Матвей был так поглощен воспоминаниями, что не услышал шагов и скрипа входной двери.

– Хендэ хох! – завопил глумливый мужской голос, и стало понятно, что приличного прощания не получится. Едва гость раздвинул занавесь, на него уставились братцы-гаврики.

– Я же говорил, Вадимка, это он! – радостно заверещал блатарь, тыча в Матвея пальцем. – Точно он, щелкопер с портрета! А я-то башку сломал, где его видел! Кино и немцы! Компаньон, едрит твою мать!

– Не в присутствии ребенка, – остерег Робик.

Раскрыв пещеристый рот и уже не прикрываясь ладонью, Гена залился блеющим смехом:

– Хер Ватсон!

– Если он Ватсон, то я – Шерлок Холмс, – процедил Вадим. Одутловатое лицо его раскраснелось и подрагивало, как наваристый студень. Бойцами они не выглядели, но вели себя на удивление нагло, словно в любую секунду могли телепортироваться отсюда.

Обняв девочку, Федора села на табурет. Это была уже не та женщина, что минуту назад стояла, выпрямившись, с независимым видом. Теперь ее лицо выражало ожесточенное сопротивление и готовность к отпору.

– Мы на рынке были, – сообщил ей Вадим. – Махмудка злой на тебя. Говорит – пусть на глаза не показывается, уже продавщицу нанял. Что, много картин продала?

Гена воинственно сплюнул на пол:

– Кто такие, зачем приперлись? Сознавайтесь по чесноку!

Матвей взял швабру, вытер плевок и с подчеркнутой любезностью напомнил, что учился с Мариной в студии художника Яна Ивановича Вермеерского. Вермеерский, сказал он, считал ее самой талантливой ученицей и собирался отправить за рубеж на стажировку, но Марина неожиданно исчезла и на письма почему-то не ответила. Вместо нее в Германию был рекомендован Матвей, там и остался.

– В Магдебурге, – уточнил Робик. – Михаил Васильевич (то есть Матвей) – поверенный в делах моего отца, известного магдебургского галериста Альберта Ватсона.

– Несколько лет назад он приобрел у Вермеерского крупную работу Марины, – подхватил Матвей. – Искусствоведы заинтересовались ее творчеством, поэтому мы и прибыли сюда по заданию шефа.

– Прошу простить нас за давешний розыгрыш, – произнес Робик с очень правдоподобным смущением. – Я хорошо понимаю и говорю на русском языке. Мы, Ватсоны-Нефедовы, наполовину русского происхождения.

– Ври больше, – притворно зевнул Гена.

Наклонившись к сестре, Вадим прошипел:

– Что, натрепала, как Маринка замерзла?

Федора отвернулась. Впрочем, ответа братец, кажется, и не ожидал.

– Родственный разговор у нас тут назрел, – хмуро известил он. – Отлагательств не терпит. Во дворе пока погуляйте…

– Пожалуйста, – подсказал Матвей, стараясь не обнаружить, как его трясет от желания преподать родственничкам Федоры совсем другой урок вежливости.

– Мы еще не приценились к картинам, – предупредил Робик.

– Успеете, – осклабился Гена. – Покурите, развейтесь.

– Может, ребенку лучше выйти с нами?

Федора ответила безжизненной полуулыбкой.

Выйдя за дверь сенцев, девочка приложила пальчик к губам, и Матвей нагнулся.

– Они плохие, – шепнула Анюта. – Всегда ругаются.

– А часто приходят?

– Нет, но сильно-сильно ругаются. Если они начнут бить тетю Дору, вы ее спасете?

– Спасем, – пообещал он, холодея.

Робик присвистнул:

– Глянь-ка, на чем обормоты прикатили!

На обочине у ограды, задрав над песочной насыпью могучий корпус капота, возвышался заляпанный грязью «Лендровер». В машине кто-то сидел.

Брызги жидкой глины сплошь покрыли и «Шкоду». Матвей сунулся было в кабину за тряпкой, чтобы вытереть хотя бы номер, и вдруг Анюта потянула за подол куртки:

– Дядя, дядя, они там кричат на тетю Дору!

Глаза девочки от страха стали прозрачными, как черные алмазы. Матвей подсадил ее в машину:

– Побудь тут, ладно?

Друзья рванулись в избушку, и вовремя: гаврики прижали Федору в угол. На щеках ее рдел румянец стыда и отчаяния.

– Чё надо?! – рявкнул Вадим, обернув к гостям свирепое рыло.

Матвей отшвырнул задохлика Гену:

– А вам что нужно от нее?

– У нас свои счеты, – толстяк растопырил пальцы и, набычась, пошел на Матвея. – Мы в собственный дом пришли, сечешь? Она здесь на птичьих правах…

– Вы на тех же правах живете в ее доме!

Под брылями Вадима заиграли трудовые желваки, наевшие ему бесполезную к драке мясную категорию. Донесся застарелый перегар. Матвей отклонился, и чашка, запущенная в его голову блатарем, разбилась о косяк окна.

– Они все знают, Дорка нажаловалась! – заголосил Гена, цапнув со стола тупой нож для масла. Хватать в критической обстановке что под руку попадется было, видимо, в манере истеричного зэка.

– Мне надоело, – сказал Матвей. Вполсилы, но с великим наслаждением всадив кулак в рыхлый подбородок толстяка, он периферийным зрением уловил молниеносный полет, вернее, вылет ножа: Робик пинком вышиб его из руки Гены. Вадим попятился и, сметя табурет, с грохотом рухнул в угол, Федора еле успела отпрыгнуть.

– Дрянь! Ты поплатишься! – заметался Гена, вцепившись в кочергу. Трусливые глазки заполошно бегали, острый кадык ходуном ходил на курьей шее. Робик выдернул смешное оружие и швырнул за печь.

– Закройте рот, херр Геннадий, не то я вырву ваш поганый язык.

Вслепую молотя воздух кулаками, Вадим встал, и Матвей завернул ему локти назад. Мышцы толстяка напряглись, но мешали сало и сбившееся дыхание. Между хриплой вентиляцией перегара он умудрялся взмыкивать.

– Пожалуйста, не повредите херру Вадиму локтевые суставы, Михаил Васильевич, – сказал Робик.

– Спасибо, я постараюсь, Роберт Альбертович.

Они были вежливы.

– Анюта, пока нельзя! – крикнул Матвей, когда кто-то постучал в дверь, и на всякий случай отпустил плененные локти Вадима…

Через порог ступили двое мужчин – настоящие господа, чей высокий социальный статус не вызывал сомнений.

Оценив спортивную фигуру и холеное лицо первого из вошедших, Матвей понял, что именно на таких людях кончилась цивилизация и началась эра потребления. Финансовые возможности этого человека наверняка превосходили доходы рыночного хозяина Федоры многократным числом олимпийских колец. Второй был в очках, с длинным носом. Хрящеватые ноздри обоняли воздух брезгливо и мелко – очевидно, дорогостоящая канцелярская крыса. Под мышкой очкастый держал черную кожаную папку.

– Что здесь происходит? – осведомился первый, испуская волны элитного парфюма. – Вадим Юрьевич, вы обещали, что разговор продлится не дольше трех минут. Мы ждали восемнадцать.

Багровый и потный, будто опрысканный водой, толстяк принялся пространно оправдываться.

Вытянув шею к Федоре, блатарь прошелестел:

– Говорили тебе – Поливанов нотариуса привез!

Сосед, понял Матвей. Владелец английского замка собственной вип-персоной. Поливанов обратился к нему:

– Как нам сообщили, целью вашего визита была покупка картин, так что же заставило вас вмешаться в чужую полемику?

– Ваши парламентарии выказали непочтение к даме.

– Ай-яй-яй, – делец покачал головой, смягчив надменность глаз улыбчивой рекламой зубной пасты. – Не могли бы вы ненадолго нас оставить? Нам необходимо побеседовать с дамой тет-а-тет. При мне, уверяю вас, с ней ничего плохого не случится. Буквально через пять минут вы снова приступите к вашей эстетической миссии.

Пять минут, пять минут! Он, кажется, очень дорожил временем. В отличие от Матвея. Матвей не мог покинуть Федору с ребенком, не разобравшись в неожиданных загадках.

Гена засуетился, угодливо подсовывая стулья под барственные седалища.

– Спасибо, – проговорил нотариус и выложил на стол какие-то бумаги из папки.

Рекламную улыбку Поливанова подпортила легкая досада.

– Господа, прошу вас, – махнул он на дверь рукой.

В смысле «пошли вон». Матвей демонстративно опустился на табурет и закинул ногу на ногу.

– В данные пять минут мы представляем интересы дамы.

Студенистые брыли Вадима затрепетали:

– Ах ты, су…

Поливанов саркастически поднял брови:

– Простите, с кем имею честь?

Матвей назвался, очень надеясь, что и этому, из калашного ряда, не известны имена Кукрыниксов.

– И-и?..

– И друг Федоры Юрьевны.

– Да ты чё врешь, бля! – вскинулся Гена.

– Федора Юрьевна! – не выдержал нотариус. – Вы согласны подписать отказ от доли наследства?

Она не успела ответить: зашла Анюта и робко встала у двери. Федора протянула к девочке руки. Поливанов внезапно полыхнул глазами. Не человек, а кот, следящий за рыбкой в аквариуме…

– О-о, какая прелестная малышка!

Матвея охватило чувство нереальности. Почудилось, что лощеный декорум скрывает хищника более страшного, чем братцы-мерзавцы. Средневековые замки, легенды о вампирах, жертвоприношения, оргии, пытки… В настороженном взгляде нотариуса из-под очков читалось, что любование прелестными малышками, так же как знакомство с нежелательными свидетелями, не входило в его крысьи планы.

– Чья девочка? – поинтересовался нотариус у Вадима.

– Это не важно, – встрял Поливанов. – Ручаюсь, что органы опеки и попечительства вас не побеспокоят. Федора Юрьевна, заполните, пожалуйста, форму заявления, и вы сейчас же навсегда избавитесь от нас.

Гена сбоку с восторгом заглянул Поливанову в рот – как в карман, полный ассигнаций. Лицо Федоры было мертвенно белым, левой рукой она прижимала к себе Анюту.

– Постойте! – воскликнул Робик. – Но ведь этот участок принадлежит не ей?

– Это наш участок, – пропыхтел Вадим. – То есть моей матери.

– Значит, если Федора Юрьевна отречется от своей части дома, ей с ребенком негде будет жить?..

– Тебе-то какое дело?

– Не волнуйтесь, все утрясем. – Поливанов улыбнулся натянуто, уже совсем не по-голливудски. Будто и не улыбнулся, а беззвучно сказал: «Мышь».

– А не подпишет – пожалеет! – взвизгнул Гена.

– Закон не допускает влияния на наследника при отказе от имущества, – заявил нотариус, пугливо стрельнув в Матвея стеклянными глазами, и сделал попытку подняться.

– Немного терпения. – Поливанов придавил плечо нотариуса властной дланью и, наклонившись к Федоре, вкрадчиво проворковал: – Вам ли упрямиться? Неужели вы хотите, чтобы ваша драгоценная девочка попала в детдом?

Пальцы Федоры стиснули ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Где тут нужно заполнить?

Она чего-то боялась и уже сама торопилась покончить с мучительной ситуацией независимо от ее исхода, лишь бы обрести крохотную надежду на безопасность, хотя, кажется, никогда не чувствовала себя в безопасности.

Сдунув с бумаги опилочную пыль, нотариус поместил в папку подписанный документ и удовлетворенно произнес:

– Вы разумная женщина, Федора Юрьевна, и приняли собственное решение. Никто вас к этому не принуждал, так ведь? Вот и прекрасно, все сделки должны быть заключены по закону.

Чем правильнее слова продажного юриста, тем сильнее по нему плачет тюрьма. И тем бесполезнее ему возражать. Матвей и не стал. Движимый внезапным импульсом, он просто заговорил. Он сказал, что для дельцов не существует отказа. Им надо много, и нет конца этому «много», потому что нет предела человеческой алчности. Их идеалы лежат в банке, их ценности имеют только вещественный эквивалент, а закон – прейскурант. Особо пресыщенные, сказал Матвей, не довольствуются материальной наживой. Они разграбливают и обсасывают жизнь вокруг себя. После их людоедских пиршеств от человеков, когда-то разумных, остаются только косточки первобытных инстинктов.

Нотариус тихо исчез. Поливанов смотрел с ироничным любопытством. Братцы ворочали заржавленными шестеренками. А Матвея несло. Чувствуя себя семнадцатилетним мальчишкой, революционером и древним пророком, он трещал, как автомат: тра-та-та-та, тра-та-та-та. Так черти в преисподней расстреливают зарвавшихся крезов пульками, выплавленными из золотых слитков. Обличитель жаждал проверить, не вхолостую ли представители нынешнего пупер-сословия украшают себя разноцветными поясами восточных единоборств. Но Поливанов был обидно спокоен, и Матвей переключился на гавриков. Он рассчитывал уязвить их, пока от него не ушел запал вдохновения, и они не ушли.

– Во время ожидания «родственного разговора» Роберт Альбертович позвонил отцу в Германию. Господин Ватсон был страшно огорчен вестью о гибели талантливой художницы и попросил от его имени пригласить Федору Юрьевну в Магдебург. Ей предложено с нашей помощью доставить туда творческое наследие сестры. Федора Юрьевна представит экспозицию ее картин в одной из лучших художественных галерей Европы. Господин Ватсон уверен, что выставка станет хитом нынешнего сезона в изобразительном искусстве, ведь оглушительным успехом у знатоков живописи уже пользуется единственная картина Марины, приобретенная галереей у ее учителя, художника Вермеерского. Если Федора Юрьевна пожелает переменить место жительства, ее ждет увлекательная работа, общение с крупными мастерами современности…

Матвей быстро передохнул и, отведя глаза, поклонился Федоре:

– Простите, что не успели передать вам предложение сразу. Мы готовы к услугам и, если согласитесь, отправимся немедля. Вермеерский мечтает встретиться с вами до вашего отъезда в Магдебург.

В длинной тишине было слышно, как от кружения земного шара из щелей потолка летят опилки. Каждый думал о чем-то своем, даже Анюта. Матвей думал о преимуществах практики дворовых драк над тренировочной борьбой. У него все еще чесались руки.

Очнувшись, Поливанов насмешливо вымолвил:

– Спасибо за проповедь, Михаил Васильевич. Признаюсь, не ожидал столь ребячьей реакции на… – он пожевал губами и нашел нужные слова: – …обыкновенный договор между соседями. Вы польстили мне, преувеличив размер моего благосостояния. Вынужден огорчить вас: я не олигарх. Я бизнесмен чуть выше среднего, и до демонических злодеяний «пресыщенных дельцов» мне как рабочей лошадке до космоса… А за вас, Федора Юрьевна, я искренне рад. Надеюсь, что таможня без проволочек пропустит картины сестры за кордон. Удачи на аукционах и достойной оправы красавице, которая вырастет из вашей малышки.

Он откланялся, включив в улыбку максимум обаяния. Братцы растерянно зашевелились. Вадим извлек из кармана брюк тряпочку, напоминающую носовой платок, и вытер пот с загривка. Матвею очень хотелось сказать, чтобы дедовская земля набилась в глотки им и соседу, но «пожелание» смахивало на языческое проклятие, к тому же он выдохся и смотрел на злосчастное отребье с невольной жалостью.

В лице блатаря проявилось заискивающее выражение. Выходя, он невнятно кинул Федоре что-то вроде «поздравляю». Вадим выдавил вполне корректную ухмылку:

– Прощай, что ли… Повезло тебе. Ключ под ковриком оставишь.