Крестьянский рынок «Курчатовский» благоухал в открытое окно петрушкой, зеленым луком и предчувствием лета. С выходом из машины пряные ароматы перебил нутряной запах натурпродуктов: цельное молоко, парное мясо, овощи, на вид только что с навозной грядки. Автомобильное зеркальце явило Матвею улыбку, выжатую из сиюминутных возможностей и напоминающую оскал. Ладно, сойдет. Вытер лицо носовым платком, причесался – к даме все-таки идти.

Брезентовые тенты были пронумерованы. Девятое место, пятнадцатое, двадцать третье… Нырнув в тень, он остановился напротив двадцать восьмой палатки. Интуитивно.

Федора торговала польскими яблоками. На портрет сына Тропинина она уже не походила, но, будучи женщиной из тех, что мало поддаются годам, стала даже интереснее. Волосы спадали из-под берета на плечи русыми кольцами, чуть подсеребренными сединой, нежная «семечковая» форма лица нисколько не потеряла прежней отчетливости. Сколько же ей лет? Где-то в диапазоне «баба-ягодка», но эта фактическая дефиниция для нее не годилась. Федора выглядела скорее как женщина бальзаковского возраста. Отвечая покупателю, она взлетела на него глазами, и Матвей вздрогнул от укола возвращенного времени: каре-зеленые молнии не поблекли. Федора поставила пакет с яблоками на допотопные весы. Движения казались слишком порывистыми для ее по-мальчишески тонкого в кости и все-таки женского тела. Матвей снова дрогнул: из-за пирамиды пустых коробок высунулась кукла, потом помпон зеленой шапки, и на свет выбралась девочка. Со своего места Матвей видел прозрачность кожи ее лица. Девочка сняла шапку, и вдоль щек упали мягкие спиральки льняных кудрей. Милое дитя… Но не его. Его ребенку не могло быть четыре года.

– Ну-ка, надень шапку, – велела Федора и улыбнулась подошедшей женщине: – Заграждаю вход коробками, а все равно вылезает.

– Ишь, непоседа, – женщина наклонилась к девочке. – Как тебя зовут?

– Анюта. – Девочка взяла предложенную конфету и положила в карман курточки. – Спасибо.

Она слегка шепелявила, из чего Матвей заключил, что ей больше четырех, раз выпали зубки. Девочка села на ящик сбоку и, напевая, принялась укачивать куклу.

Дела у продавщицы шли бойко, за женщиной подоспел старик. Цена яблок, видимо, устраивала. Федора вдруг резко взглянула на Матвея, – так бывает, если волнение смотрящего, как бы он ни скрывался, перехлестывает через край. Глаза в глаза. Пунцовый плод выпал из анемичных пальцев, покатился по прилавку – узнала. В лице ярко отразился целый спектр чувств: всплеск радости, неуверенность, боль, вопрос. Матвей не знал, что прочла Федора в его лице, а он шагал к ней со своими вопросами и громко колотящимся сердцем.

– Вы… вы зачем сюда приехали? – выдохнула она без приветствия.

Матвей ответил, как было:

– К Марине.

Она с отчаянием взглянула на очередную покупательницу:

– Два килограмма? Хорошо… Сейчас…

Он ждал, переводя дыхание. Девочка пристально смотрела на него. Глаза ее оказались черными, точно черные маслины, – зрачки терялись в этом цвете, полном непроницаемого блеска и глубины. Над переносьем между бровями, прорисованными более четко, чем у Марины (если это ее дочь), просвечивала под кожицей голубоватая жилка.

Федора бегло, уже без всякого удивления, поздоровалась с подошедшим Робиком. Девочка переключила изучающий взгляд на него, но, окинув снизу вверх без особого интереса, снова нацелилась на Матвея.

– А я знаю, как тебя зовут, – сказал он ей.

Ямочки в углах ее губ весело заиграли. Впереди недоставало зубика, что не портило очарования детской улыбки.

– Твое имя – Анюта. Правильно?

Девочка кивнула.

– Спорим, что не знаете, как зовут мою куклу?

Матвей признал свое поражение:

– Не знаю.

– Пенелопа Круз! – она засмеялась, навсегда покорив его легким смехом, в котором звон колокольцев странно мешался с грустными нотками.

– Кукла у тебя актриса?

– Нет, просто у актрисы и куклы одинаковые глазки. И у меня.

Он поначалу и не заметил, что глаза у кукольной Пенелопы тоже черные и блестят на солнце почти как человечьи.

– А я вас видела.

– Где?

– У нас есть ваш портрет.

Матвей с трудом продавил застрявший в горле ком.

– Покажешь мне?

Анюта заговорщицки понизила голос:

– Если тетя Дора разрешит.

…Тетя. Значит, мама – Марина. Родственники сестер имели в виду эту, и никакую другую девочку.

Федора отпустила покупательнице пакет яблок и подозвала Матвея. Их разделяли прилавок, неловкость и смерть дорогого обоим человека. Не поднимая глаз, женщина нервно выщипывала катышки с митенок.

– Вы напрасно приехали. Должна вам сказать, что Марина…

Матвей прервал:

– Нам уже сказали.

– Ясно, – усмехнулась она. – Вы были в дедушкином доме.

– Ребенок… ее дочь?

– Да уж не ваша.

Враждебность ответа ошеломила его.

– Ваш ребенок родился недоношенным и умер. Вы сильно опоздали, Матвей (она вспомнила даже имя). Не понимаю, что заставило вас приехать.

Он потерянно подался к ней:

– Позвонила какая-то женщина, и я подумал, это вы.

– Я никому не звонила. Никто не мог позвонить вам отсюда.

– Нам надо поговорить, Дора… пожалуйста, мне необходимо знать, я не могу уехать без объяснений, я…

Матвей гнал пургу нужных и ненужных слов, боясь услышать: «Нам не о чем говорить», но она выпалила:

– Ладно, поговорим.

– Может, поедем в кафе?..

– Не в кафе. Я скажу, куда ехать.

Друзья помогли перетаскать коробки с яблоками в ларек через три смежных ряда и стали нечаянными свидетелями короткой стычки Федоры с хозяином.

– То ребенок болеет, то куда-то приспичило среди бела дня, а кто будет работать?! – кричал он, потрясая руками. – Возьму другую продавщицу, всех предупрежу, чтоб тебя не брали!

– Я тоже могу кое-кого предупредить о твоих делишках, – спокойно пригрозила она, и он заткнулся.

С каким бы хладнокровным достоинством ни старалась Федора держать себя, было видно, что расстроилась. Ведя племянницу к «Шкоде», не замечала, как девочка норовит ступить ботинками в лужу.

– Тетя Дора, – зарумянилась радостью Анюта, – дяди повезут нас домой на этой красивой машине?!

– А ты пригласишь нас в гости? – серьезным тоном спросил Робик.

– Да, – девочка потупилась и летящим жестом, стегнувшим Матвея по сердцу, смахнула со лба упавшую прядь.

В подъезде к окраине, клубящейся роем неказистых дач и домишек, дорога превратилась в глиняное месиво. Упоминая о дураках и дорогах, Гоголь явно подразумевал, что налоги дураки платят совершенно напрасно. Придирки к небрежно заделанным гудроном трещинам на шоссе казались Матвею теперь сильно преувеличенными. Удар о ручку дверцы, пронзивший током локоть обожженной руки, напомнил, что давно пора сменить амортизаторы. Автомобиль, как айсберг, выплыл к берегу утрамбованного песком двора. Ветхое строеньице мало напоминало жилье: дощатая засыпуха с односкатной крышей. В стенных щелях темнела труха отсыревших опилок.

– Проходите, – Анюта важно взмахнула рукой, словно приглашая во дворец. – Снимайте, пожалуйста, обувь, тетя Дора утром мыла полы.

Зыбкие половицы устилал пестрый линолеум. Разувшись, Робик положил на стол продукты, купленные по пути в подвернувшемся магазине, – булочки, сыр, ветчина. Федора сняла пальто, и Матвей вновь поразился тому, как хорошо она сложена. Длинный черный свитер наподобие платья подчеркивал ее изящество, особенно неуместное в этой жалкой лачужке. Впрочем, внутри домик казался приемлемым для житья и не вызывал ощущения нищеты, несмотря на минимум вещей. В первой комнате, где основную часть пространства занимала беленая печь, царила чистота, не идеальная лишь потому, что совершенства чистоты невозможно было добиться из-за опилочной пыли, сеявшейся из разрывов в обоях и с потолка.

Возведя к Матвею очи маленькой Пенелопы Круз, Анюта вложила теплую ладошку в его ладонь:

– Пойдемте.

Дверной проем сухо прошелестел, сомкнувшись за их спинами бамбуковой занавесью. Строгие, улыбчивые, лукавые, разноречивые лица с вопросительным ожиданием воззрились на гостя со стен.

– Тетя Дора не захотела повесить картины с лесом и рекой, захотела с людьми, потому что их много, и нам с ними не страшно, – пояснила Анюта. – Вот ваш портрет.

Со смятением в сердце Матвей встал перед собой, изображенным на куске картона размером с альбомный лист. Марина рисовала по памяти, и в первое мгновение Матвей не узнал себя. Виртуальное зрение художницы сильно романтизировало внешность семнадцатилетнего Матюши. Позже он убедился, что вполне можно опознать в этом юноше его, взрослого, Анюта же тоже опознала. Сквозь мужественную улыбку юноши проглядывал самовлюбленный оболтус, полагающий, что весь мир лежит у его ног…

Над детской кроваткой белел в паспарту карандашный рисунок: в смеющейся крохе месяцев восьми угадывались черты Марининой дочери.

– Ты очень красивая, Анюта.

– Да, как мама. И я, как мама, умею красиво рисовать.

– А я на себя похож?

– Похож, – подтвердила она, внимательно исследуя лицо Матвея. – Но только если вы не плачете. А почему вы плачете?..

Федора затопила печь. Плита разгорелась быстро, и домик повеселел от тепла. Матвей не мог есть и пил обжигающий чай, и обдумывал варианты вопросов, горящих на языке. Трудный разговор женщина начала сама, когда Анюта убежала играть во двор.

– Марина какое-то время верила, что вы ее найдете, Матвей. Рассказала мне о вас… и о другой девушке, которую видела в вашей квартире перед отъездом.

– Она видела Элю, – сказал Робик. – С ней там был я.

– В любом случае мы торопились, – вздохнула Федора.

История сестер после телеграммы от квартирантов, оставленных присматривать за домом, оказалась такой ужасной, что недавняя маета из-за Алисиного свадебного заблуждения представилась онемевшему Матвею просто смешной. Робик в очередной раз доказал свою полезность в поездке, осторожными вопросами вытягивая из Федоры прошлое. Она как будто и хотела, и не могла говорить, стыдясь правды о Марине. Слово за словом вырисовывалась перед Матвеем ее безрадостная жизнь, в которой он, несмотря на свое неведение, сыграл недобрую роль.

Пользуясь отсутствием хозяек, семья отца заняла дом. Вынужденные вернуться, они приготовились к столкновению, однако те встретили их по-родственному и убедили переоформить документы. Владельцами дома стали Федора и брат Вадим. Но общей идиллии, расписанной отцовской женой Зинаидой, не получилось. Пьянство отца было девушкам известно, а тут обнаружилось, что не меньше глушат и остальные. Едва Вадима проводили в армию, «откинулся» с зоны старший сын Зинаиды Гена.

Матвею почудилось, что Федора сейчас разрыдается.

– Мы с дедом старались оградить нашу девочку от зла и, наверное, избаловали. Вы, Матвей, должны были заметить: Марина была доверчивой. Дедушка поручил мне заботу о ней, а я не справилась. Смерть ребенка сильно подкосила ее, и… она все еще ждала вас.

Федора быстрыми глотками допила чай. Матвей понимал, кем он является в ее глазах. Бегло пересматривая свои беспечные годы сквозь призму Марининого ожидания, он думал о себе то же самое.

…Зинаиде взбрело в голову женить Гену на перспективной художнице. К счастью для сестер, он недолго гулял, снова сел за воровство. Мачеха делала вид, что полюбила Марину как родную, находила людей, желающих заказать живописные портреты по фотографиям. Окружение Зинаиды было подобным ей, и Федора нередко заставала сестру нетрезвой. Отец как раз «завязал» и тщетно пытался урезонить жену. Женщина неистребимого здоровья, властная и гневливая, она не считала себя алкоголичкой. Когда освободилась от жильцов принадлежащая Зинаиде хибарка, отец посоветовал дочерям на время переселиться сюда. Федора с радостью согласилась – хоть к черту на кулички, лишь бы подальше от мачехи. Марина устроилась билетершей в кинотеатр, рисовала вместе с отцом в его мастерской, в тот год они очень сблизились. Потом у Марины появился друг…

Федора говорила с безучастным лицом, сдержанно, но уже без помощи вопросов Робика. Тяжкие воспоминания, по-видимому, давно травили ее душу и, высказанные вслух, начали приносить облегчение.

Маринин друг был женат. Волынка с разводом тянулась несколько лет, а к рождению Анюты сестра призналась, что друг исчез в неизвестном направлении. Скоро все покатилось кувырком: не стало отца, Марина впала в депрессию, в домик зачастила Зинаида. Федора решила сама присмотреть за ребенком и велела сестре подыскать работу. Марине хотелось найти что-нибудь с художественным уклоном, и однажды в бесплодных поисках она не вернулась домой. Вечер выдался морозный, Федора в тревоге звонила ей, брату, мачехе – никто не отвечал. На другой день выяснилось, что Марина вышла от Зинаиды поздно, опоздала на автобус и отправилась пешком.

– Марина была пьяна. Села отдохнуть в каком-то сквере… и не проснулась. Вот и все.

– Когда это случилось?

– Позапрошлой зимой.

Над левой бровью Федоры билась ниточка голубой венки, как у Анюты. Девочка хлопотала за окном, угощая песочными куличами игрушечных гостей. Ее веселое щебетанье слышалось отчетливо, будто за перегородкой из досок. До чего же хлипкие стены, подумал Матвей, стараясь отвлечься от агонизирующей в груди пустоты. Ребенку здесь вообще нельзя жить.

– Почему бы вам не продать свою часть дедовского дома? – спросил Робик.

– Кому? Зинаиде? Они втроем прозябают на ее пенсии. Гена отмотал срок, но не работает. Вадим взял ссуду в банке, а жена прихватила деньги и сбежала с детьми. Долги растут, гасить нечем.

– Обновили бы дом и продали сообща.

– Покупатель есть, сосед. Правда, ему нужен не дом, а усадьба.

– Это не тот, который виллу с башнями рядом возводит?

– Да, Поливанов. Очень богатый и влиятельный человек.

– Раз этот Поливанов богатый, можно было спросить подороже. Хватило бы купить комнату в благоустроенном общежитии для вас и лес для строительства дома на этом участке.

Вероятно, Робик сунул нос не в свое дело. Федора поднялась.

– Вам пришлось проделать большой путь… извините, что вышло не так, как, наверное, ожидалось. Спасибо, что выслушали, а теперь мне пора на работу.

– Из-за нашего приезда у вас неприятности…

– С хозяином? – усмехнулась она. – Не в первый раз, и это мои проблемы.

Горечь в ее голосе ниспровергала скорбь Матвея, не оставляя ему других слов, кроме прощальных. На вершине осознания жестокой ошибки желание оправдаться бессмысленно. Пока Анюта плескалась под рукомойником, он зашел за шелестящую штору. Память любит пофантазировать на тему «Если бы все вернулось», особенно когда приходит время явки с повинной.