…Ты безмятежную мне, моя жизнь, любовь предлагаешь – Чтобы взаимной она и бесконечной была. Боги, сделайте так, чтоб могла обещать она правду, Чтоб говорила со мною искренно и от души, Чтобы могли провести мы один навсегда неизменный Через всю нашу жизнь дружбы святой договор.

Уже пробыв дома несколько месяцев, мы однажды проходили мимо маленькой весенней festa[110] на улице, и я бросилась в объятия своего мужа, чтобы потанцевать с ним. Я подумала, что именно в танце мы сможем сбросить с себя хоть часть нашей грусти и втоптать ее в землю. Снег растаял, а вместе с ним могла уйти и наша скорбь, заявила я, ласково улыбаясь ему.

Но он застыл на месте столбом, а мне сказал, что не умеет танцевать, и я уставилась на него так, словно увидела привидение.

– Просто слушай музыку и двигайся в такт, – сказала я ему. – Это похоже на любовь. Ты ведь уже знаешь, как заниматься ею.

Благослови его Господь, мой любимый мужчина покраснел.

– У меня нет чувства ритма, родная. Кроме того, мне представляется неприличным касаться тебя вот так, на глазах у всех.

– Но ведь не танцевать – это большой грех, – сообщила я ему.

Он вопросительно взглянул на меня, и я рассказала ему притчу об английском священнике по имени Роберт, который служил мессу на Рождество в 1012 году. Люди его городка были преисполнены праздничного настроения и потому начали танцевать прямо на церковном дворе, за вратами церкви. Он призывал их остановиться, но чем жарче были его мольбы, тем веселее они танцевали. В конце концов этот Роберт сказал: «Если вы не можете перестать танцевать, так танцуйте же до упаду». И так оно и случилось. Люди протанцевали без остановки целый год, не чувствуя ни жары, ни холода, ни потребности во сне. Земля у них под ногами раздалась, и скоро они уже танцевали в яме. Брат одной девушки взял ее за руку, чтобы остановить: рука ее осталась у него в руке, а она даже не сбилась с шага, продолжая танцевать. Кончилось тем, что призвали епископа, и он дал танцорам освобождение от грехов. Только тогда они остановились. Некоторые умерли прямо на месте. Остальные проспали три дня подряд, а проснувшись, ощутили себя освеженными и счастливыми, как никогда…

– Хорошо, хорошо, – засмеялся мой муж. – Твоя притча покорила меня. Давай танцевать.

И он начал двигаться, как игрушка, у которой заржавели шарниры и сочленения. Я не смогла удержаться от смеха, и он остановился, устыдившись и покраснев, словно майская роза.

Вот тогда я и наняла для него учителя танцев. Вскоре музыка проникла ему в кровь и стала дергать его за руки и за ноги так, как требовалось. Теперь он умеет танцевать шесть наших танцев. Он говорит, что этого довольно. Он говорит, что не претендует на то, чтобы его принимали за венецианца.

Он очень сильно устает. Быстрые книги хороши и легки для тела, но тяжелы для души. В старые времена книги создавались писцами на заказ. Один заказ, один писец, одна книга.

Но, когда мой муж печатает их, ему приходится платить еще сорока мужчинам. По причинам, которые я не могу уразуметь, – муж говорит, что это как-то связано с экономией, – он печатает сразу восемь раз по двадцать книг, и кто знает, кто их купит? Это искушение подобно тем, что описаны в Библии. Из‑за того, что у него есть люди, есть бумага и есть скорость, его одолевает искушение каждый день печатать больше. И тогда быстрые книги накапливаются медленно уменьшающимися кучами.

Есть и еще одна проблема – вельможи. Такие, как Николо Малипьеро и Доменико Цорци. И Альвизе Капелло. Они приходят в stamperia с широкими улыбками, всякий раз заказывая для себя высокую стопку книг. «Я пришлю слугу с тележкой», – говорят они и уходят в шуршании своих красных мантий. Но вот платят ли они? Далеко не всегда. Они полагают, будто довольно и того, что они дают свое благородное благословение, порождая новый обычай, и что их видят на работе моего мужа. Но это не так. Это нечестно, но трогать вельмож мы не можем.

А еще они проявляют свою власть исподволь, что намного больнее и оскорбительнее, чем простая неуплата. Они дают моему мужу понять, что он должен печатать то, что нравится им, иначе есть множество способов сделать его быстрые книги горькими: исчезнет бумага, потому что они владеют ею; не родится новый обычай, потому что мы вынуждены полагаться на них; не будет оказана помощь в решении вопросов, которые следует улаживать, не только в бизнесе, но и в жизни двух наших семей.

Еще меньше мой муж любит представителей нашего собственного класса, которые тоже приходят к нему. Они думают, что книги у них в комнатах – это как жемчуга на шеях у их жен, признак состоятельности, который поможет им подняться на самую вершину. Они покупают книги, которые даже не собираются читать. Да, конечно, они платят за них звонкой монетой, которая звучит для нас радостным колокольным звоном, и они предпочитают платить золотом, а не обещаниями, потому что им нравится его блеск. Но мой муж грустит оттого, что они не читают эти книги, в которые было вложено так много сил и заботы. С таким же успехом они могут покупать поддельные античные бюсты из Рима, эти люди, и оставить его в покое. Потому что после общения с ними у него остается чувство грязной сделки.

Когда он приходит домой, я не тороплюсь с любопытством расспрашивать его о работе, потому что, рассказывая о своих проблемах, он станет переживать их заново. Я надеюсь, что мое полное невежество относительно его делового предприятия станет для него глотком свежего воздуха. Кроме того, раз я не знаю всего, это означает, что я всегда на его стороне в любом вопросе, потому что другая мне попросту неизвестна. Нет, в эту часть его жизни я не лезу. Когда он приходит домой, я опускаюсь на колени, чтобы развязать ему шнурки на башмаках, и при свете восковой свечи целую ему пальцы.

Разумеется, я во всем поддерживаю своего мужа, но и у меня есть свой секрет. Вот он: мне нравятся разговоры, а не книги. Мне нравится слушать чей-либо голос. Слова на странице? Для меня они похожи на запах розы, но сам цветок я не вижу. Вы оглядываетесь по сторонам в поисках розы, а ее нигде нет.

Это литература, думаю я. И что? Ради нее он работает на износ? У людей, которые любят по-настоящему, нет времени для того, чтобы писать стихи о любви. Они их и не пишут! Они постоянно занимаются любовью, а книга лежит закрытой под кроватью, в ожидании печальных времен, когда любовь уйдет. Какая жена предпочтет иметь ночью в руках книгу вместо мужа? Я тоскую о его глазах, а не о маленьких черных царапинах на сухой бумаге.

Поэт не может быть любовником! Как только его станут называть поэтом, с таким же успехом его можно назвать и деловым человеком. Он делает слова на заказ, потому что от него ожидают именно этого.

Поэты – глупцы. И влюбленным они не нужны.

Их не интересует красиво выстроенная фраза или длинное выразительное слово. Их интересует только предмет их любви. Для них он становится и воздухом, и светом. Они живут им, упиваются им, читают его лицо. И больше им ничего не нужно. Да они и не хотят большего.

Однако душа моя разрывается на части, потому что я бы сделала исключение для этого Катулла.

По двум причинам.

Первая заключается в том, что он – единственный из всех поэтов, каких я знаю, кто говорит правду о любви, и она оживает в его поэмах. Я помню, какое действие оказали они на меня, когда муж читал мне вслух его поэмы в постели. Поэтому я думаю, что он может помочь тем, кто еще не умеет любить, тем несчастным, что таятся в темноте какой-нибудь неуклюжей страсти, не зная, как выразить ее.

А вторая причина состоит в том, что он, пожалуй, может спасти нас. Полагаю, если его напечатать, Катулл будет продаваться. Не из‑за высокой поэзии или искусства, а потому, что он вызовет скандал и поднимет шум, который принесет продажи. Цорци и Малипьеро потратят на его книгу деньги так же, как тратят их на своих куртизанок: пригоршнями дукатов.

Если пойдут продажи, то stamperia выживет и мой муж сможет остаться в Венеции. А без Катулла я в этом не уверена.

* * *

Доменико и Сосия обычно встречались у него в библиотеке. Он был человеком ритуальных удовольствий и с самого начала установил строгий порядок их свиданий.

Сосия должна была войти в дом через боковой вход для слуг, воспользовавшись собственным ключом, после чего по внутренней галерее подняться в роскошную, сплошь заставленную книгами комнату. (Она знала, что такая библиотека, как у Доменико, стоит огромных денег. Задрапировать стены соболями и то было бы дешевле.)

Она должна была надеть розовые жемчуга и простое платье, чтобы его можно было снять, приложив минимум усилий. Под ним ничего быть не должно, за исключением шелковой нижней рубашки, которую он ей подарил. Перед каждым свиданием ее следовало выгладить заново.

Когда она приходила, Доменико всегда читал, сидя за столом. Хотя и полностью отдавая себе отчет в ее присутствии (еще бы, примерно за час до ее прихода его начинала бить дрожь предвкушения), он делал вид, что не замечает ее, и продолжал переворачивать страницы, обычно еще целых две, прежде чем поднимал голову и смотрел на нее.

Сосия терпеливо наблюдала за ним. Ей нравилось смотреть на то, как Доменико читает, наслаждаясь каждым словом, словно засахаренным фруктом. Бруно к каждой книге подходил так, будто разжимал кулачок ребенка, боясь сделать ему больно, что изрядно раздражало ее. Фелис, как с неизменным удовольствием вспоминала она, переворачивал страницы, словно птичка, которая прихорашивается, глядя на свое отражение.

Наконец, Доменико смотрел на нее и, вознагражденный улыбкой на ее лице, поднимался из‑за стола и быстро подходил к Сосии. Затем он начинал медленно раздевать ее, сворачивая каждый предмет одежды с аккуратностью экономки и укладывая их по отдельности на полку.

Когда она оставалась обнаженной, он поднимал ее на руки и переносил на огромное кресло, выстеленное бархатными подушечками. Он пристраивал ее на коленях таким образом, что она располагалась животом к нему, раскинув руки и ноги в стороны. Лежать она должна была обмякнув, словно лишилась чувств. А он просиживал вот так, в точности повторяя позу pieta[111] Беллини, еще целых полчаса. Сосия закрывала глаза и расслаблялась, притворяясь умершим Христом, а Доменико не сводил с нее глаз, словно Дева Мария. Иногда кончики его пальцев начинали подергиваться, но он старательно сохранял ту же физическую неподвижность, что и Сосия.

Затем легким, почти незаметным движением он поднимал руку и начинал поглаживать низ живота Сосии. При этом ей не разрешалось шевелиться или хотя бы стонать. Доменико гладил ее каждым пальцем по отдельности, и они скользили по ее бедрам, словно осторожные паучки. Сначала один, а за ним и второй палец отрывались от ее кожи, и в конце концов он поглаживал ее лишь кончиком безымянного пальца, выводя на ее теле крошечные круги.

В конце концов Доменико не мог более сдерживаться и вставал, чтобы перенести ее на стол. Он всегда с неудовольствием отмечал, что в этот момент она пробуждалась от транса, чтобы посмотреть, какие книги на нем разложены. Иногда она даже брала одну из них в руки и подкладывала ее себе под бедра. Он не мог не заметить, что это неизменно оказывалась та, что была переписана Фелисом Феличиано.

Уходила она быстро, не задерживаясь для того, чтобы обменяться милыми глупостями или хотя бы попрощаться, в молчании протягивая руку за своими дукатами. Доменико нравилось думать, что таким образом она выражает признание его положения и важности его личного времени. Но иногда ее поспешность казалась ему неуместной и бестактной, словно она торопилась куда-то еще, в более приятное место.

* * *

В студии Джованни Беллини на разложенном диване Фелис Феличиано начертал букву S на левой ягодице Сосии. В отличие от грубого шрама у нее на спине, при виде которого он всегда презрительно морщил нос, его буква «S» выглядела безупречной. Левый нижний выносной элемент был строен и хрупок, правый же, наоборот, толст и гладок. Бережными касаниями он добавил засечки. А Сосия продолжала безмятежно спать, лежа на боку, сведя обе руки вместе. «Если бы она сидела в таком положении, то это было бы похоже на исповедь», – подумал он, и подобное сравнение ему понравилось. Сам он не испытывал особого почтения к религии, но в молодой женщине эта черта казалась ему привлекательной. Даже Сосия, думал он, была наделена некоей бессознательной добродетельностью, которая становилась заметна только тогда, когда она переставала тщательно следить за своим поведением.

Фелис сказал: «S значит Сосия», – и стал любоваться своей элегантной рукой, в которой между указательным и средним пальцами была зажата кисть из беличьего меха. Затем он перевел взгляд на высокое студийное зеркало, чтобы увидеть, какое зрелище они с Сосией являют: его собственный безупречный профиль, блестящие густые волосы, атлетический разворот плеч и позади него – обнаженное тело Сосии, желтовато-розовое в пламени свечей, за исключением того места, где красовалась отметина, нанесенная зелеными чернилами.

Он принялся цитировать вслух выдержку из собственного руководства по каллиграфии: «…чтобы изобразить букву S, нарисуйте два круга, один над другим, и практикуйтесь в этом до тех пор, пока верхние и нижние полукружья не станут на одну десятую толще боковых. Нижняя оконечность должна получиться длиннее и толще верхней, и тогда буква будет выглядеть красиво».

Фелис потратил годы жизни, соскребая мох с надгробных плит на кладбищах вокруг Вероны. С помощью измерительных инструментов он записывал все пространственные взаимоотношения между засечкой и нижним выносным элементом. На каждой странице его знаменитой азбуки правописания красовалась одна буква, сделанная сепией, окруженная тонкой сеткой геометрических линий, словно строительными лесами, посредством которых Фелис с математической точностью доказал чистоту каждой латинской литеры и вывел свою неопровержимую формулу ее воссоздания в современном мире.

В верхнем и нижнем полукружьях S он изобразил две маленькие буковки О.

Ягодицы Сосии смотрелись просто великолепно, украшенные безупречными по форме (следствие многолетней практики!) кружками зеленых чернил, похожими на зрачки змей. Но она продолжала мирно спать, лишь изредка шумно вздыхая.

«Она не способна ничего делать мягко и нежно, даже спать, – подумал Фелис и нахмурился. – Для чего еще нужны женщины, если не для нежности и деликатности?» Для более грубых удовольствий существуют мужчины.

Фелис продолжал: «…чтобы получить зеленые чернила, в марте и апреле месяце сорвите цветки ириса и измельчите три поникших листочка, чтобы они пустили сок. Добавьте квасцы. Намочите в образовавшемся растворе лоскут материи и оставьте его сохнуть. Когда же вам захочется извлечь из него зеленый цвет, возьмите раковину моллюска, немного щелока и взбитого яичного белка, вновь смочите раствором лоскут и хорошенько выжмите его. Получатся искомые зеленые чернила. После этого ими можно писать, и на бумаге они будут выглядеть очень хорошо».

Зеленые круги превосходно выглядели и на Сосии, высыхая маленькими чешуйками. Вот она пошевелилась и потянулась, отчего зеленые буквы сначала раздались, а потом сморщились. Но глаза ее по-прежнему были закрыты, а язык лениво касался верхней губы. Затем она перевернулась на живот, открыла глаза, выгнула шею, глядя на свои разрисованные ягодицы, и рассмеялась. «Слишком много зубов для идеальной красоты», – подумал Фелис. Она потянулась к Фелису, пытаясь поцеловать ему руку, но он отмахнулся от нее кисточкой.

Потому что увидел, как, потянувшись, она испортила его безупречные круги.

В зеркале отразилась произошедшая с его чертами перемена; расслабленное удовольствие, с которым он совсем еще недавно смотрел на Сосию, исчезло с его лица.

– Сосия, – сказал Фелис, – буквы испортились. – Тон его голоса оставался добродушным, но изрядно похолодел. – По мою душу явился демон Титивиллус[112]. Ты превратила мою надпись в casino![113] – И он постучал по растекшимся буквам кончиком кисточки, причем совсем не ласково. – Гласная растеклась, а согласная, наоборот, сморщилась.

Сосия, остро сознавая собственную наготу и прикосновение его кисточки, взглянула на него с таким выражением, какого никто из ее любовников никогда не видел у нее на лице. Мысль о том, что она вызвала неудовольствие Фелиса, причинила ей физическую боль. Она попыталась рассмешить его, чтобы вернуть ему хорошее настроение. Иногда ей это удавалось, особенно если получалось сосредоточиться на своем дыхании. В противном случае в его присутствии у нее перехватывало горло, и ей оставалось лишь судорожно раскрывать рот в попытке протолкнуть в легкие хотя бы глоток воздуха, словно рыбе, вытащенной из глубины на берег.

– Фелис, я думаю, все вышло просто отлично. Зато теперь я могу видеть задницей. Ты ведь пририсовал ей глаза? Я буду видеть, кто подходит ко мне сзади, если в пылу момента вдруг забуду об этом. Бруно говорит, что хотел бы стать небом, чтобы смотреть на меня глазами звезд. Ему стоит взглянуть на это.

Она рассмеялась мелким, дробным смехом и потянулась к уху Фелиса.

Он оттолкнул ее руку со словами:

– Это Платон первым возжелал стать небом, на несколько лет раньше Бруно, чтобы смотреть сверху на женщину, которую любил.

Сосия презрительно скривилась.

– Вот, значит, чем занимаются все эти редакторы, верно? Воруют у прошлого. Потому что сами не могу создать ничего нового.

– Ты слишком строга к Бруно. Видишь ли, теперь, когда мы вплотную занялись античными рукописями, наше восприятие действительности несколько затуманилось. Мы уже не понимаем, когда создаем сами, воздаем должное или же подражаем. Именно поэтому каждая блестящая эпиграмма кажется украденной у прошлого, хотя она может быть свежей, как утренняя роса. И наоборот – слова, которые выглядят так, словно только что вышли из шрифтолитейного цеха мозга, зачастую бывают воплощением смутных воспоминаний, которые забывают соотнести себя с реальным их источником. Я пришел к заключению, что каждое слово, которые мы читаем, застревает в нашем мозгу, подобно крупинкам овса в горшке, нравится нам это или нет.

Сосия уже открыла было рот, чтобы ответить, но Фелис выставил перед собой руку, призывая ее к молчанию.

Его всегда поражало, что с Сосией можно разговаривать как с самим собой и даже подружиться с ней, – ее словарный запас казался ему чрезвычайно богатым. Забыть о том, что она чужестранка, было очень легко. Ее акцент лишь подчеркивал остроту слов. Будь Сосия мужчиной, да еще венецианцем, она могла бы пойти очень далеко! Но она была женщиной из чужой страны, да еще и человеком, напомнил он себе, который причиняет боль другим с такой же легкостью, с какой остальные люди дышат. А при сложившемся порядке вещей это означало, что когда она утратит свою привлекательность, то вместе с нею потеряет и власть, и этого момента будет с нетерпением ждать тот, кто жаждет отомстить ей. Это был лишь вопрос времени. Но, пока этого не случилось, с ней интересно было поспорить. Разговор с ней расширял пределы его воображения.

Он зевнул и поднялся, запахнувшись в занавеску. Потом сел спиной к Сосии и окинул взглядом студию, рассматривая работы Беллини. Не оборачиваясь, Фелис бросил женщине:

– Сосия, тебе пора вставать и идти домой, или к Бруно, или куда-нибудь еще.

Сосия повернулась на бок и приподнялась на локте, глядя на плечи Фелиса.

– Как насчет тебя – скажи-ка мне, что ты чувствуешь, когда спишь с женщиной, которую любит твой друг?

Фелис повернулся к ней и ласково улыбнулся.

– Я чувствую сожаление. Тропинка к наслаждению неизбежно усыпана камешками мерзости и уродства.

– Маленькое, крошечное чувство. – Сосия сложила большой и указательный пальцы колечком, так что подушечки их почти соприкасались, показывая, насколько оно мелкое. – А мне казалось, что мужчины ненавидят лгать друг другу; от этого они чувствуют себя обесчещенными и дешевыми. Лгать женщине при этом дозволяется: это всего лишь вынужденная необходимость. Но, обманывая своего друга-мужчину, ты нарушаешь неписаный кодекс чести. Знаешь, я думаю, что тебе самому может быть очень больно от того, как бы это подействовало на Бруно, знай он об этом.

– Очень умно, Сосия.

– Так что же ты чувствуешь к Бруно?

– А почему я должен отвечать тебе? Разве тебе не все равно? Или ты любопытствуешь, чтобы просто убить время в ожидании, пока я вновь не смогу доставить тебе физическое наслаждение?

– И как скоро это случится?

У каждого свой рай. Для Сосии это был огонь желания в глазах Фелиса.

– А что ты испытываешь к Рабино? – поинтересовался Фелис, пропустив мимо ушей ее вопрос. – Если, конечно, чувствуешь хоть что-нибудь. Только без подробностей, пожалуйста.

Он поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате.

«Значит, он ждет, пока я уйду, – подумала Сосия. – Как же заставить его позволить мне остаться?»

– Я ненавижу его. Ненавижу его улыбку. Он слаб. Я ненавижу то, что он принимает во мне. Я ненавижу его узкие мальчишеские бедра. Мне продолжать?

– Нет, довольно. Это обычный перечень любой жены.

Она смотрела ему не в лицо, а на ноги. Всякий раз, когда они переступали с места на место, она надеялась, что это было свидетельством того, что он вновь захотел ее. Она всегда думала, что ее привлекают крупные мужчины и, лишь оказавшись в объятиях Фелиса, поняла, как заблуждалась: руки его соединялись с плечами в нужном месте, а грудь предоставляла как раз такой уклон, какой требовался, чтобы прижаться к ней щекой. Как только она уяснила себе столь простую вещь, все остальные мужчины стали казаться ей неуклюжими и нескладными.

Он не видел, как ее лицо исказила гримаса. Он не замечал того, что она неотступно следит за ним.

В студии Беллини было душно. Его последняя по счету «Мадонна» влажно поблескивала на мольберте. В такой сырости она высохнет нескоро. Фелис остановился перед ней, обнаженный, поглаживая подбородок, а потом склонился над ней, рассматривая мельчайшие подробности.

– Я очень люблю эту картину, – просто сказал он. – Она лучше живой женщины.

Сосия поинтересовалась у него, не заглянет ли он в таверну близ Доганы и не выпьет ли с ней красного вина среди виноградных лоз под звездным небом.

– Зачем? – только и спросил он в ответ.