Добрались до города вместе с солнцем. Лавируя в плотных автомобильных шеренгах, «Шкода» побежала по проспекту с булыжным променадом, утонувшим в пестрых каскадах щитов, растяжек и электронных табло. Потребительская мозаика забила собой старую архитектуру центра, но разбегающиеся улочки были живописны, сплошь в тополях с канделябрами веток, готовых к зеленым свечам. Старик на автобусной остановке подсказал дорогу: напрямик до леса и направо к пустырю. Меньше чем через полчаса машина свернула с шоссе на грунт, в микрорайон с частной застройкой. Нужная улица тянулась через дорогу от пустыря. Дом, еще дом, домик-сторожка. На крыльце курил охранник. В глубине просторной усадьбы открывался вид на грандиозное сооружение со стрельчатыми башнями, словно перенесенное сюда из старинных английских романов, но еще недостроенное. Рядом возвышались стройные кубы кирпича, у ворот рычал экскаватор.

– Ого, я управлял таким! – обрадовался Робик.

Величие готического бегхауза, способного впечатлить кого угодно, подпортил соседский особняк – двухэтажный, когда-то беленый, а теперь весь в бурых потеках и струпьях облезшей краски. В палисаднике стоял железный короб, полный мусора и залитый помоями. Дом был похож на бобыля, о котором некому стало заботиться.

Матвей дернул железное кольцо на калитке – заперто. За воротами откликнулся пес – огромный, судя по бухающему, как в бочку, лаю. В окне показалось щекастое лицо, чуть погодя хлопнула дверь. Грубый мужской голос приструнил собаку:

– Годзилла, ша!

Послышались шаги двух пар ног, и тот же голос неприветливо осведомился за калиткой:

– Кому чё надо?

– Добрый день, – сипло сказал Матвей и прокашлялся. – Извините, здесь живет Марина Крайнова?

Калитка распахнулась, за ней стояли двое. Грузный мужчина, примерно ровесник друзей, в тельняшке и грязных резиновых сапогах, и тощий хмырь неопределенных лет.

– Н-ну, – толстяк пробуравил гостей голубыми глазками, неожиданно яркими на испитом лице. – Зачем вам Марина?

– Мы хотели посмотреть на картины, – заторопился Матвей. – Видите ли… господин из Германии купил картину Марины и заинтересовался ее творчеством.

– Где купил?

– У художника… Вермеерского.

– Аtrovent, canesten, trasilol, ospamox[6] Крайнова, – сказал Робик.

Хмырь вытянул шею из-за плеча толстяка:

– Чего он шпрехает?

– Надеется, что у Крайновой есть еще что-нибудь на продажу. Яа, херр Ватсон? – повернулся Матвей к Робику.

– Wenn auch nicht sehr teuer[7], – подтвердил тот.

– Хер Ватсон, – хохотнул хмырь, стыдливо прикрыв ладонью ущербный рот. Это был явно блатарь, из тех смолоду порченых особей, чья сознательная жизнь начинается в колонии для малолетних. На его безымянном пальце синела наколка-перстень со знаком «Х».

– Сам-то кто будешь? – мрачно выпялился на Матвея толстяк.

– Михаил Васильевич Куприянов, компаньон немецкого гостя (Матвей был уверен, что они не знают имени художника из Кукрыниксов). – Я когда-то учился с Мариной у Вермеерского.

Привалившись грудью к палисаднику, толстяк поднял голову к окну и гаркнул:

– Мамаша, выйди-ка!

За стеклом мелькнуло и погасло плечо в красном.

– Обождите, – кинул блатарь. – Мы быстро.

Калитка за ними закрылась. Матвей не знал, что думать. Они что-то скрывают?

Совещание во дворе превысило шепот. Риторику блатаря, возбужденного явлением иностранца, перекрыл властный голос женщины, привыкшей много кричать. Она и выступила первой, кутаясь в пуховый платок, накинутый поверх красной кофты, – дородная матрона с мясистым лицом бывшей кустодиевской красавицы, хорошо попользовавшейся радостями жизни. Оглядев приезжих испытующим взглядом, она констатировала преподнесенное Матвеем событие в виде вопроса:

– Немец купил картину, которую Марина оставила у художника?

– Да.

– Деньги привезли?

– Но… Марина продала ее художнику, – нашелся Матвей. – Владельцем картины был он.

Женщина прищурилась так же недоверчиво, как сын.

– Продала, говорите…

– Sorry, wo sind die bilder?[8]

– Господин Ватсон желает увидеть художницу и ее произведения. Она на работе?

На лице матроны зримо отпечатался бухгалтерский труд мысли. Притихшее семейство смотрело по-разному – угрюмо, льстиво, настороженно; карикатурные лица этих людей заставили Матвея сжаться в неприязни. У толстяка был тот же цвет глаз, что у Марины, редкие волосы золотились на концах. Матвей хорошо помнил ее рассказ о семье и подумал, что толстяк – брат сестер по отцу. «Мамаша», конечно, жена отца, то есть та, к которой он ушел от матери девочек за несколько лет до ее смерти, а тощий хмырь приходится им сводным братом. Но где сами сестры, их отец и ребенок Матвея… если он есть?

Состроив горестную гримасу, женщина, наконец, шумно вздохнула:

– К сожалению, Марина не оставила нам картин. Она умерла.

Сообщение было столь же немыслимым, как удар ниже пояса в честной драке.

– Умерла?.. – пробормотал Матвей и на несколько секунд потерял сознание, – так было в детстве, когда после пинка Серого он очнулся на набережной со стесанной асфальтом кожей щеки.

Хозяева стояли в почтительном оцепенении. Робик тоже замер, но Матвей обнаружил на локте его поддерживающую руку.

– Почему? – прохрипел он сквозь спазматическое удушье.

– Родила девочку и умерла. Сердце было больное.

– Where the girl?[9] – спросил Робик по-английски.

Уловив знакомое слово, блатарь растянул губы в подобие скорбящей улыбки:

– Девчонка у Доры.

– Дора – сестра Марины, – пояснила женщина и с подозрением уставилась на Робика: – Он что, понимает по-русски? Зачем ему девчонка?

– У сестры, наверное, остались картины, – выговорил Матвей с усилием.

– Да, были, – нехотя обронила она.

– Где ее можно найти?

– На «курчатке» торгует.

– Рынок «Курчатовский», овощные ряды, место двадцать восемь, – подобострастно уточнил блатарь.

– Спасибо.

– Езжайте, езжайте. Продаст, ей деньги нужны.

– Alles gute[10].

…Прочь. Скорее прочь от матроны и ее тошнотворного выводка. Пока Матвей шел до машины пять напряженных шагов, в нем пружиной раскачивалась звериная сила, готовая раскрутиться и подбросить тело в обратном прыжке. Обрушиться на толстяка, на тощего урку – бить их, бить – бить, пока не наступит облегчение. Матвей не сомневался, что они обижали сестер, и в эту минуту ненавидел мерзавцев до сердечных конвульсий.

Взглянув на себя в зеркало заднего обзора, он обомлел: глаза были страшные, как у маньяка из фильма ужасов. Машина дала задний ход и, чуть не врубившись в забор, пустилась по тряской дороге почти на автопилоте.

– Давай я поведу, – вызвался Робик.

Матвей промолчал, бессильный перед концом света. Между вздохами умирали люди. Они умирают и рождаются на земле каждую секунду. Человечеству наплевать на чью-то смерть, а когда человек теряет любимого человека, ему наплевать на человечество.

Автомобиль подъехал к пустырю перед лесной зоной. С краю леса белели столбики кладбища. Пока Робик курил, выйдя из машины, Матвей взял из бардачка бутылку водки, выдернул пробку зубами и сделал длинный глоток. В ушах зашумело. Ослепительно белое солнце полыхало вокруг над дрожащей, как в пустыне от зноя, землей. Резко открыв дверь, Робик выхватил бутылку из рук, и Матвей уткнулся лбом в руль. Внутри невыносимо ныла пустота. Смерть выломала в груди ребро, о котором он долго не вспоминал, а теперь не мог понять, как жить без него. Хотелось врезаться головой в стекло – вышибить из себя если не дух, то память. Поблизости, чуя чье-то временное помешательство, кружили невидимые стервятники. Матвей придавил пальцем прикуриватель, задрал левый рукав свитера и прижал руку над кистью к раскаленной спирали. В ноздри ударила вонь паленых волос и горелого мяса. По телу полоснул палящий кнут, выбив слезы и зубовную дробь. Три отрезвляющие метки – жрите, стервятники, мне так легче. Мне так легче и несравненно лучше, чем вбивать боль кулаками в чужую плоть. Робик оглянулся. Закричал…

– Слабак! – кричал он и волок из кабины. Матвей не сумел разжать его руки и, обессилев, лег щекой к нему на плечо. Сам ты слабак. Только слабаки, привычные, казалось бы, к посторонней смерти в больничной палате и на операционном столе, расстраиваются при виде каких-то мелких ожогов. Не впадай в мое эмоциональное состояние, Робик, ты спасаешь людей, а я только что уничтожил в себе зверя.

Сквозь влажный туман плыли в синюю горизонталь облака. Тающая стрелка самолета указывала им путь к неведомой гавани. Матвей был благодарен другу, что не услышал от него оскорбляющих жалостью слов. Ничего, кроме тихого мата.

Только сели в машину, как запел телефон. Звонил папа. Дай Снегирям волю, они ходили бы за Матвеем по пятам и подстилали соломку всякий раз, когда жизнь вздумает дать ему под дых. Вот и в Робике встрепенулся охранный инстинкт.

– Хочешь, я поговорю?

– Спасибо, сам.

На метках вспучились пузыри. Кипящая боль пульсировала в руке. Матвей надеялся, что сможет говорить, не лязгая зубами.

– Матюша, ты где?

– Мы доехали.

– Будь осторожен на дорогах, сердце мое.

– Как твое сердце, пап?

– В норме. Хочу мяса – Костя посадил меня на овощную диету. Морковка, свеколка… У вас что?

– А у нас пахнет жареным мясом. – Матвей крепко прислонился виском к окну, усмиряя обуявший его постапокалиптический смех. Робик смачивал в кружке чайные пакетики, чтобы приложить их к ожогам.

– Шашлыки ели? – с завистью спросил папа.

– Жаль, недоставало специй…

– Не сыпь мне соль на рану!

Матвей захохотал. Папа обиделся:

– Чего ржешь?

– Прости, тут Робик анекдот смешной рассказал.

– Рассказывай, – потребовал он.

– Ну вот, сидят, значит, Абрам с Сарой…

Матвей не имел права зацикливаться на смерти, как бы ей ни хотелось. Рядом был его Ватсон, дома ждали Снегири. А еще в этом городе Матвея, может быть, ждала дочь.