковбойских сапог. Да еще лошади, чтобы сидеть на ней.

Еще ребенком Фрайгейт видел его именно в такой одежде и на коне. Кажется, это было во время парада, предшествовавшего открытию цирка Селз и Флото? А, неважно… Фрайгейт стоял со своим отцом на Адамс-стрит — той, что к югу от здания суда, — и с нетерпением ждал, когда же мимо него проскачет его любимый герой кинофильмов о Диком Западе. И, конечно, герой появился, но по причине глубокого опьянения тут же свалился с лошади. Не понеся увечья, он вскочил и снова кинулся в седло, проскакав под смешанный хор насмешек и одобрительных возгласов толпы. Должно быть, потом он протрезвел, так как продемонстрировал отличную школу верховой езды и бросания лассо во время «Шоу Дикого Запада», которое последовало за главными номерами.

В то время Фрайгейт считал пьяниц чуть ли не нравственно прокаженными, и поэтому Райдер должен был его разочаровать. Но восхищение Райдером было столь сильным, что Фрайгейт почти готов был его простить. Каким же маленьким остолопом он был тогда!

С портретом же Фаррингтона Фрайгейт был отлично знаком, так как множество раз видел его в биографиях и на суперобложках книг. Фрайгейт начал читать его произведения в возрасте 10 лет, а когда ему исполнилось 57, то написал предисловие к тому фантастических и научно-фантастических новелл Фаррингтона.

По каким-то причинам оба героя путешествовали под псевдонимами. Он — Питер Фрайгейт — отнюдь не собирался их раскрывать, во всяком случае без особой необходимости. Нет, нет, он не сделал бы этого ни при каких условиях, но все же, если ему придется угрожать им разоблачением, что ж, на угрозу он еще может пойти. Он сделает все возможное, лишь бы попасть на борт «Пирушки».

Немного погодя Фриско Кид объявил, что он и Текс готовы поговорить с любым, кто захочет записаться к ним в качестве палубного матроса. Два складных стула были поставлены на причале, и очередь заинтересованных в этой работе выстроилась перед сидящими офицерами. Фрайгейт немедленно присоединился к очереди. Перед ним были еще три мужчины и женщина. Это дало ему возможность узнать характер задаваемых вопросов и решить, что он должен сказать своим возможным нанимателям.