Открыв саквояж Дэниэла Роулингса, я уставилась на выложенные рядами пузырьки: зеленые и коричневые с лекарственными травами, золотистые с настойками… Здесь не было нужного мне средства.
Я сняла ткань, прикрывавшую верхний отсек с хирургическими инструментами, и, чувствуя во рту холодный металлический привкус, подняла скальпель с изогнутой ручкой. Прекрасное лезвие, острое и надежное, удобно лежащее в руке и – я покачала его на кончике вытянутого пальца – отлично сбалансированное.
Я опустила скальпель и взяла со стола длинный толстый корень, на котором болтались остатки листьев, вялые и желтые. Корень был всего один. За последние две недели я обыскала чуть ли не весь лес… увы, осень близилась к концу, и я не могла распознать нужные мне растения по одним лишь пожухлым стеблям. И этот-то корень я нашла чудом – в укромном уголке, где с него еще не осыпались характерные ягодки. Синий кохош, это несомненно он.
Вот только одного корня мне мало…
Европейских трав под рукой тоже не было: ни черемицы, ни полыни. Хотя полынь, возможно, удастся раздобыть, на ней ведь настаивают абсент…
– Кто бы мог делать абсент на окраине Северной Каролины? – задумалась я вслух, поигрывая скальпелем.
– Насколько я знаю, никто.
Я вздрогнула, и лезвие вонзилось в подушечку большого пальца. На стол брызнула кровь, и я торопливо завернула раненую руку в передник.
– Боже, саксоночка! Ты как?! Я не хотел тебя напугать.
Ранка пока еще не болела, но от неожиданнрости я закусила губу. Не на шутку встревоженный, Джейми взял меня за руку, чтобы взглянуть на порез. Тут же хлынула кровь, и он поспешно вернул ткань на место.
– Все нормально, просто царапина. Ты откуда взялся? Я думала, ты еще на винокурне.
Отчего-то закружилась голова.
– Я и был там. Сусло пока что не готово для перегонки. Саксоночка, кровь хлещет, как из резаной свиньи. Ты точно в порядке?
Кровь и впрямь текла очень сильно; весь стол усеивали брызги, угол передника напитался влагой.
– Да. Наверное, сосуд задела. Ничего страшного, это не артерия. Надо поднять выше. Поможешь?
Здоровой рукой я нащупала за спиной завязки передника. Джейми одним рывком сдернул его с меня, замотал пострадавшую кисть и поднял ее над моей головой.
– А что это ты тут делаешь? – поинтересовался он, глядя на скальпель, валявшийся возле кривого кохоша.
– А… Хотела корень нарезать, – отмахнулась я.
Джейми внимательно посмотрел на меня, потом на буфет, где лежал мой ножик для овощей, и выразительно поднял брови.
– Да ну? А я думал, ты этими штуками, – он кивнул на открытый ящик со скальпелями, – только людей кромсаешь.
Я непроизвольно дернулась, и Джейми крепче сжал пострадавший палец. Я зашипела от боли. Он ослабил хватку, при этом наградив меня хмурым взглядом.
– Саксоночка, ты какого черта тут затеяла? У тебя такое лицо, будто ты кого-то прирезала, а я застукал тебя над трупом.
У меня онемели губы. Я высвободилась и села, прижимая раненую руку к груди.
– Я… никак не могла решить, – неохотно призналась я. Не стоит ему врать, он все равно рано или поздно узнает правду.
– Что решить?
– Что делать с Бри. Надо выбрать самый безопасный способ.
– Для чего?
Он посмотрел на открытый медицинский саквояж, затем на скальпель, – и в его глазах вспыхнуло осознание.
– Ты собираешься…
– Если она сама захочет. – Я потрогала лезвие, залитое моей кровью. – Либо это, либо травы. Травы опаснее – могут начаться судороги, кровотечение… Впрочем, это не важно, у меня все равно их нет.
– Клэр… ты раньше этим занималась?
Подняв голову, я увидела на лице Джейми странное выражение, которого никогда не замечала прежде. В его глазах плескался ужас. Я положила руки на стол, чтобы скрыть их дрожь. С голосом, правда, ничего сделать не смогла.
– А если да – что тогда?
Он глядел на меня секунду-другую, потом опустился на скамью напротив, медленно, словно боялся что-нибудь сломать.
– Не делала, – тихо сказал он.
– Не делала, – подтвердила я. – Никогда.
Он расслабился и взял меня за безжизненно слабую руку.
– Я знал, что ты никого не можешь убить.
– Могу. Уже убивала, – прошептала я, глядя на столешницу. – Я убила своего пациента, ты же помнишь про Грэхема Мензеса.
Помолчав немного, он большим пальцем погладил мою ладонь.
– Думаю, это другое. Помочь умирающему, исполнить его последнюю волю… как по мне, это сострадание, а не убийство. И, наверное, даже долг.
– Долг?!
– Помнишь Фалкирк-Хилл и ту ночь, когда Руперт умер в часовне?
Я кивнула. Не смогла бы забыть даже при всем желании: темный холод тесной церквушки, завывание волынок и выстрелы; тяжелый запах мужского пота, оторопелое молчание и Руперт, захлебывающийся кровью на полу у моих ног. Он попросил Дугала Маккензи, своего друга и вождя, ускорить его кончину… И Дугал это сделал.
– Я думаю, в этом тоже долг врача, – мягко сказал Джейми. – Тебе не всегда удается исцелять раны – но ты можешь избавить человека от страданий… Как и клялась.
– Да… Клялась. Для меня это не просто клятва врача. Джейми, Бри моя дочь! Неужели ты считаешь, что я не обдумала все тысячу раз? Что не представляю, какой это риск? Джейми, я ведь могу ее убить!
Я выпутала из передника раненый палец.
– Вот взгляни, кровь не должна идти так сильно, порез не такой уж глубокий. Но я нечаянно задела сосуд! И с Бри может случиться то же самое. Джейми, тогда я не смогу ничего сделать! Она истечет кровью у меня на руках, а я буду беспомощно стоять рядом!
– Как же ты можешь вообще об этом думать?!
Глаза у него потемнели от злости. Джейми отказывался меня понимать.
Я судорожно вздохнула. Мне никак его не убедить, совсем никак.
– Потому что я знаю и другое, – тихо сказала я, опуская взгляд. – Я знаю, каково это – носить ребенка. Когда тело, и разум, и душа вдруг начинают меняться против воли. Когда ты вырван из привычной обстановки и лишен малейшего выбора. Я знаю, каково это, слышишь? Знаю!
Я сжала раненую руку в кулак.
– А ты, видит бог, знаешь и другое: что значит подвергнуться насилию. Хочешь сказать, если бы я могла вырезать из тебя воспоминания об Уэнтворте, ты бы не согласился? Наплевав на всякий риск?! Джейми, это ребенок от насильника!
– Да, я помню… – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Однако… Я понятия не имею, кто его отец, но, Клэр, у этого ребенка есть дед! Это дитя моей крови!
– Твоей крови? – эхом повторила я. – Ты так сильно хочешь внука, что готов пожертвовать дочерью?
– Пожертвовать, значит? Неужто это я задумал хладнокровное убийство?
– В «Обители ангелов» тебя акушерки не смущали; ты даже жалел тех женщин, которые обращались к ним за помощью.
– Тем женщинам не оставалось другого выбора. – Джейми вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Их некому было защитить, они не смогли бы прокормить ребенка. Что еще им оставалась, этим бедняжкам? Брианна другая! Я не допущу, чтобы она голодала и мерзла, не позволю обидеть ее или ребенка, никогда!
– Дело вовсе не в этом! Если она родит здесь, то не сможет вернуться, – выдавила я. – Она не сможет, это ее убьет…
– И ты решила прикончить ее сама?!
Я пошатнулась, словно от удара.
– Просто ты хочешь, чтобы она осталась! – мстительно огрызнулась я. – Тебе плевать, что там у нее была своя жизнь. Если она останется – а еще лучше, родит тебе внука! – ты будешь просто счастлив, а до нее тебе дела нет!
Теперь уже вздрогнул он – и все же посмотрел мне прямо в глаза.
– Нет, есть. И ты не имеешь права ее заставлять…
– Что значит заставлять? – К щекам прилила горячая кровь. – Ради всего святого, ты думаешь, я хочу это сделать? Нет! Но черт возьми, у нее должен быть выбор!
Руки тряслись, поэтому их пришлось сложить вместе. Передник упал на пол, весь заляпанный кровью, как тряпки в полевом госпитале… напоминая о том, как ужасно мало у меня хирургического опыта.
Джейми испытующе жег меня взглядом. Похоже, сомнения мучили его не меньше моего. Он и впрямь переживал за Бри – и все же мои слова были правдой, и мы оба это знали. Прожив полжизни в одиночестве, ни разу не держав на руках собственного ребенка, он ничего не желал так отчаянно, как иметь дитя своей крови.
Однако остановить меня он не мог – и прекрасно это понимал. Джейми не привык ощущать себя беспомощным, и это чувство ему не нравилось. Он подошел к буфету и уперся в него кулаками.
Еще никогда я не была так опустошена, не нуждалась в его поддержке. Неужели он не понимает, что одна мысль о предстоящей операции наводит на меня ужас? Мне придется куда хуже него, потому что моя рука будет держать скальпель.
Я подошла сзади. Он не шелохнулся, и я легонько погладила его по плечам, слегка утешаясь хотя бы тем, что он рядом со мной, такой сильный и уверенный в себе.
– Джейми… – От пальцев на рубашке остались красные мазки. – Все будет хорошо. Поверь мне.
Наверное, я убеждала саму себя.
Джейми не двигался, и я обняла его за талию и прильнула щекой к твердой спине. Мне хотелось, чтобы он повернулся и тоже меня обнял, заверил, что все обязательно наладится… или по крайней мере, он не станет потом ни в чем меня обвинять.
Джейми и впрямь повернулся – чтобы оттолкнуть.
– Ты такого высокого мнения о себе, да?
– О чем ты?..
Он схватил меня за запястья и прижал к стене. Пальцы защекотала струйка крови из вновь открывшейся ранки.
– Думаешь, тебе одной решать – жить ему или умереть?
Джейми так крепко стискивал мне руки, что трещали кости, и я заерзала, пытаясь высвободиться.
– Не мне. Решать Брианне. И если она захочет – да, я это сделаю! И ты бы на моем месте сделал!
Я закрыла глаза, отгоняя страх. Джейми, конечно же, меня не тронет… Это же Джейми!
А ведь он и впрямь может мне помешать – если сломает руку…
Он медленно опустил голову и прижался ко мне лбом, тихонько позвав:
– Клэр, посмотри на меня.
Его глаза были совсем рядом, я различала крошечные золотистые искорки в середине радужки, окруженной черным кольцом.
– Не надо… – чуть слышно прошептал он, отпуская меня, – чтобы тут же развернуться и выйти из дома.
Я медленно сползла по стене и уселась на полу в ворохе юбок, чувствуя, как пульсирует порез в такт сердцу.
Ссора с Джейми здорово выбила меня из равновесия, поэтому я накинула плащ и отправилась бродить по горному склону, избегая тропинки, ведущей к хижине Фергуса и главной дороге. Упаси боже сейчас с кем-нибудь встретиться…
Было холодно и пасмурно, моросил дождь, без труда просачивающийся в переплетение полуголых веток. Висел густой туман; а если чуть похолодает, пойдет снег. Не сегодня, так завтра или через неделю… Скоро Фрейзер-Ридж будет полностью отрезан от долины.
Может, лучше отослать Брианну в Кросс-Крик? Решит она оставить ребенка или нет, там ей в любом случае будет безопаснее.
Я ковыряла носком ботинка слежавшиеся мокрые листья. Нет. Если цивилизация и имеет некоторые преимущества перед глушью, то не в этом случае. В Кросс-Крике никто не сумеет помочь Брианне, скорее уж наоборот: тамошние костоправы почти наверняка отправят ее на тот свет.
Что бы она ни решила, Брианна останется здесь, со мной. Я просунула окоченевшие руки под плащ и потерла их друг о друга, пытаясь согреть и вновь обрести гибкость пальцев, которая придавала мне уверенности в себе.
«Не надо», – сказал Джейми. Что не надо? Говорить Брианне? Делать то, о чем она попросит?
Клянусь Аполлоном врачом… не вручать никакой женщине абортивного средства… не делать сечения у страдающих… Однако Гиппократ не был ни хирургом, ни женщиной. Нет, к операции меня вынуждала не древняя клятва, а кровные узы, связующие мать и дитя.
Прежде я никогда не делала аборты, зато мне доводилось устранять их последствия. Если ко мне обращались с такой просьбой, я направляла пациентку к своим коллегам, хотя вовсе не была ярой противницей абортов, потому что слишком много видела женщин, которых рождение нежеланного ребенка лишало жизни как в прямом, так и переносном смысле. Если это и убийство – а это оно и есть, – то оправданное.
И в то же время я никак не могла решиться. Благодаря хирургическому опыту я чутко ощущала живую плоть – в том числе и комочек клеток в утробе матери. Положив руку на живот беременной женщины, я могла услышать биение второго сердца, проследить пальцами очертания конечностей и головы, внутренним взором увидеть змеиный завиток пуповины, в которой циркулирует кровь.
Разве можно уничтожить эту жизнь? Я никогда и не думала, что мне придется… до сегодняшнего дня, когда зашла речь об убийстве моей собственной плоти и крови.
Все ли у меня есть для операции? Доктор Роулингс, судя по всему, подобными процедурами не занимался, у него не было ни гинекологической кюретки для выскабливания матки, ни стержней для расширения шейки… Впрочем, я справлюсь. Возьму затупленные спицы из слоновой кости и вон тот скальпель, его острое лезвие можно изогнуть и хорошенько отшлифовать для более тонкой смертоносной работы…
Когда? Как можно скорее. Бринна на третьем месяце, затягивать нельзя. К тому же я не смогу находиться в одной комнате с Джейми, пока вопрос не решен, потому что буду чувствовать его боль, которая только усугубит мои собственные переживания.
Брианны не было, они с Лиззи ушли к Фергусу. Лиззи останется там, поможет Марсали, которая разрывается между винокурней, малышом Жерменом и фермой, потому что от Фергуса с одной рукой толку мало. Ужасная нагрузка пала на восемнадцатилетнюю девушку, но она справлялась, причем с невероятным упорством и изяществом. Лиззи, по крайней мере, займется домашней работой и отвлечет маленького негодника, чтобы его мать немного перевела дух.
К ужину Брианна вернется. Иэна сейчас нет, он со своим псом ушел на охоту. Джейми… в общем, его тоже какое-то время не будет. Мы с ней останемся одни.
Вот только… уместно ли задавать такой вопрос в момент, когда перед глазами Брианны все еще стоит ангельское личико Жермена? С другой стороны, общение с двухлетним разбойником наглядно продемонстрирует ей все сложности грядущего материнства.
Надо же, оказывается, я еще не полностью утратила чувство юмора… Слегка приободрившись, я поглубже запахнула плащ, потому что ветер усиливался, и принялась спускаться. В конюшне стояла лошадь Брианны. Значит, она уже здесь. Желудок скрутило – но я все равно зашагала к дому, чтобы предложить своей дочери выбор.
– Я и сама об этом думала, – призналась та. – Как только поняла.
– Операция предстоит непростая. Это будет опасно… и очень больно. У меня даже опиума нет, только виски. Но если ты хочешь, я все сделаю.
Я с трудом удерживала себя на месте, пока Брианна, сложив за спиной руки, мерила комнату шагами.
– Придется резать, – говорила я, не в силах молчать. – Нужных трав у меня нет, к тому же они не всегда помогают. Операция… надежнее.
Я выложила скальпель на стол – пусть Брианна четко представляет, что именно я предлагаю. Она кивнула – однако вышагивать не перестала. Ей, как и Джейми, лучше думалось на ходу.
По спине сбежала струйка пота, и я вздрогнула. В очаге жарко пылал огонь, но застывшие пальцы не собирались оттаивать. Боже, что, если она решится – а я чисто физически не смогу удержать скальпель?! Руки затряслись от напряжения.
Она наконец остановилась, чтобы взглянуть на меня из-под темно-рыжих бровей.
– А ты бы как поступила? На моем месте?
– Я?..
– Ты как-то призналась, что ненавидела меня до рождения. Что бы ты сделала, будь у тебя выбор?..
– Господи, нет! – в ужасе выпалила я. – Ни за что! Это…
Я сцепила трясущиеся руки и повторила, вкладывая все чувства, что только могла:
– Нет! Ни в коем случае. Я тебя не ненавидела.
– Ты сама так говорила. Когда рассказывала об отце.
Я закрыла лицо руками. Да, я и в самом деле это сказала. Вот идиотка!..
– Это было ужасное время. Настоящий кошмар. Шла война, мы голодали, весь мир трещал по швам. – Как трещит сейчас мир Брианны? – Мы думали, что надежды больше нет, мне пришлось бросить Джейми – и все остальное просто утратило для меня смысл. Но между нами с тобой есть одна разница…
– Какая?
– Меня не насиловали, – тихо сказала я, заглядывая ей в глаза. – Я любила твоего отца.
Слегка побледнев, она кивнула.
– Верно. Но это вполне может быть ребенок Роджера. Ты ведь так говорила?
– Да. Может. Тебе этого хватит?
Она положила руку на живот.
– Да. Хватит. Для меня он уже живой. – Брианна вдруг смущенно замолкла. – Не знаю, как объяснить… Через пару дней после того как… ну, все случилось, меня разбудила странная боль. Словно кто-то кольнул изнутри булавкой. Здесь.
Она прижала пальцы справа, чуть выше лобковой кости.
– Ах да, имплантация, – сообразила я. – Когда яйцеклетка внедряется в стенку матки.
В этот миг впервые возникает связь между матерью и ребенком. Крошечный зародыш, результат слияния яйцеклетки и сперматозоида, завершает опасный путь и закрепляется в уютной гавани, чтобы приступить к тяжелой работе – бесконечному делению клеток, – подпитываясь от материнской плоти. И связь эту не могут разрушить ни рождение, ни смерть.
Брианна кивнула.
– Да, это было очень странное чувство. Я толком не проснулась, но… вдруг поняла, что больше не одна. – Губы сложились в мечтательную улыбку. – И я сказала… я сказала: «А, это ты». И тут же снова заснула.
Она погладила живот обеими руками.
– Я тогда решила, что мне приснилось. Я ведь узнала о беременности только потом. Но это не было сном. Я очень хорошо помню то чувство.
Я тоже его помнила. Опустив голову, я уставилась на свои руки, видя перед собой не блестящее лезвие скальпеля или вытертую деревянную столешницу, а тонкую полупрозрачную кожу и безупречное личико моей старшей дочери Фейт, чьи глаза так никогда и не открылись.
А теперь на меня с пониманием глядели точно такие же раскосые глаза. Моя вторая дочь родилась совершенно другой: сморщенной и розовой, полной жизни и не стесняющейся высказывать свое возмущение – но оттого она была не менее безупречна.
Два чуда, что мне довелось носить под сердцем и произвести на свет; они отделились от меня – и все же навсегда останутся моей частью. Ни смерть, ни время, ни расстояние не ослабят этой связи, потому что рождение ребенка мистическим способом что-то во мне изменяло.
– Да, я тоже… – медленно проговорила я и вдруг поняла, что решила моя девочка и как это решение изменит всю ее жизнь. – Но… Бри! Ты уверена?
Брианна тревожно нахмурилась, и я запоздало сообразила, что она может неправильно понять мои опасения: будто бы я жалею о принятом некогда решении… Будто я не желала ее появления на свет…
Ужаснувшись этой мысли, я выронила скальпель и потянулась к ней.
– Бри… – От паники слова застревали в глотке. – Брианна. Я люблю тебя. Ты веришь, что я тебя люблю?
Она молча кивнула и протянула мне в ответ руку. Я вцепилась в нее, как в спасательный круг, как в пуповину, что некогда нас связывала. Она закрыла глаза, и я только сейчас заметила серебряные капельки, поблескивающие на длинных ресницах.
– Я всегда это знала, мама… – прошептала она, крепко стискивая мне пальцы. Другую руку она прижимала к животу. – С самого первого дня.