Фрайгейт подошел к Реке и нырнул в воду, смывая липкий пот. Затем пробежался по берегу до причалов (строительство хижин запрещалось в полосе тридцати метров от кромки воды). Он проболтался там до ужина, разговаривая с друзьями. Между делом все время наблюдал за теми двумя — с «Пирушки». Они разговаривали с претендентами, время от времени смачивая пересохшие глотки выпивкой. Неужели эта очередь никогда не кончится?

Незадолго до ужина Фаррингтон встал и во всю силу своих легких объявил, что больше никаких предложений они рассматривать не будут. Стоявшие в очереди протестовали, но он сказал, что у него и без того есть хороший выбор.

К этому времени появился глава Руритании «Барон» Томас Буллит со своими советниками. Этот Буллит в свое время имел кое-какие претензии на славу. В 1775 году он исследовал пороги реки Огайо в районе, который впоследствии превратился в город Луисвилл в штате Кентукки. Нанятый Виргинским колледжем имени Вильяма и Мэри, он досконально исследовал эту область. А затем исчез из поля зрения историков. «Барона» сопровождал адъютант Паулюс Байе — голландец XVI века. Они пригласили команду «Пирушки» на вечеринку в честь прибытия корабля. Главной причиной приглашения было желание услышать о приключениях экипажа. Приречные жители любили сплетни и интересные россказни, поскольку других развлечений тут почти не было.

Фаррингтон согласился, но сказал, что шестерым матросам придется оставаться на берегу для охраны судна. Фрайгейт последовал за толпой к большой площадке под тентом, растянутым на столбах — «Таун-Холлу». Факелы и костры разогнали тьму, играл оркестр, начались танцы — местная разновидность фестиваля на открытом воздухе. Фриско и Текс прохаживались, беседуя с главными лицами государства, с их женами и друзьями. Фрайгейт, как один из hoi polloi[51], не был допущен в этот блестящий круг. Правда, он знал, что немного спустя вечеринка станет куда менее чопорной. Пока он стоял в очереди, чтобы бесплатно получить литр чистого спирта, выдававшийся на каждого присутствующего в столь торжественных случаях, к нему присоединилась его подружка.

Ева Беллингтон помахала ему рукой и встала в очередь через двенадцать человек после него. Она была высокая, полная, черноволосая, голубоглазая — этакий персик из Джорджии. Родилась в 1850 году и умерла за два дня до своего сотого дня рождения. Ее отцом был богатый плантатор с отличным послужным списком майора конфедератской кавалерии. Хлопковую плантацию Веллингтона сожгли во время марша Шермана[52] через Джорджию, и Беллингтоны остались без гроша. Потом отец Евы уехал в Калифорнию и добыл там достаточно золота, чтобы купить партнерство в торговой фирме.

Еве очень нравилось чувствовать себя снова богатой, но она никак не могла простить отцу то, что он бросил ее мать и заставил мучиться во времена Оккупации и первых лет Реконструкции Юга.

Пока отец отсутствовал, Ева и ее мать жили у его брата — красивого молодого человека всего лишь на 10 лет старше Евы. Он изнасиловал ее в пятнадцать лет (правда, как признавалась сама Ева, без особого сопротивления с ее стороны). Когда мать узнала, что дочь беременна, она выстрелила дяде в ноги и в гениталии. Он прожил еще несколько лет калекой-евнухом в местной тюрьме.

Вскоре миссис Веллингтон переехала в Ричмонд, штат Виргиния, где к ним присоединился ее муж. Сын Евы от ее дяди рос высоким и красивым мальчиком, которого она безумно любила. После жуткой ссоры со своим дядей-дедом юноша уехал на Запад искать счастья. Письмо из Силвер-Сити в Колорадо было последним, что Ева получила от него. Согласно отчету нанятого сыщика, он исчез где-то в Скалистых горах.

Мать Евы умерла во время пожара, а отец — от сердечного приступа, когда он пытался вытащить ее из огня. Первый муж Евы умер от холеры вскоре после пожара. Потом до своего пятидесятилетия она потеряла еще двух мужей и шестерых из десяти детей.

Жизнь Евы была жизнью героини романа, который могли бы написать Маргарет Митчелл и Теннесси Уильямс, работая в соавторстве. Ей, однако, подобное предположение не показалось смешным, когда Питер как-то в шутку высказал его.

После 35 лет жизни в Мире Реки Ева наконец отделалась от своих предубеждений насчет «черномазых» и ненависти к «сине-мундирникам». Она даже влюбилась в одного янки. Питер так и не рассказал ей, что его прапрадед служил в полку, набранном в Индиане, и принимал участие в «постыдном» рейде Шермана. Фрайгейт не рискнул потерять привязанность Евы.

Очередь Питера наконец подошла, и ему налили порцию спирта в кружку из мыльного камня. Он тут же смешал одну часть спирта с тремя частями воды в бамбуковом ведерке и вернулся, чтобы потолковать с Евой, которая все еще стояла в очереди. Фрайгейт спросил, где она пропадала весь день. Ева ответила, что прогуливалась то там, то сям и думала о разных вещах.

Питер не стал расспрашивать ее об этих мыслях. Они и так были ему хорошо знакомы. Она думала о том, как разорвать их отношения, не причинив ему лишней боли. Уже несколько месяцев, как они оба все больше и больше отдалялись друг от друга — их любовь внезапно и без всяких на то оснований остыла. Питер и сам немало размышлял по этому поводу. Каждый ждал, чтобы инициативу взял на себя другой.

Питер сказал, что увидится с ней попозже, и принялся проталкиваться сквозь шумную толпу к Фаррингтону. Райдер же был на танцевальной площадке, лихо отплясывая с женщиной Буллита.

Фрайгейт подождал, пока капитан не кончит рассказывать о своих приключениях в 1899 году во время юконской золотой лихорадки. История Фаррингтона, стоившая ему нескольких зубов, потерянных от цинги, в его рассказе выглядела ужасно забавной проделкой.

— Мистер Фаррингтон, вы еще не сделали свой выбор? — спросил Питер.

Фаррингтон помолчал, он собирался выдать очередную байку, его налитые кровью глаза часто-часто моргали.

— Ох да! Вы же… а… хм… ваше имя Фрайгейт, верно? Питер Фрайгейт. Тот, что прочел прорву книг? Да, Том и я решили. Мы объявим о нашем выборе во время этой вечеринки.

— Надеюсь, это буду я, — сказал Фрайгейт. — Мне очень хотелось бы плавать с вами.

— Энтузиазм, конечно, дело важное, — сказал Фаррингтон. — Но опыт ценится еще выше. Сложите одно с другим, и получите настоящего морского волка.

Питер вздохнул поглубже и рискнул пойти ва-банк:

— Эта неопределенность угнетает меня. Не могли бы вы хотя бы сказать — вы меня отклонили? Если да, я пойду топить свое горе в вине.

Фаррингтон ухмыльнулся:

— Неужели это действительно так много значит для вас? А почему?

— Ну хотя бы потому, что я и в самом деле хочу добраться до конца Реки.

Фаррингтон поднял брови:

— Эва! Вы что ж, ожидаете там найти ответы на все ваши вопросы?

— «Мне не нужны миллионы, пусть лучше ответят на мои вопросы», — сказал Питер. — Эта цитата принадлежит одному из действующих лиц романа Достоевского «Братья Карамазовы».

Лицо Фаррингтона озарилось ярким внутренним светом.

— Великолепно сказано! Я слыхал о Достоевском, но у меня не было случая его прочесть. Не думаю, чтоб в мое время он переводился на английский. Во всяком случае, мне он не попадался.

— Ницше признавался, что он очень много узнал о психологии, читая русские романы.

— Ницше, а? А вы его хорошо знаете?

— Я читал его и на немецком, и на английском. Он был великим поэтом, единственным немецким философом, который мог писать языком получше обычной водянистой прозы. Нет, это несправедливо. Шопенгауэр тоже мог писать вещи, которые не погружали вас в сон и не вызывали нервного столбняка, пока вы дожидались, когда же наконец доберетесь до конца фразы. Хотя я, конечно, не согласен с концепцией Ницше насчет Obermensch[53]: «Человек — канат, протянутый над пропастью между животным и сверхчеловеком». Это не точная цитата — прошло чертовски много времени с тех пор, как я прочел «Так сказал Заратустра».

Но я действительно верю, что человек — это канат между животным и сверхчеловеком. Только сверхчеловек, о котором я думаю — мужчина ли, женщина ли, — это личность, которая освободилась от всех предрассудков, неврозов, психозов, которая полностью реализует свой потенциал человеческого существа, которая действует совершенно естественно на основе добра, сочувствия и любви, которая думает самостоятельно и отказывается следовать за стадом. Вот это и есть настоящий супермен без подмесу.

А теперь возьмите ницшеанскую концепцию супермена, воплощенную в романе Джека Лондона «Морской Волк».

Питер помолчал и спросил:

— Вы его читали?

Фаррингтон усмехнулся:

— Много раз. Так что же насчет Волка Ларсена?

— Я думаю, что это скорее джек-лондоновский супермен, чем ницшеанский. Это идея Лондона о том, каким должен быть супермен. Ницше наверняка испытал бы отвращение к жестокости Ларсена. Однако Лондон уничтожает Волка с помощью инсульта. Я предполагаю, что Лондон хотел этим показать, что в самом Ларсене, как в супермене, было заложено нечто изначально порочное. Возможно, он пытался внушить читателю именно эту мысль. Если это так, то такое намерение осталось совершенно непонятым большинством литературных критиков. Они так и не уяснили значение особенностей смерти Ларсена. Потом, я думаю, что Лондон хотел показать: у человека, будь он даже суперменом, корни уходят в глубь его природы животного. Он часть Природы, и, каковы бы ни были его умственные достижения, как бы он ни подчинял себе Природу, он не может игнорировать физический аспект. Он животное, и поэтому-то Лондон и делает его жертвой болезни — такой, как инсульт.

Могучие обречены на падение.

Но я думаю, что Волк Ларсен в каком-то аспекте — это то, чем Лондон хотел бы быть сам. Лондон жил в жестоком мире и думал, что ему самому следует стать супержестоким, чтоб выжить. Но одновременно Лондон обладал даром сочувствия; он знал, что значит быть одним из людей Бездны. Он считал, что народные массы должны получить помощь в своих страданиях и реализовать свой человеческий потенциал через социализм. Одновременно он был чистейшей воды индивидуалистом. Эта черта пришла в конфликт с социализмом, и, когда это случилось, он потерял веру в социализм. Он не был похож на Эмму Голдмен[54].

Более того, его дочь Джоан резко критиковала отца в своей биографической книге о нем за разочарование в социализме.

— Я этого не знал, — сказал Фаррингтон. — Должно быть, она написала ее после того, как я умер. Вы что-нибудь знаете о ней, о том, что случилось с ней после смерти Лондона, и о том, как она умерла?

— Я был знаком с исследователем творчества Лондона, который хорошо ее знал, — ответил Питер.

(Фактически этот специалист только переписывался с ней, и то не часто, а встречался и вовсе от случая к случаю. Питера нисколько не смущали кое-какие преувеличения, допущенные им в этом разговоре, если они обеспечат ему койку на борту «Пирушки».)

— Она стала очень активной социалисткой. Умерла, как мне кажется, в 1971 году. Ее книга об отце весьма объективна, в особенности учитывая то, что он развелся с ее матерью из-за более молодой женщины.

Я-то полагаю, в общем, что Лондон хотел быть Волком Ларсеном потому, что это сделало бы его нечувствительным к горестям мира. Человек, у которого не болит сердце за других, не может быть ранен никем и ничем. Во всяком случае, так думает этот человек; на самом же деле он только еще сильнее терзает себя.

Возможно, Лондон понимал это и пытался привить миру подобные идеи. Но одновременно он хотел быть и Ларсеном, даже если это означало внутреннее оледенение, то есть превращение в сверхживотное. Но писатели обнаруживают в этом физическом море те же встречные течения, что и простые люди. Вот почему большие писатели остаются загадкой, даже если критики объявляют, что они навсегда закрыли эту тему.

«Когда небеса нависнут, а океаны утонут, человек все еще пребудет загадкой».

— Мне это нравится! — вскричал Фаррингтон. — Кто это написал?

— Э. Э. Каммингс[55]. Другая его строчка — моя самая любимая:

«Послушай, за углом — чертовски славный мир. Ей-ей, идем».

Питер подумал, не переборщил ли он. Однако Фаррингтон, казалось, пребывал в полном отпаде.

Если Фрайгейт окажется на корабле, он сможет затронуть проблемы, которые рискуют вызвать гнев или, во всяком случае, раздражение Фаррингтона. Ведь его знание Ницше, например, в основном получено из разговоров с приятелем — Строун-Гамильтоном. Он, видимо, пытался и сам читать этого философа в английском переводе, но был настолько захвачен поэтической фразеологией и лозунгами, что до самой философии не дотумкался. Он позаимствовал у Ницше то, что ему нравилось, а остальное проигнорировал, так же как Гитлер. Но это не значит, что Фаррингтон хоть в чем-то похож на Гитлера.

Как там выразилась его дочка? «Жизнерадостные оболдуи», «Супермен», «Живи рискуя!» — все это для него было сильнее вина.

Что касается знания Фаррингтоном основ социализма, то он не читал из Маркса ничего, кроме «Коммунистического манифеста». Но, как сказала его дочь, игнорировать Маркса тогда было общей практикой американских социалистов.

Да и вообще, мало ли других вещей, которые можно осуждать и презирать. Лондон хотел социализма только для нордических народов. Он твердо верил, что мужчины выше женщин. Сила важнее права. И он не был, в общем смысле слова, настоящим художником. Писал он только ради денег, и, если бы их у него было много, он с радостью бросил бы писать. Во всяком случае, так он похвалялся. Фрайгейт же сомневался в этом. Раз пишешь, то это навсегда.

— Что ж, — сказал Питер, — против Лондона можно сказать немало, но, видимо, Фред Льюис Паттон сказал о нем самое веское слово. Он сказал, что Лондона легко критиковать, легко скорбеть о его заблуждениях, но мимо него пройти невозможно.

Фаррингтону это ужасно понравилось. Тем не менее он сказал:

— Ладно, хватит о Лондоне, хотя я бы с удовольствием с ним когда-нибудь встретился. Но вот что я вам скажу. Ваша мысль о супермене звучит очень сходно с представлениями Церкви Второго Шанса об идеальном человеке. И еще более она похожа на то, что говорит один из моих матросов, знаете, тот маленький араб, хотя по-настоящему он вовсе не араб. Он испанский мавр, родившийся в XII столетии нашей эры. И он вовсе не из шансеров.

Фаррингтон указал на человека, которого Фрайгейт еще раньше заметил среди команды «Пирушки». Тот стоял в центре круга руританцев, держа в руках стакан с выпивкой и сигарету. Рассказывал он, должно быть, нечто забавное — люди вокруг громко смеялись. Роста он был 163 сантиметра, то есть чуть меньше 5 футов и 5 дюймов; худой, но при взгляде на него создавалось впечатление о некой пружинистой силе; смуглый и большеносый Очень похож на Джимми Дюранте.

— Нурэддин эль-Музафир, — сказал Фаррингтон. — А если сокращенно — Нур.

— По-арабски это значит Свет Веры — Странник.

— Вы знаете арабский? — спросил Фаррингтон. — А мне так и не удалось ухватить хоть чуточку чужого языка, кроме эсперанто.

— Я позаимствовал немало арабских слов из бёртоновского перевода «Тысячи и одной ночи», — ответил Фрайгейт. Потом, помолчав: — Так что же, меня вычеркнули?

— И да и нет, — сказал Фаррингтон. Он засмеялся, увидя изумленное выражение лица Фрайгейта, и крепко хлопнул его по плечу. — Можете держать рот на замке?

— Как траппистский монах.

— Ладно, тогда я тебе скажу, Пит. Том и я выбрали вон того здоровенного канака, — он указал на Мауи — огромного туземца с Маркизских островов, очень похожего на полинезийца, в белой повязке вокруг талии и с крупным красивым цветком в густых черных волосах. — Он был матросом на китобое, а потом гарпунером в течение 30 лет. Выглядит он так, что, надо думать, в схватке будет как боевой кот. Том и я решили, что по классификации он куда выше остальных. Но зато о книжках он не знает ничего, а я хочу видеть вокруг себя образованных людей. Может, я и похож на сноба, но дело обстоит именно так.

Ну, так я тебе скажу вот что. Я только что переменил свое мнение. Ты включен, насколько это зависит от меня. Нет, ты подожди минутку. Не надо, чтоб все видели, как ты счастлив! Мне еще следует поговорить с Томом. А ты постой тут. Вернусь через несколько минут.

Он нырнул в промежуток между танцующими, ухватил за руку Райдера и, несмотря на протесты последнего, оттащил его в сторону. Питер видел, как они разговаривают. Райдер несколько раз бросил взгляд в его сторону, но, по-видимому, спорить не стал.

Питер в душе был доволен, что ему не пришлось разыгрывать свою козырную карту. Если б его не выбрали, это вынудило бы его сказать этим обоим голубчикам, что он знает, кто они такие на самом деле. Что тогда бы произошло, сказать трудно. У обоих, видимо, была веская причина плавать под выдуманными именами. Так что, может быть, они поспешили бы убраться отсюда, оставив Фрайгейта с носом, раз он осмелился им угрожать. А может, взяли бы его с собой, чтоб заткнуть ему глотку, а затем вышвырнули бы за борт где-нибудь поближе к верховьям.

Вполне возможно, Фаррингтон понял его игру. Надо полагать, он задумывался над тем, почему это человек, так хорошо знакомый с творчеством Лондона, не узнал при встрече его самого. В этом случае Фаррингтон должен был решить, что Фрайгейт разыгрывает какую-нибудь комбинацию. Тогда он будет ему подыгрывать некоторое время, пока они не уйдут достаточно далеко вверх по Реке, а затем уж выяснит, какую тот преследовал цель.

Тем не менее Питер не считал, что ему может угрожать смерть. Ни Фаррингтон, ни Райдер не были убийцами. И все же, хотя некоторые люди в этом мире менялись к лучшему, другие становились хуже. Фрайгейт и понятия не имел, каковы были ставки в отчаянной игре, затеянной капитаном и его помощником.

Райдер подошел к нему, пожал руку и сказал, что рад видеть его на палубе. А через несколько минут Фаррингтон остановил оркестр и объявил о своем выборе нового матроса. К этому времени Питер вывел Еву наружу и рассказал ей о своих новостях.

Некоторое время Ева молчала. Потом сказала:

— Да, я знала, что ты пытаешься попасть на корабль. Здесь, Питер, секреты трудно хранить. Мне действительно было плохо, но главным образом потому, что ты скрывал от меня свое намерение бежать отсюда.

— Я пытался отыскать тебя, — ответил он, — но ты ушла куда-то и даже не сказала куда.

Ева заплакала. И у Питера глаза были на мокром месте. Она вытерла слезы, шмыгнула носом и шепнула:

— Я не говорю о том, что ты бросаешь меня, Пит. Но я скорблю о том, что умерла любовь. Когда-то я думала, что она будет длиться вечно. Не надо было быть такой дурой.

— Но я все еще очень привязан к тебе.

— И все же недостаточно сильно, не так ли? Я не виню тебя, Питер. Я и сама ощущаю то же. Это просто… как бы я хотела, чтоб у нас сохранились чувства, которые были в начале…

— Ты найдешь себе кого-нибудь другого. Во всяком случае, мы расстаемся без ненависти.

— Да, так лучше. Людям плохо, когда они любят друг друга, а вместе жить не могут. Но если любовь умирает совсем, превращаясь в хладный труп, то хуже не бывает. Не выношу безразличия.

— Ты вынесла гораздо больше, — сказал он. — Если бы мы были до сих пор влюблены друг в друга, я или остался бы тут, или попробовал бы уговорить капитана взять нас обоих.

— Но тогда ты возненавидел бы меня. Нет, сейчас, может, и плохо, но только так и нужно поступить.

Он притянул ее к себе, чтобы поцеловать, но она подставила ему щеку.

— Прощай, Питер.

— Я не забуду тебя.

— Из этого, как говорится, шубы не сошьешь, — сказала она и ушла.

Питер вернулся под тент. Люди толпились вокруг, спеша поздравить его. А он не чувствовал радости. Прощание с Евой было слишком печальным. Да и то, что он стал предметом всеобщего внимания, тоже как-то стесняло. Последним пожать ему руку подошел Буллит.

— Нам грустно расставаться с вами, Фрайгейт, — сказал он. — Вы были образцовым гражданином. Но есть еще кое-что. — Он повернулся к армейскому сержанту, стоявшему рядом, и распорядился: — Мистер Армстронг, будьте добры, конфискуйте оружие мистера Фрайгейта.

Питер не протестовал, поскольку принес клятву сдать оружие, если уедет из Руритании. Однако он не клялся, что не постарается украсть его обратно. И рано утром, когда было еще темно, Фрайгейт выполнил свое намерение.

Он утешал себя тем, что вложил слишком много труда в изготовление этого оружия, чтоб отдать его за здорово живешь. Кроме того, он был серьезно ранен на службе этого государства. Руритания задолжала ему оружие.

Но не успел еще корабль подняться на километр вверх по течению Реки, как Питер почувствовал острое желание вернуться и сдать оружие. Этот приступ честности длился целый день, и только к вечеру Фрайгейт почувствовал себя исцеленным.

Или подумал, что исцелился. Во всяком случае, преследовавший его сон вернулся опять. На этот раз он начался именно с того места, где Фрайгейт стоял голый перед своим домом. Он швырял гравий в окошко спальни, но удары камешков по стеклу так и не смогли разбудить Рузвельта. Фрайгейт обошел дом, проверяя двери и окна, и когда приблизился к парадной двери, то обнаружил, что она не заперта. Он тихонько прокрался через переднюю комнату в маленькую кухню и сделал пару шагов к двери, противоположной входу в ванную. Она вела его к крутой лесенке на чердак — к той его части, которая была превращена в малюсенькую спальню. Взбираться приходилось медленно, наступая на концы ступенек. Они жутко скрипели, если нога ступала на середину доски.

Именно тогда он заметил, что двери в спальню родителей и в спальню младших детей открыты. Там было светло от луны. (Не имело значения, что, когда он открывал дверь, рассвет уже наступил. Это ж был сон.) При ярком лунном свете он увидел, что старинная большая кровать родителей пуста. И кровать маленькой сестренки — тоже. Он заглянул за угол и увидел, что койки Мунго и Джемса тоже опустели.

И Рузвельта не было в его постели.

В панике Питер выглянул из окна на задний двор.

В собачьей конуре тоже никого не было.

Все, даже собака, исчезли, не сказав ему ни слова. Какое же несказанное преступление он совершил?