За кухонным окном яркими красками заката переливался вечер. Белые ночи пришли в Ленинград, и кончался май. Солнце стояло ещё высоко, но уже покраснело. Очаровательная пора тепла и цветения пришла в северные края вместе с запахами зелени, черёмухи, сирени, мокрой земли и близкого залива.

Андрей же, вопреки общепринятому мнению, терпеть не мог именно это время года. При его работе всегда требовалась темнота, которая всегда помогала нападать и защищаться. Как настоящий лев, он видел во мраке, и пользовался этим постоянно.

Но не всё на грешной земле подчинялось его воле, и потому приходилось ехать в дом на Бронницкой улице именно сегодня. Там, по сведениям агентов, жил у Дездемоны Кикиной Веталь Холодаев, которого решено было вскоре арестовать. Из-за этого настроение у Озирского весь день было неважным, а к вечеру совершенно испортилось.

Веталя вообще заловить трудно, а уж сейчас-то и вовсе об этом нечего мечтать. Но Клайпеда один за другим приняла два транспорта, адресованных Холодаеву. И три человека, направленные в Прибалтику для наблюдения, на днях погибли. Начальник Главка заявил Горбовскому, что с Веталем пора кончать, иначе он вооружит весь город и область, включая грудных младенцев.

Агент вчера донёс, что явной охраны у дома близ Загородного не видно. Но Веталь никогда и не ходил, окружённый «шкафами». Его люди, рассредоточившись метров на двести, смешивались с толпой и не привлекали к себе внимания. Все они были натасканы в восточных единоборствах, занимались русским рукопашным боем; попадались среди них борцы и боксёры. Эта кодла сбегалась на зов босса в любое время дня и ночи. Но оружия Веталь старался своим людям не давать – чтобы не оставлять лишних улик. Да оно амбалам особенно и не требовалось – рёбра ладоней у них были острей топоров.

Сегодня утром Захар долго отговаривал Андрея ехать вместе с Васей Павлюкевичем. Говорил, что хотел отправить на Бронницкую Гагика Гамбаряна с Борькой Гуком. А если они не смогут, то другую пару – мало ли сотрудников в отделе? Андрей же заявил, что поедет сам, потому что лично вербовал того агента. Стас Масленников, который сейчас держал дом под наблюдением, попался на горячем. В его доме у Пяти углов нашли целый склад оружия, вплоть до импортного гранатомёта. Как всегда, Андрей оставил парня на воле с одним условием – тот должен был сдать своего шефа Веталя и работать отныне против него.

Именно сейчас нужно было переговорить со Стасом и узнать кое-какие подробности. Масленников не входил в ближний круг Веталя, и только время от времени возил его на «Кадиллаке». Официально Стас числился таксистом, что давало ему некоторые преимущества. В частности, он мог незаметно встречаться с людьми и собирать нужную Озирскому информацию.

В данный момент это было особенно важно. Веталь, лишившись крупной партии товара, почуял за собой слежку и лёг на дно. Скорее всего, его люди, которые, несомненно, работали на него и в милиции, донесли о решении во что бы то ни стало взять отставного полковника за жабры. И без Масленникова век бы не знать Захару Горбовскому, где спрятался Холодаев.

По счастливому совпадению, таксист проживал в коммуналке на углу Загородного и Бронницкой. А в соседнем подъезде сняла квартиру Дездемона Кикина, спрятала там своего невенчанного супруга. Андрей радовался такой крупной удаче и молил Бога о том, чтобы Холодаев не заподозрил Стаса раньше времени.

Масленников недавно женился, справил пышную свадьбу в ресторане «Невская мелодия». С семнадцатилетней ученицей монтажницы со «Светланы» Клавой Веденеевой они сочетались законным браком во Дворце на улице Петра Лаврова. Клавочка, золотоволосая русалка с глазами цвета тины, некоторое время работала на швейной фабрике манекенщицей. Но потом, по её же словам, не захотела спать с каким-то Бобриковым, шестидесятитрёхлетним хрычом, и загубила свою карьеру. Он отсеял Клаву якобы потому, что ростом она была сто семьдесят два, а не сто восемьдесят, как положено по европейским стандартам.

Всё это, конечно, было враньём, и Клава отлично смотрелась на подиуме. Она была настоящей красавицей, с классически правильными чертами лица. Фигуру она тоже имела изумительную, и, видать, действительно пострадала из-за чрезмерной разборчивости.

После свадьбы молодожёны на недельку уехали в Калининградскую область. Но их медовый месяц ещё не закончился, и Андрей понимал, что зря затаскивает Масленникова в омут. Веталь не прощал и более мелких прегрешений, и потому Стас вполне мог вскоре оставить Клаву вдовой. Но что делать? Как говорится – надо, друг, надо. Генерал ждать не намерен, и он хочет в максимально короткий срок покончить с Холодаевым.

Озирский потушил сигарету, поставил чашку из-под чая в мойку, отодвинул кастрюлю с греющимися в горячей воде бутылочками. Пригнулся, чтобы не задевать головой развешанные пелёнки. Кроме кухни. Лена заняла детским бельишком ванную и лоджию. Сохло оно из-за сильной влажности очень плохо, и потому пелёнки с распашонками приходилось проглаживать утюгом.

Вопреки опасениям Андрея и Марии, Алёна двадцать четвёртого марта, в субботу, в той же самой клинике на Малой Балканской, самостоятельно родила настоящую богатырку. Девчонка весила, как пацан, три семьсот, и ростом была в пятьдесят три сантиметра. Назвали дочку Ольгой – как и хотел Андрей. Позавчера, двадцать шестого мая, её окрестили в Спасо-Преображенском соборе.

Несмотря на удачно прошедшие роды, Лена за эти два месяца сильно похудела. Милое фарфоровое личико её стало серым, а закруглённый нос заострился. Андрей отмечал, что супруга тает с каждым днём, но Лена ни на что не жаловалась. Она уверяла мужа и свекровь, что чувствует себя нормально, и тянула на себе весь воз домашней работы. Когда Мария предлагала свою помощь, невестка активно протестовала – ей и так было стыдно за то, что пришлось столько времени держать у бабушки Женьку.

Озирский застегнул только что выглаженную жёлтую рубашку, продел сквозь пряжку ремень джинсов. Он лениво вспоминал, как вот таким же летним вечером летел с пятого этажа в картонные коробки, прекрасно понимая, что лучше всего будет сейчас и разбиться насмерть. Нужного поворота в воздухе ему было уже не сделать, и оставалось лишь покориться судьбе. А потом он очнулся в Куйбышевской больнице – неподалёку от своего старого дома. И сразу узнал, что к нему все эти дни пыталась прорваться молодая жена Наталья.

Он тогда, помнится, умилился до слёз, заулыбался, хоть и понимал, что навсегда остался инвалидом. Но Наташка, кареглазая хохотушка и вертушка, опустив ресницы, загадочно улыбаясь и мило играя щеками, сообщила, что три дня назад сделала аборт. Потом рассказала о своей связи с фирмачом из парфюмерной компании «Интернейшнл Флэйвор энд Фрэндранс» и попросила не мешать её счастью.

– Андрюш, я действительно любила тебя до потери пульса! Но теперь, согласись, ты никогда уже не будешь прежним. А потому давай останемся друзьями. Мне всего двадцать четыре – рано нянькой твоей становиться…

Наталья подсунула мужу бумаги, необходимые для развода. Тот их подписал и твёрдо решил не жить. Ночи напролёт он скрипел зубами – не столько от боли, сколько от непереносимой обиды, от досады на самого себя. Все мысли его были только о том, как улучить момент и закончить свои страдания. Ему было всего двадцать пять, и он получил удар в спину от самого близкого человека, которому всегда делал только добро.

Мистер, конечно же, на Наталье не женился – у него оказалось трое детей и любимая жена. Сам он был католиком, так что ни о каком разводе речи не шло. Наталья, поревев с недельку, накрасила глаза, напудрила нос и по протекции подруги отправилась в гостиницу «Прибалтийская». Там она прижилась, получила кличку Фея Кренского озера, которую потом сократили просто до Феи. И поныне Натали щёлкала баксы в тех местах, где было много иностранцев, нещадно эксплуатируя свои внешние данные.

Андрей снял с плечиков куртку, проверил, на месте ли удостоверение. Он положил в карман непочатую пачку «Кента» и опять вспомнил, как в одну из осенних ночей, там, в Куйбышевской больнице, на его койку присела худенькая медсестра. Она в ту ночь как раз дежурила. Алёнка Судакова узнала об Андрее много интересного – ему захотелось хоть перед кем-то открыть душу. А. узнав, поклялась поставить парня на ноги, хоть это было почти невозможно.

Ленка сделала то, о чём долго боялись даже думать. Повреждённый седьмой позвонок, три операции, полтела в параличе, а до пояса – одна сплошная боль. Но Андрей всё время помнил треугольное личико в голубоватом больничном свете, белую накрахмаленную шапочку, и слышал жаркий шёпот совсем рядом.

– Ты ещё будешь трюки исполнять! Не только ходить, но и на лошади скакать, падать с колокольни, кувыркаться на машинах. Ты забудешь о том, какую ерунду тебе здесь говорили. Обязательно забудешь!..

Капитан Озирский давно восстановил форму, но Алёнка, похоже, до сих пор не верила, что он совсем здоров. Хлопотливая и энергичная, она не ворчала и не ругалась, даже когда застала в квартире феноменальный раздрай. Положила на тахту Лёльку и принялась за уборку, а сама взахлёб рассказывала, как завидовали ей соседки по палате. Они прямо зеленели, когда видели Андрея под окнами, и, чтобы утешиться, ехидно интересовались, не страшно оставлять в одиночестве такого плейбоя. А сами тайком подглядывали из-за занавесок и тихонько вздыхали, прекрасно понимая, что свою жизнь разменяли на мелочь…

– Да ну, не ври! Сегодня же первое апреля! – хохотал Андрей, хватал Лену в охапку и кружился с ней по комнате.

С появлением малышки Лена не забыла и о Женьке, старшем, которому не было и пяти. Кроме того, она успевала ухаживать ещё и за мужем, уделяла ему максимум внимания. А ведь за ним приходилось стирать уйму грязных джинсов и рубашек, чистить его обувь, штопать и шить, готовить и мыть посуду. Андрей ел, как слон, но не толстел, а только наливался силой.

Жена не закатила ему ни одного скандала за все их совместные годы, даже когда догадывалась об изменах. Она прекрасно понимала, что не может быть единственной у такого мужчины, и не претендовала на это. К тому же родила она всего два месяца назад, и потому ещё не могла должным образом ублажать супруга в постели.

Андрей приоткрыл дверь в комнату и невольно улыбнулся, застав там идиллию. Лена в цветастом халатике, закинув за спину длинные, обесцвеченные перекисью волосы, стояла у окна, укачивая Лёльку, оказавшуюся на редкость буйным младенцем. Женька сидел за своим секретером, рисовал в альбоме цветными карандашами. В другом углу приткнулась раскрытая швейная машинка – жена доканчивала детский гардероб к лету.

– Алён… – тихо позвал Андрей, и она обернулась.

– Что?

– Я сегодня не ночую. Важные дела вне дома.

– Спасибо, что хоть предупредил. Куда на сей раз?

Лена подошла, переложила ребёнка в левую руку, а правой поправила воротник жёлтой рубашки Озирского. Лёлька разевала розовый беззубый рот, сучила пухленькими ножками, махала крошечными ручками. А сама уже весьма осмысленно смотрела то мать, то на отца круглыми голубыми глазами. Андрей ещё раз окинул взглядом комнату – коляска, утюг, пелёнки, одеяльце, присыпка и тюбик с кремом. Родное гнёздышко, откуда сейчас нужно будет вылететь на охоту.

– Неподалёку пока, но кто его знает? Я на мотоцикле, так что…

– А говоришь – неподалёку! – перебила Лена. Ты осторожнее, пожалуйста. Прошлый раз склянку зелёнки на тебя извела, а сегодня не успела новую купить…

Лена слабо улыбнулась. И Андрей заметил в её глазах болезненную муть.

– До встречи, лунная царица!

Озирский поцеловал её в висок и вышел из квартиры. Сильно хлопнув дверью – чтобы закрылся замок. Жена и впрямь чем-то напоминала тихий, потаённый лунный свет. Рядом с ней и Андрей делался спокойнее, терял всегдашние злость и сарказм. Спускаясь по лестнице, как всегда, через три ступеньки, он никак не мог снова вспомнить о деле, о задании, о Ветале. Почему-то казалось, что скоро всё будет по-другому, и совсем недолго осталось ему жить рядом с Ленкой, в том уютном мирке, что она создала…

* * *

С Васей Павлюкевичем они договорились встретиться у станции метро «Автово», и потому Андрей захватил лишний мотоциклетный шлем. Сам он надел кожаную куртку, пожалел, что оставил дома такие же штаны. И решил, что пора сходить в парикмахерскую – отросшие волосы уже падали прядями на плечи.

Андрей почти сразу повернул на Стачки, и оказался у «Автово» на десять минут раньше положенного срока. Но Васька уже ждал его, прохаживаясь около тёток, торгующих цветами. И, судя по всему, настроение у коллеги было подавленное. Слишком хорошо Андрей знал ребят из отдела, и даже умел на расстоянии угадывать их мысли.

Наверное, что-то не так пошло на Загородном, потому что Васька нервничал. Он, не переставая, курил, кусал губы, не знал, куда девать руки. То засовывал их в карманы джинсовой куртки, то теребил ремень, то сцеплял пальцы за спиной. Озирский с ходу заметил, что Василий без бронежилета, а ведь Горбовский приказал непременно надеть его. Всё-таки на мушке у них Веталь, а не какой-нибудь баклан…

– Привет! – Озирский пожал Василию руку, подал ему шлем. – Ты что начальника не слушаешься? Тебе Захар с Геннадием велели «броник» надеть.

– Не вышло, видишь ли, – стал оправдываться Василий. – Мишка Ружецкий в злачный кабак пошёл сегодня. В «Подкову», на Чкаловский. Там вроде бы два беглых среднеазиата должны ошиваться – рецидивисты. Хаза у них на Большой Зелениной, сам понимаешь. А «броник» всего один в наличии на сегодня, и Мишке он нужнее. Вдруг «урюков» этих брать придётся?

Павлюкевич застегнул под подбородком ремешок шлема и уселся сзади Андрея.

– Товарищ майор всегда перестраховывается. А я тебе о другом сказать хочу. Давай отъедем куда-нибудь. Всё равно полтора часа где-то торчать придётся. Так вот, Стас Масленников суицид учинил вчера вечером…

– Этого ещё не хватало! – Андрей ударил ногой по педали, и «Ява» громко затарахтела, заглушая их голоса. – Куда поедем? Какое-нибудь укромное местечко надо найти… Ага, давай в Парк Авиаторов! Сойдёт?

– Да хоть куда. Ты этот район знаешь, тебе видней. А я-то в Невском живу…

– Поехали. – Андрей дёрнул плечом. Ему показалось, что ледяная, зимняя струя ворвалась в тёплую благодать душистого вечера. – Это нам по пути.

Они прошли по аллее и отыскали скамейку неподалёку от пруда. Земля здесь оказалась мокрая, несмотря на то, что дождь прошёл позавчера. Под скамейкой валялись два гранёных стакана и отбитое бутылочное горло зелёного стекла. Андрей покатал его носком полуботинка, немного посвистел. Потом резко замолк и поднял глаза на Василия.

– Что там конкретно произошло? Клавка звонила? Сейчас-то Стас уже приходит в себя?

– Даже не знаю, как его дела. Вот ведь болван – ремнём задавиться хотел! Веталь его, вроде, в чём-то заподозрил. Он мне вчера домой набрал, проорал что-то. Потом на полуслове прервался и бросил трубку. Я без понятия даже, что там случилось. А Стас испугался до поноса, закрылся в уборной. Привязал ремень к дверной ручке, а запереться забыл. Соседка пошла по-большому и увидела Стаса в полузадушенном виде. Забрали его в больницу, вроде, в психиатрическую…

– Что же ты мне раньше не сообщил, когда это случилось? Это первый вопрос. И второй – к кому же мы тогда едем?

– Да тебя дома не было, а Алёна кормила. Я её один раз сорвал, другой. Потом уже плюнул и решил сказать сегодня, при встрече. А к кому едем? Да к Клавдии. Она нам всё расскажет и покажет, девка-то ушлая. Но она говорит, что сведений не густо – с тех пор, как Тольку Тарасова серной кислотой облили на лестнице. Кикина куда-то пропала, но двое амбалов таскают наверх авоськи со жратвой. Значит, Веталь там. Ладно, Клавка всё подробнее доложит. Она несколько раз говорила, что хочет тебе помочь…

По дорожке, мимо благоухающих свежей листвой кустов, прошли двое полупьяных парней. Где-то вдалеке слышался хохот молодой, но прокурившейся особы. Андрей замолчал, пережидая. А Василий тоже взялся за сигареты. Когда все исчезли, по аллее просеменила закутанная в чёрный платок старуха с палкой.

– Давай-ка мы потише базарить будем, – вполголоса сказал Андрей. Он внимательно смотрел на старуху, пытаясь понять, не маскарад ли это. Могло быть по-всякому, но следовало соблюдать осторожность. – Павля, – Андрей часто называл так Василия, сделав из его фамилии прозвище, – когда ты в последний раз виделся со Стасом? Он про слежку ничего не говорил? Только позвонил, а до этого – ни гу-гу? Обещал же докладывать всё подробно, чтобы всем нам не погореть…

– Тебе обещал, а мне отказал, – буркнул Василий, глядя на пруд.

– Не брался бы литерить, если кишка тонка. Да, Сашок Минц уже в Питере? Я ведь в Мурманск недавно ездил, и он тогда собирался выходить на службу…

– В Москву его Захар услал. А то он увязался бы с нами. И так всё спрашивал, когда будем с Веталем кончать. Понятно – у него свой счёт имеется. Горбовский строго-настрого запретил даже говорить с ним об этом. А то опять в дикую историю влипнет. Он ведь лечится ещё, мог бы сачковать подольше. Так нет, попросил выписать его. А сам, Тенгиз говорил, вечерами на бужирование ходит…

– Вот страдалец! – Озирский тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли. – Хоть бы подольше в Москве пробыл, в Министерстве – так для него безопаснее. Ну что, Вась, поехали? Удосужил нам Стас, мать его за ногу! Ничего не скажешь – шизик. Хоть бы мне, блин, стукнул, что становится опасно. Так нет, сразу же в петлю полез. И нас подставил… Ладно, едем!

И оба, как по команде, надели шлемы.

Андрей вывел «Яву» на Кубинскую улицу; потом, по Бассейной, на Московский проспект. После того, как позади остался Парк Победы, он увеличил скорость. Поднялся северный ветер, собиралась гроза, и на ходу это особенно чувствовалось. Даже сквозь выхлопы и запах горячего асфальта терпко повеяло озоном.

Озирский обернулся к Павлюкевичу и крикнул:

– Слышь, шлем не снимай, пока не войдём в квартиру! Тебя около лежбища узнать могут, а уж меня-то и подавно…

У светофора Андрей остановился, наклонил мотоцикл право, опираясь на ногу, переждал красный свет. А Василий вдруг внезапно поскучнел, притих, весь обмяк. Он смотрел вдаль, в сторону Загородного, и думал о чём-то своём. Андрей решил пока его не тревожить, аа заодно проверить «хвост». По Обводному каналу плыл маленький чумазый буксир, выпуская кверху чёрный дым. И грозовая, повисшая над крышами туча тоже казалась дымом. В этих краях экология никогда не была на высоте, но сейчас давление падало, и запахи резко усилились, вызывая тошноту.

Сумерки раньше обычного наползли на город. Озирский и Павлюкевич припарковали «Яву» уже в темноте. А фонари не зажигали, и потому сырые, холодные стены домов были похожи на горы, а проходы – на ущелья. Невдалеке громыхнуло, и тотчас же в окнах начали вспыхивать люстры. При их зыбком свете на вспученном асфальте проступили широкие, тёмные трещины. Из них упрямо лезла, радуясь лету, молодая травка. Во дворе уже давно свалили трубы большого диаметра, предназначенные для теплотрасс, но так ими и не воспользовались.

Оперативники перебрались через завалы у нужной им подворотни и прошли под её своды. Они были внутренне готовы к любому развитию событий, и потому не разговаривали, зорко смотрели по сторонам. Над подъездом Веталя горел фонарь, освещая сырые стены с полуосыпавшейся штукатуркой. Они были, как и везде, изрисованы похабными картинками и исписаны матерными словами.

Озирский тайком от Павклюкевича вздохнул, стараясь унять сентиментальные чувства. В такой же подворотне, только близ Литейного проспекта, восемнадцать лет назад они самозабвенно целовались с Вероникой Марьясовой, о которой январской горячей ночью напомнила Власта Сорец. Они, все трое, учились во французской школе, но потом Ника бросила туда ходить. Она удрала из своей жуткой комнаты в коммуналке, где жила с отцом, пьяницей-грузчиком Ильёй Марьясовым.

Пока была жива мать, семья существовала, в общем, неплохо. В элитную школу Нику взяли только потому, что она жила совсем близко, но иллюзий никто насчёт неё не строил. Надеялись после восьмого класса спихнуть девчонку в ПТУ. Но ещё за год до этого Илья довёл-таки свою жену Серафиму Андроновну до самоубийства – она выбежала на набережную Робеспьера и прыгнула в Неву. К тому времени Андрей уже получил свой условный срок и вернулся в шайку. Ребята знали о проявленном им в милиции геройстве и прямо-таки боготворили генеральского внука. Он никого не зашухерил, всё взял на себя, и потому по праву претендовал на лидерство.

Но пахан Федя Снегирёв никак не мог допустить, чтобы сявка, ни разу не нюхавший зоны, отбирал у него пальму первенства. Впрямую пойти против Андрея, которого вся братва считала своим спасителем, он не мог. Авторитет Озирского к тому времени перекрыл его собственный рейтинг, и пахан Снегирь решил разобраться с ним по-серьёзному. «Два револьвера в одну кобуру не влазят», – доходчиво выразился он в узком кругу самых верных своих людей и принялся за дело.

Сначала он стал через третьих лиц подсовывать Андрею наркотики. Когда у него ничего не вышло, предложил разобраться наедине. Тогда Озирский ещё не «раскочегарил лапы», то есть не натренировался, и потянуть против матёрого зэка изначально не мог. Отказаться тоже было нельзя – это зачитывалось как поражение. А, соответственно, влекло за собой несмываемый позор.

К счастью, Озирскому удалось частично отбить выпад Снегиря. Заточка прошла наискосок, не задев сердце, но парню пришлось долго лежать в больнице. Кстати, сдал Снегиря не он, а перепугавшиеся прилипалы. Пахана судили, отправили в колонию, и там пристрелили при попытке к бегству. Ходили слухи, что это организовал Георгий Болеславович, во что Андрей ни секунды не верил. Дед никогда не опустился бы до такого.

Ника Марьясова тогда спасла Андрея – он истекал кровью и вполне мог умереть. Девчонка давно уже сидела игле, и в тот вечер полезла на чердак, чтобы поторчать. Она наткнулась на лежащего без памяти одноклассника, страшно закричала. Так, что он даже пришёл в себя и попросил позвать кого-нибудь, помочь перевязать рану. Ника винтом слетела с чердака, позвонила в первую попавшуюся квартиру, и оттуда соседи вызвали «скорую». Пока ждали врачей, Андрей успокаивал Нику, уговаривал её не реветь.

Приехавшая докторша, которую можно было перешибить соплёй, отказалась лезть на кошмарный чердак. И Ника своими тонкими руками тащила отяжелевшего Андрея к люку, уговаривая его не умирать. Потом она каждый день ходила в больницу. При выписке явилась с букетом астр. И вот вместе с ней, второй своей женщиной, Андрей начал колоться. Пыхал косяки он уже давно.

… Их с Павлюкевичем шаги гулко отдавались в колодце двора. Из узких окон на асфальт падал свет, выхватывая помойные бачки и роющихся там кошек. Сверху во двор сыпались аккорды рок-музыки, ритмом напоминающие военный марш.

… Они сошлись с Никой в феврале семьдесят второго года. Хотели даже обратиться в ЗАГС, чтобы их зарегистрировали. Но потом невеста испугалась и от самых дверей повернула назад. В таком возрасте жениться можно было только с согласия родителей, а Илья Марьясов просто прибил бы единственную дочку за неподобающее поведение.

Тогда они вернулись домой, и Ника надела белое платье покойной матери, приколола фату. Они обменялись чужими кольцами, и с тех пор стали считать себя мужем и женой. Они играли в свадьбу, как малые дети, но последствия игры оказались более чем серьёзными.

В апреле Андрей почувствовал что-то неладное и охладел к «жене». Ника подурнела, её губы уродливо раздулись. Карие смешливые глаза стали пустыми, как у коровы. Хорошенький носик в еле заметных веснушках превратился в картофелину, а изо рта всё время текли слюни.

Андрей был ещё мальчишкой и не умел скрывать свои чувства. Он откровенно сказал Нике, что полюбил другую. Он поставил себе целью замарьяжить приличную девочку Свету Анисимову, недавно переехавшую к ним в дом. О Нике он думал пренебрежительно: «На кой далась мне эта простячка…»

Задуманное удалось, и Светлана втрескалась в Андрея по уши. Ей тоже было почти пятнадцать, и её высокомерная, обеспеченная мама строила относительно дочери самые грандиозные планы. Но очень быстро расфуфыренная мадам стала пулей пролетать мимо соседок, даже не отвечая на приветствия. В июле Света оказалась в Снегирёвке, где ей сделали аборт. В школе она больше не появилась – родители срочно переехали на Аэродромную улицу, на северо-запад города.

С Никой Андрей в последний раз виделся раньше, когда ещё пробавлялся со Светой. Тогда стояли тихие белые ночи, и ради романтики они встретились у решётки Летнего сада. О Светкином «интересном положении» Андрей ничего ещё не знал, а вот Вероника призналась.

– С марта месячных у меня нет. Пошла к нашей врачихе, спросила, что делать надо. А она, дура, домой позвонила… Череп к телефону подошёл, а потом нажрался пьяный, избил меня. Даже ногами пинал, и волосы драл. – Ника показала проплешины в своих кудрях цвета янтарного мёда. – Он меня кокнет когда-нибудь, точно. Андрей, ну скажи, чего делать-то? Четвёртый месяц пошёл… А на подпольный аборт у меня денег нет.

– Чего ноешь, в натуре? – Андрею совсем не хотелось вписываться в такие дела.

Ещё пока мать не знает, но шило в мешке не утаишь. Они с дедом, скорее всего, как добрые католики, потребуют жениться – к абортам оба относились резко отрицательно. И что тогда – быть зятем Марьясова? Перспективочка не из приятных.

– Чем я тебе помогу? Твой череп, как баобаб, здоровый. Он меня о колено сломает и не почешется. Соседи ваши говорили, что он денатурат пьёт и по квартире с топором потом носится…

Андрей, рисуясь, затягивался папиросой с косячком. Он был в пятирублёвых джинсах, разбитых кедах и рваном свитере, с длинными грязными волосами. Принципиально не желал нормально одеваться и постоянно демонстрировал свою независимость.

– Мне с ним, подруга, рано душиться. Ты говорила, бабка из деревни приезжает, с ней и советуйся. Я тебе, что ли, делать стану?..

После этого Вероника исчезла, а её папаша продолжал перекрывать своей тушей проход на лестнице. Андрей внезапно почувствовал угрызения совести и понял, что случилась беда. Он даже заходил в магазин на улице Жуковского, где работал Илья, но поговорить с ним так и не смог.

На работе Марьясов ещё умудрялся держаться вертикально, но уж дома напивался до чёртиков. Во дворе его звали Ильёй Муромцем за стать и силу, а также за старославянскую внешность. Ника была на предка очень похожа, только глаза имела карие – как у покойной матери.

Андрей не раз звонил к ним в квартиру, не веря, что Ника может вот так, запросто, бросить самого авторитетного в районе дружка. Обычно Илья двери не открывал, но один раз воздвигся на пороге своей комнаты. Несло от него чуть ли не антифризом, и ни одного связного слова грузчик вымолвить не смог. Спустя несколько лет он утонул в реке Сестре, когда по пьянке ловил на закуску раков. К тому времени Ники уже давно не было в живых. Дочь двух утопленников не могла быть счастливой.

От своего закадычного друга Димки Сочагина Андрей узнал, что Ника ещё в июне уехала в деревню вместе с бабкой по матери – Клавдией Митрофановной. Бабка, вроде бы, жила в Ивановской области, в Шуйском районе. Ника, бросив школу, поступила в ПТУ швейников, и к осени должна была вернуться. Но она не вернулась, более того, ни разу не позвонила, не прислала ни одного письма. Из «путяги» Нику отчислили, а батю выгнали даже из винного магазина. Под Новый год Мария Озирская услышала то ли во дворе, то в очереди, что дочка Ильи Марьясова в деревне родила девочку. Но папаша грозится её убить и в квартиру с ребёнком не пускает…

И всё же влюблённые смогли ещё раз увидеться. Это было на зимних каникулах семьдесят третьего года. Ника приехала в Ленинград без ребёнка, снова симпатичная, но худая и бледная, с красными от слёз глазами. К отцу не пошла, осталась у Андрея. Мария уехала на Кавказ – она любила там кататься на лыжах.

Ника сообщила, что дочка появилась на свет двадцать первого ноября, но больше ничего объяснять не захотела. Она расплакалась и только повторяла: «Я не скажу… Не надо! Забудь нас…» Андрей так и не выяснил, где та деревня. Ника укололась и, не раздеваясь, легла на кровать Марии. Андрей устроился рядом. Они согрелись и заснули, а во сне Вероника умерла. Ей было только пятнадцать. Передозняк, судя по всему, она сделала намеренно.

* * *

Когда Озирский с Павлюкевичем приблизились к парадному в углу двора, оттуда вышли два молодых парня. Один был в костюме и при галстуке, другой – в куртке и джинсах. Музыка так и сыпалась во двор, и громкие звуки метались между стенами и асфальтом. Потому Андрей и не сообразил сразу, что сзади три раза выстрелили из пистолета. Васька повалился на Андрея, едва не сбив того с ног.

Капитан подхватил старшего лейтенанта под мышки, осторожно опустил на асфальт, пытаясь понять, убит он или ранен. На Бронницкой тем временем заработал мотор легковушки, и она рванула к Московскому. Андрей не мог броситься в погоню. Во-первых, он был безоружен. Во-вторых, не имел права оставлять Василия одного в таком состоянии.

Того и следовало ожидать. Люди Веталя всегда останавливали подозрительных на дальних подступах к сиятельному логову. И останавливали, как правило, пулей. Озирский пытался разобраться в ситуации, стоя на коленях в грязной выбоине, среди помойных бачков. Мотоциклетный шлем свалился с головы Павлюкевича, и Андрей скинул свой – смысла скрываться уже не было. Василий часто дышал, облизывая окровавленные губы, и глаза его делались неживыми, стеклянными. В них уже не было и проблеска мысли, зато трепетал голубой, нездешний свет.

Андрей пошарил рукой по спине друга и обнаружил место, куда вошли пули – под левую лопатку, в позвоночник и в мякоть плеча. Васька никогда не был трусом, а получил три пули в спину. И не его вина в том, что только так и стреляли бандиты. Стреляли, а потом удирали, как сейчас, по Московскому…

Капитан понимал, что дело дохлое, и Ваську уже не спасти. Но он всё же смотрел на разноцветные окна, мысленно умоляя хоть кого-нибудь выйти и помочь. Музыка так и гремела – куда громче выстрелов из пистолета с глушителем, а вокруг всё дышало каменным спокойствием – будто ничего не случилось. Только Васька, ещё пять минут назад молодой и здоровый, дёргался в предсмертных судорогах.

На лестнице зацокали каблучки, и во двор выскочила высокая девушка в светлых брюках, отбрасывая назад длинные, медово-золотистые волосы. Увидев Андрея над распростёртым телом, она отшатнулась.

– Чего?.. Что тут было?!

Андрей узнал Клавку Масленникову и кивнул ей, не вынимая рук из-под спины Павлюкевича.

– А-а, привет… Что скажешь, подруга?

– Я ждала вас… – Клава, забывшись, по-детски сунула в рот кончики пальцев. – Он ранен, да? Скажите, ну, пожалуйста… Его раскололи, правда? Стрельнули? Сколько их было, много?

Андрей попробовал усмехнуться, но только страшно скривил лицо.

– Двое. Вышли из вашего подъезда.

– Из нашего? – Клава, как коза, прыгнула к ним прямо из парадного. – Но он… бандит… в другом! Как Вася, живой? Васенька, миленький, тебе больно? – Девушка, суетясь и всхлипывая, заглядывала Павлюкевичу в лицо.

Андрей оторопело смотрел на неё, стараясь отогнать видение. Точно так же тогда, девятнадцать лет назад, на старом питерском чердаке, к нему склонилась Вероника. Клавдия действительно была на неё похожа – те же волосы, фигура, голос. Как он не заметил этого раньше? Где только Стас, самоубийца паршивый, такую выкопал? Да, у него сестра – манекенщица, вот и познакомила…

– Клава, давай-ка быстренько «скорую»! Гляди, сколько крови – каждая минута на счету. Вызывай, а потом сразу же – ко мне!

– Сейчас! Андрей, я мигом! Думаешь, спасут? Ой, Васенька, он же молоденький совсем. Как жалко его!..

– Ну-ну, не причитай! Делай, что я говорю. И не засвечивайся – тебя другие «шкафы» могут увидеть. А Стас и так под подозрением… Не смотри на окна и прячь лицо. Ладно, давай, я жду.

Клавка пропала в подъезде. Озирский даже не заметил, как сверкнула молния, потому что пристально смотрел ей вслед. Гром ударил над самым двором, земля под асфальтовым панцирем содрогнулась, и тут же хлынул ливень.

Андрей затащил Василия под крышу, и долго стоял около него на коленях, чувствуя холод каменного пола. Ступени на лестнице были щербатые и скользкие, пахло вокруг сыростью и кошками. Эхо металось под закопчёнными сводами, откуда свисали обгорелые спички. Время от времени они срывались и падали вниз, оставляя коричневые пятна-ожоги. Васька уже не хрипел – он затих, и только в груди его тихонечко булькало. Андрей сквозь зубы ругал Клавку за то, что долго возится. Ещё немного, и «скорая» приедет к трупу.

Двор блестел лужами, и кошки разбежались. Одна прошмыгнула за спиной Озирского вверх по лестнице. Тут же молния осветила ступени, и опять ударил гром. Андрей не вытерпел и закурил «Кент», сидя на корточках около Павлюкевича. Призрак Ники являлся к нему не впервые. Так было той зимой, после похорон на Сестрорецком кладбище. Нику закопали у могилы матери, и Андрей видел всё это. А потом, вернувшись на Литейный, он долго сидел и курил, запустив пятерню в сальные патлы.

Он думал о том, что должен хоть чем-то искупить свой грех. Отмучиться за тот вечер у Летнего сада, когда он предал свою любимую девчонку, тем самым толкнув её в могилу. А потому, если он ещё человек, а не мразь, надо кончать с такой жизнью. Раз и навсегда, с завтрашнего дня он завяжет с прошлым, чего бы это ни стоило…

А утром Андрей почувствовал, что подохнет, если не уколется. Дрожа в ознобе, он схватил ножницы и отрезал длинные волосы. Ломка плющила его, как асфальтовый каток, и это было не удивительно. Он уже имел татуировку с джинном, и потому бросить, скорее всего, не мог. Нужно было ложиться в больницу, чистить кровь, но Андрею хотелось исполнить свою клятву немедленно и без посторонней помощи.

Испытывая нечеловеческие муки, он всё же сумел выкинуть ампулы с морфином и эфедрином, бутылочки с ханкой. Хватаясь за стены и заливаясь слюной, он всё же добрался до телефона и позвонил Димке Сочагину, приказал немедленно явиться. Тот примчался с улицы Восстания, и Андрей объявил, что отныне завязал с дурью. Постепенно сокращать он не будет – отрубит раз и навсегда.

Димка не на шутку струхнул, понимая, что для друга резкое прекращение приёма наркотиков может оказаться смертельным. Он схватил Андрея за плечи, удивляясь, как тот изменился без длинных волос.

– Дурак, ты подохнешь! Нельзя так! Давай помаленьку…

– Отвали! – огрызнулся Андрей, отталкивая Сочагина. – Туда мне и дорога, козлу. ТАК я жить не буду. Или завяжу, или пусть меня зароют. Передай, чтобы обязательно на Сестрорецком, рядом с Никой. И на нашей могиле пусть напишут, от чего мы загнулись, чтобы другие не пробовали. Так или иначе, но наркоман и шпана Андрей Озирский прекращает своё существование. Если потом увидишь меня на улице, знай, что это – другой. И пускай никто и не думает вспоминать прошлое…

– Дрон, я так не могу, мне страшно! Давай, съездим к врачу на Среднюю улицу, к Волковскому. Он тебя выведет за месяц… Гад буду, если вру!

– Всё, кончай! – Андрей швырнул на колени Димки бельевую верёвку. – Привяжи меня покрепче к кровати. А то ещё выскочу, добуду где-нибудь… Вяжи сильнее, как только сможешь. А сам уходи, не звони. Ты здесь сегодня не был, и ничего не знаешь.

Сочагин не выдержал и пришёл через три дня. Он застал Андрея без сознания, на полу. А верёвка, совсем недавно новая и крепкая, превратилась буквально в мочало. Андрей всё же разорвал её, но на улицу не выскочил, наркотики не нашёл. Ни разу больше он не укололся, не проглотил ни одной таблетки, не сделал ни единой затяжки.

…– Едут! – Клава присела на корточки рядом с Андреем. – Вася ещё живой, да? Он дышит, я слышу… – Клава радостно улыбнулась.

Глаза девушки светились в темноте. И Андрей между прочим заметил, что она, кроме Вероники, похожа ещё на кого-то. Но мысли скакали в горячечной лихорадке, и он не мог сосредоточиться, вспомнить, на кого именно.

– Ой, Андрей, тут же целая лужа крови натекла! – Клава держала руку на весу. И с её пальцев срывались тёмные густые капли.

– Да вижу я! – Андрей бросил «бычок» на ступени, к радости бомжей. – Клавдия, иди в квартиру. Тебя могут застукать рядом со мной, а это очень плохо. Веталь на Стаса и так косится. Так что подожди меня дома, а я встречу машину.

– Вот ещё, я здесь останусь! – Клава погладила Павлюкевича по волосам, что-то шепнула ему в ухо и всхлипнула. – Не подумаю никуда сваливать. И пусть кокнут, на фиг, жить совсем не хочется. Муж вот теперь будет психом, тоже радость! Я и так одна, всю жизнь одна. И никогда жить не хотела! Чего моя мать только аборт не сделала?..

Клава плакала, глядя на сверкающие в отсветах окон струи дождя, а тем временем белый «рафик» с красными крестами лихо заворачивал под арку.

Они не стали сопровождать Василия до больницы – врач не разрешил. Он велел позвонить раненому домой и сообщить родным о случившемся. Клава долго доказывала, что она может сопровождать Василия, хоть и не является его родственницей. Андрей же молчал, стоял, запрокинув голову. И ловил пересохшими губами капли дождя. Спиной и затылком он прижимался к мокрой штукатурке – весь грязный, насквозь промокший, в испачканной кровью жёлтой рубашке.

С Клавиных волос текло, она клацала зубами. И её, и Андрея бил озноб. Струи воды быстро смыли с асфальта кровь Василия, но Озирскому казалось, что тёмное пятно навсегда останется в этом дворе…

Из своей комнаты в коммуналке Клава позвонила Зое Павлюкевич на улицу Ткачей и рассказала о случившемся. Андрей, уронив голову на круглый полированный стол, жадно курил «Кент» и думал, что же теперь, собственно, делать. От одной только мысли о Ветале бешено колотилось сердце и перехватывало дыхание. Горе и бессилие разрывали грудь. В голове шумело, кровь бросилась в глаза; и яичного цвета штора казалась Андрею красной.

Сначала трагедия с Минцем, которого едва спасли. Ладно, Филипп помог, приготовил мази из травок. А без него Сашок ходил с бутылочкой на шее, как старый паралитик. Он весь почернел, и состояние оставалось тяжёлым. Но после нескольких процедур с мазями Обера Сашок резко пошёл на поправку.

С ним пока порядок, но Васька Павлюкевич, Толька Тарасов!.. Последнему на соседней лестнице, где прятался Веталь, Мона Кикина плеснула в лицо серой кислотой. Глаза Тарасов сохранил лишь чудом – он был в тонированных очках. Лицо же пострадало так, что Озирскому страшно было на него даже смотреть…

– Плачет Зоя. – Клава положила трубку и села на стул рядом с Андреем. – Сказала, что сейчас же поедет в больницу. Метро у них недалеко. До «Петроградской» доедет, а там – на троллейбусе. Слушай, «дымка» нет у тебя?

– Держи. – Озирский протянул Клаве непочатую пачку «Золотого кольца». Он всегда имел запасную на всякий пожарный случай.

Клава благодарно кивнула, прикурила, зачем-то закрывая огонёк ладонью. Андрей отметил, что руки у неё совсем тонкие, девчоночьи. Приспичило ей так рано замуж – погуляла бы…

– Клавдия, а чего ж ты жить-то не хочешь? – спросил Андрей, отогревая в своих ладонях озябшие руки девушки. И почему-то ему почудилось, что руки эти напоминают материнские.

Клава стряхнула пепел в блюдце.

– А чего хотеть-то, Андрей, ну чего? Только, вроде, наладилось всё, замуж вышла. Хотела из общаги съехать и сюда прописаться. А тут Стас… надумал жизнь кончать. Теперь кукуй одна, пока он в себя не придёт! Да и не общага тут главное, а вообще… я даже не знаю своих родителей. Ни мать, ни отца. Представляешь?

– Я своего отца тоже никогда не видел. – Озирский залихватски поднял брови, потому что девчонка ему безумно нравилась.

Андрея тянуло к Клавдии так, как ни к одной женщине до этого. И даже не о постели были сейчас его мысли, а о чём-то совершенно другом. Она была своя, родная, будто бы давно знакомая. Стыдно было перед Ленкой за такие желания, но Андрей ничего не мог с собой поделать. Он не мог подобрать название своим чувствам, и потому нервничал.

– Да отца бы ладно, а я и мать не знала. Даже не представляю, кем она и была-то. Прабабка меня растила, да и то до четырнадцати лет. Её тоже Клавдией звали.

– А-а, это в честь прабабки? А я-то и удивлялся! Современная девица, а имечко…

– Да, по ней нарекли. И окрестила она меня. Померла, когда мне только пятнадцать стукнуло. Я решила заколотить нашу избу и в Питер перебраться лимитой. Бабка говорила, что моя мать здесь жила.

– Она умерла или бросила тебя? – спросил Андрей, вдыхая запах Клавиных волос. Сквозь аромат английского шампуня он почувствовал запах Вероники.

– Умерла… – Клава потушила сигарету. – Молодая совсем преставилась моя матерь. Ей всего пятнадцать лет было, как мне, когда одна осталась.

– Очень жаль, – покачал головой Озирский. – Хуже некуда. А отец? Не искали?

– Не-а… Да кто ж его искать-то станет? И я всё о мамке тосковала – девка всё-таки. А о батьке редко думала. Потом баба Клава сказала, что он, наверное, тоже пропал без следа. Сгинул в тюряге какой-нито. Они же с мамкой одногодки были, шпана. Слушай, может, в больницу позвоним? – Клава протянула руку к телефону. – Узнаем номер по справочному…

– Да погоди – они же только приехали. – Озирский сделал несколько дыхательных упражнений, понимая, что рассиживаться некогда.

В Главке сказали, что с Веталем надо кончать. И исполнять приказ придётся им, отделу Горбовского, в то время как весь союзный розыск уже пять лет не может с ним справиться. А Андрей кто такой? Букашка, сявка. Больше корчил из себя, чем на самом деле нарушал закон в юности. На гитаре в парадном бренчать, девчонок портить и ларьки грабить – недостаточно для того, чтобы нанести вред Холодаеву.

Но капитан Озирский просто обязан заставить Веталя поперхнуться, перекрестить над ним небо решёткой. И хоть лоб на эту свору не пойдёшь, управу найти всё-таки можно. Неуязвимых людей нет, и сегодня это стало окончательно ясно. Пришло время и бывшему инструктору по восточным единоборствам нанести врагу «удар отложенной смерти». Надо садануть его энергией ненависти под дых, чтобы он уже никогда и никого он не смог лишить жизни и здоровья. Не надо врать самому себе, рассказывая сказки о неизбежной победе добра, торжестве справедливости. Веталя можно взять только с тыла, и лишь при помощи единственного на всей земле человека, имя которого – Филипп Готтхильф.

Из-за истории с Васькой Захара опять потащат на ковёр к генералу. И никакие ссылки на малочисленность отдела, отсутствие бронежилетов и транспорта, на сверхзагруженность оперативников и прекрасное оснащение бандитов не будут приниматься в расчёт. Но нет худа без добра, и хотя бы одного из главарей питерских бандитов можно заставить работать на себя.

Андрей вспомнил, что сегодня они с Павлюкевичем проезжали дом, где снимает квартиру Обер. Только бы он оказался в городе, да ещё потом согласился сдать Веталя! Но если есть хоть крохотная надежда, надо сию минуту ехать на Московский к Филиппу, поднимать его с постели и просить ещё об одном одолжении. Вряд ли Обер против того, чтобы избавиться от соперника, который и у него сидит в печёнках. Но это очень опасно, а Филипп – человек осторожный.

Конечно, сейчас можно нарваться и на отказ. Когда-нибудь потом – пожалуйста. Но сейчас Обер не пойдёт на это. А начальство требует головы Веталя. Тогда ещё с Васькой ничего не случилось, а уж теперь головы полетят точно. Захар и так на одних снотворных живёт, а после сегодняшнего происшествия он и инфаркт заработать может…

– Всё, Клавдия, я поехал! – Андрей встал и с хрустом потянулся. – Не вышло у нас приятной беседы, и не моя в том вина.

Он не сдержался и поцеловал жену Стаса – чисто по-родственному. Клава зарделась, став розовей своей футболки с кружевами. Глаза её вспыхнули восторгом, и Озирский улыбнулся.

– Ты имеешь права предаваться отчаянию, а я – нет. Пока, спокойной ночи. Закрой за мной дверь, и больше никого не впускай. Будь осторожна!

Озирский взял за ремешки оба шлема, которые валялись на тахте под плакатами с рекламой сигарет «Мальборо», фотографиями белозубых мачо и голых девиц. – Я тебе потом позвоню. Ты к завтрашнему дню приди в себя и расскажи, что случилось со Стасом…

– И кофе даже не выпьешь? – встрепенулась Клавдия.

– Нет, милая, прости. Мне некогда.

* * *

В половине второго ночи Филипп только начал засыпать. Он за день устал, как савраска, потому что, кроме работы, занимался ещё и переездом в Песочный. Купил там двухэтажный просторный зимний дом с участком и хозяйственными постройками. Его паспорт уже находился в прописке, и половину вещей Готтхильф переправил. Оставались только антресоли с травами и мазями, минимум посуды, тахта и стенка. Их предполагалось в последнюю очередь отправить контейнером.

До восьми часов вечера Филипп улаживал финансовые вопросы с продавцом дома, но ночевать решил в городе. Перед отъездом он накормил своих овчарок и их щенка, оставшегося от первого помёта.

Когда Филипп на своей жемчужной «Волге» возвращался из Песочного по Выборгскому шоссе, с северо-запада надвинулась бескрайняя чёрная туча. Сразу же стало совсем темно, и автомобили, как по команде, включили фары. Ливень застал Готтхильфа у Шуваловского кладбища. На несколько минут даже пришлось остановиться, открыть дверь и любоваться, как бурлит от дождя вода в Суздальском озере. Пахло зеленью и свежестью, как бывает только ранним летом после сильной грозы. Аромат был чудодейственным, и Филиппу даже ни разу не захотелось курить.

До Московского проспекта предстояло тащиться через весь город. Филипп радовался, что недолго осталось мучиться. А вот хозяин с Московского очень жалел, что такой богатый и щедрый клиент его покидает. Редко кто может должным образом оплатить двухкомнатную просторную «сталинку» на Московском. А за бесценок сдавать неохота.

Готтхильф оставил машину во дворе, снял «дворники» и зеркало, подключил сигнализацию. Остаточный дождь ещё сеялся с неба, но с тем великолепным ливнем в Шувалово сравнить его было нельзя. Правда, потом полило снова, и Филипп с лестницы полюбовался красивым зрелищем – растворёнными в струях ливня огнями Московского проспекта. Настроение у него было спокойное, даже умиротворённое, потому что вскоре начиналась новая, долгожданная жизнь в собственном доме.

Всё-таки в дороге он изрядно промок, и потому сразу же полез под душ. Времени на всё это уходило сейчас немного. Не нужно было пререкаться с Региной, оправдываться перед тёщей и пытаться убедить дочку в том, что у них с мамой всё хорошо. Ютта Куртовна, непревзойдённая мастерица готовить рождественского гуся с яблоками и черносливом, запросто приезжала к зятю сюда с улицы Руставели, из Ручьёв, где они до этого жили все вместе.

Там семья получила трёхкомнатную квартиру прямо перед рождением Магды – в феврале семьдесят восьмого. Опасения тёщи сбылись – их заселили к чёрту на кулички, да ещё и не в новый дом. Но всё-таки прогресс был налицо – до этого всё ютились в одной комнате, в коммуналке у Некрасовского рынка, который ещё называли Мальцевским. Кроме того, именно на Гражданке, в немецкой колонии, когда-то жили и отец Филиппа, и дед…

После душа Филипп выпил травки, чтобы нормально заснуть и не крутиться в постели ночью. Обычной чашке кофе он предпочёл китайский чай. И вскоре после того, как пробило час, Филипп стал засыпать. Настойка подействовала, как всегда, быстро. Создание почти отключилось и, пригревшись под пледом, Филипп мирно дремал. В шуме уходящей грозы он уже уплывал в неведомые дали, когда в сон ворвался резкий, пронзительный звонок у входной двери.

Сердце сразу заколотилось, и Филипп сел в постели, прислушался. Позвонили снова, но ведь он никого сегодня не ждал. Очень могло быть, что в очередной раз ошиблись квартирой. Внизу, прямо под ним, жила «интердевочка», которая обслуживала клиентов не только в отеле, но и на дому. К ней приезжали респектабельные дяди на иномарках, иногда по несколько сразу, и частенько они зазря беспокоили Обера. Поскольку не все его знали в лицо, приходилось объясняться с ними, как простому смертному интеллигенту, а не признанному всеми авторитету.

Готтхильф надел халат, подумал, брать ли «браунинг». Решил, что пока не стоит, и подошёл к двери. У хозяина «глазка» не было – и зря. Надо будет сказать ему, чтобы провертел – другим пригодится.

Встав спиной к стене, он глухо спросил:

– Кто?..

– Я, открывай! Скорее!

– Ты?!

Обер принялся, чертыхаясь, сбрасывать цепочки и щёлкать замками. Озирский стоял на лестничной площадке, где вечером перегорела лампочка. С его волос текло, рубашка была вся в грязи и вроде бы даже в крови. В руках Андрей держал два мотоциклетных шлема. Глаза его по-кошачьи светились в темноте, и Обер понял, что необыкновенный человек видит ночью.

– Заходи быстрее! «Хвост» не притащил? – Обер взял у гостя шлемы. – Почему так поздно?

– Обстоятельства. – Андрей стащил кожаную куртку, откашлялся и осмотрел в зеркале своё грязное, но, в то же время, красивое лицо. – Насчёт «хвоста» не знаю. Но не думаю, что за мной сейчас следили. Я на мотоцикле. Причём на чужом… Ты один тут? – Андрей молниеносно осмотрел прихожую, потом – большую комнату.

– Естественно. Баб не вожу – они мне дома и на службе надоели. Ты с происшествия?

– Да уж, происшествие на славу! Я, конечно, понимаю, что выгляжу не лучшим образом… – Андрей опустил слипшиеся стрелками ресницы. – Но слишком уж дело серьёзное. Без тебя никак не решить.

– Какое конкретно дело? Да ты проходи в комнату! У меня там, правда, не ахти какой порядок… Я вижу, ты чем-то здорово расстроен?

– Друга моего Ваську Павлюкевича ранили сейчас на углу Бронницкой. Ещё живого в больницу, на Пионерскую увезли. Но, похоже, хана Ваське. – Андрей тяжело вздохнул и встряхнулся. – Помыться бы мне, а? Видишь – грязный, как хряк…

– Так иди, вот ванная. Под душ желаешь или до пояса?

– Давай ополоснусь скоренько. – Озирский ничего не говорил, а сам жадно осматривал мебель, зеркала, ковры – кусочек недоступной ему «красивой жизни».

– Тогда мойся. – Филипп зажёг свет в ванной. – Есть хочешь?

– Это я завсегда хочу.

Андрей стянул рубашку, кроме грязи с кровью заляпанную ещё и мазутом. Потом сплюнул в раковину, смыл всё из крана.

– Чёрт, надо было чёрную надеть! Хотел ведь, а жена эту навязала. Русским языком ей говорил – нельзя на задание светлые вещи надевать. А Ленке кажется, что я и так очень мрачный…

– Неужели у неё ещё есть к тебе претензии? – Обер восхищённо смотрел на голого до пояса Андрея – совсем как тогда, после случая в крематории. – Да за такого Рэмбо любая западная дива с радостью пошла бы! Я вижу, что ты профессионально бодибилдингом занимался. Но меру знаешь – молодец. В гору мяса не превратился.

– Я пользовался методиками Джо Уэйдера. – объяснил Андрей. – Это – самые лучшие, уж поверь мне. – Он обернулся, сморгнув с ресниц капли воды. – Полотенце есть?

– Да неужто не найду? – Филипп сходил в комнату и кинул на спину Андрею расшитое драконами японское полотенце. – Всё спросить тебя хочу – как твой Каракурт поживает? Знает, кто лекарство ему прислал? А то, я слышал, он меня за давние дела посадить хочет. Так, нет?

– Хотел, – честно признался Андрей, докрасна растираясь жёстким полотенцем, которое до этого ещё ни разу не стирали. – Он очень быстро поправился после того, как стал пользоваться твоей мазью. Правда, бывает, ещё приходится вставлять бужи. Сашок уехал в первую после выписки, самую безопасную командировку. Он сейчас в Министерстве, в Москве. – Андрей повесил полотенце на крючок, повернулся к зеркалу и. красуясь, напряг мускулатуру. Потом затянул на талии ремень испачканных джинсов. – Я в январе, когда первый раз с мазью пришёл, застал Сашка, грубо говоря, при последнем издыхании. Он лежал, весь отрешённый, и выглядел ужасно. Еле говорил, но оставался таким же упёртым, принципиальным. Я всерьёз боялся, что он предпочтёт умереть, но не воспользуется препаратом «Г». И потому наврал, что это гомеопатическая мазь, якобы мне по блату достали. Объяснил, что надо с ней делать. Дал на лапу процедурной сестре, чтобы вводила мазь тайком от врача. Как сейчас помню – Сашка весь восковой лежит. Еле дышит, голову поднять не может, а сам мне допрос учиняет. Мазь из баночки пальцем ковырнул и спрашивает прокурорским голосом: «Андрей, а ты уверен, что это то лекарство? Препарат не гомеопатический, он от травника». Я взбесился и говорю: «А тебе не всё равно, что тебя с того света вытащит? Гомеопаты, травники – какая разница? Жить хочешь или нет?» Короче, уговорил. А теперь, гляжу, Сашок на меня подозрительно смотрит. Потому что в городе только один такой травник есть – ты. – Андрей причесался перед зеркалом, скорчив сам себе рожу.

– Зла не хватает! – Филипп разорвал пачку «Мальборо», угостил Андрея. – Я. исключительно по твоей просьбе, спас жизнь менту, который меня хочет упечь. Эту бы мазюку за кордон загнать – вмиг намного богаче станешь! Там тоже ни у кого такой нет.

Филипп чиркнул зажигалкой, и Андрей, усевшись на бортик ванны, закурил.

– Вот и Сашок интересуется. Говорит мне: «Андрей, ты из каких средств платил? Это же безумно дорогая мазь!» знаешь, он, действительно, если зациклится, ни на какой кобыле его не объедешь. Но это всё – бравада. А так Сашок, чёрт побери, отличный парень! Интеллект высочайший у него, и музыкальные способности на уровне. Моя мать ценит его игру очень высоко. А ей угодить невозможно; она сама классная пианистка. К тому же Сашок знает пять или шесть языков – в разной, конечно, степени. Но английский – определённо в совершенстве…

– Да ты просто путаешь интеллектуала с образованцем! Ещё бы он английского не знал – в такой-то семье! Ему бы в Лисаковске, в мазанке родиться, провести ранние годы среди уголовников – поглядел бы я тогда на него. Ходят слухи, что ему даже по чистописанию репетитора нанимали. Это уж совсем слабоумным надо быть, чтобы к мозгам ничего не пристало… – Готтхильф погасил свет в ванной и зажёг на кухне. – Сейчас отбивные подогрею, а к ним чайку не мешало бы. У меня китайский – самый лучший сорт. Да. Андрей, я ведь здесь последние дни живу, так что больше не приезжай. У меня потому и кавардак такой. – Филипп наполнил чайник из-под крана, поставил его на газ. – Домик купил – неплохой, кстати. Только надо ванную пристроить с кочегаркой, но я за лето с этим управлюсь. Заканчиваю вещи перевозить…

Андрей сидел за столом на кухне, слушал Филиппа, а сам думал о Василии. Он хотел позвонить с больницу и узнать, как там дела, но в это время засвистел чайник. Филипп в ванной стучал крышкой короба для грязного белья – прятал туда рубашку и куртку ночного гостя.

– Где твоя заварка? – Андрей выключил чайник и выглянул в прихожую – Я всё сделаю. Ночевать оставишь? Я жену предупредил, что до утра уехал.

– Да конечно, чего там! Я тебе раскладушку поставлю в маленькой комнате. Как дочка-то?

– В порядке, не сглазить бы! Уже видно, что вся в меня. – Озирский всё-таки не вытерпел. – Обстановочка у тебя, Обер, шикарная! – Он постучал костяшками пальцев по дверце шведского холодильника. – Гарнитур египетский в гостиной?

– Да. А в маленькой комнате – немецкий. Знаменитый «Кабинет доктора Фауста». Там же стоит и средневековая реторта. Ей пятьсот лет, но ещё прекрасно видно клеймо мастера.

– Ого! И давно она у тебя? – Озирский даже привстал с табуретки. – Покажи, а?

– Пойдём, посмотришь. Она у меня с апреля прошлого года – на день рождения подарили. Ценность такая, что сложно выразить её в деньгах. Да я и не продам её никому.

– Обер, я хочу эту реторту потрогать! – капризно и вместе с тем смешливо сказал Озирский.

Он уже направился к маленькой комнате, но тут позвонили в дверь. Андрей окаменел у косяка, сжался, как пружина. Глаза его ярко вспыхнули, а губы вытянулись в прямую тонкую линию.

– Это… твои? – Он говорил тихо, но внятно. – Ты кого-то ждал?

– Нет, иначе предупредил бы. – Филипп скрипнул зубами. – Похоже, кто-то из наших. Пронюхали, козлы… Что делать будем?

– Иди, открывай! Быстро! За меня не беспокойся. Только за собой следи, не вытягивай лицо. Скажи, что в ванной или в уборной сидел…

Филипп не понимал, как они с Андреем умудрились так лопухнуться. Надо бы взять из ящика стола пистолет, сунуть в карман халата – для верности. Они могут и с порога огонь открыть, если о чём-то узнали. Но времени уже нет «волыну» доставать. И так слишком долго за дверью ждут. Свет в окне они видели, но это ещё ничего не значит. А остальное ещё доказать надо…

Филипп подошёл к звери, зевнул и спросил:

– Кого чёрт несёт?

– Семёна Ильича! – раздался за дверью бодрый голос.

– У вас что, бессонница? За лекарством приехали? – Готтхильф загремел запорами. – Что-то раньше вы в три часа ночи визиты не наносили. По крайней мере, мне…

Уссер вошёл в прихожую, осмотрелся, протянул руку. Обер нехотя пожал её и выжидательно посмотрел на нового гостя.

– В чём дело? Что произошло?

– Доброй ночи, Филипп! – Уссер, игнорируя злость хозяина, весь светился улыбкой.

Готтхильф уловил на лестнице движение – там, конечно, торчали Сенины амбалы. Теперь его за рупь двадцать точно не возьмёшь. Если только дверь в квартиру захлопнуть и в ментовку позвонить; но это уже верный провал…

– Приветствую вас, – сухо сказал Обер. – Вешайте куртку сюда, Семён. Но почему так спешно, могу я узнать? До утра нельзя было отложить?

А пистолет всё-таки нужно было вытащить из ящика стола. Дурак ты, Обер, и всё. Стареешь, волчина! Был бы хоть какой-то манёвр, потому что Уссер может обнаружить здесь Андрея. И тогда придётся мочить одессита. Последнее время вообще везёт, как утопленнику…

– У меня дело очень важное. Иначе никогда не решился бы вас побеспокоить. – Семён Ильич вошёл в большую комнату. – У вас тоже бессонница, Филипп? А я-то думал, вам она не страшна – травы помогут. Поганая штука, одолевает, когда все нервы на пределе. Свет у вас давно горит в окнах, правильно? Всё-таки нельзя так пренебрежительно к себе относиться. Ваша жизнь всем нам дорога – помните об этом. В квартире никого нет?

– Никого. Я же оргии не устраиваю, и романтические ночи – тоже. И об этом прекрасно знаете. Что ж это вы за моими окнами наблюдали, как влюблённый романтик? – Филипп повторил тот же довод, что приводил и Андрею. Заодно напомнил и тем, и другим, что подсовывать ему проституток бесполезно. – Простите, а что всё-таки случилось такого, что вы из Стрельны приехали сюда?

Готтхильф дёрнул плечами, словно им было тесно в алом бархатном халате.

Уссер успокоительно похлопал его по руке.

– Не волнуйтесь, дорогой мой, только не волнуйтесь! Я давно хотел глянуть, как вы живёте. Такой умный, даже гениальный человек обязательно должен отличаться от нас, грешных. Отшельник всегда привлекает внимание толпы. Переезжаете, я слышал?

– Да, в Песочный. И приглашаю вас на новоселье. Вместе с Норой и Златой. Точную дату сообщу попозже. – Обер говорил сквозь зубы и зверел всё больше. Но Уссер этого вроде бы и не замечал.

– Премного благодарен! Обязательно буду. – Уссер включил свет в ванной, намылил руки над раковиной.

Филипп в этот момент убедился, что ему по-прежнему везёт. Он догадался убрать одежду Озирского, хотя тогда даже не подозревал о том, что случится вскоре. За свою выдать рубашку и особенно куртку было никак нельзя – фирменный «прикид» капитана знали все «деловые». К тому же, на одежде пятна крови, и Уссер непременно обратил бы на них внимание.

Тем временем Семён, похохатывая, рассыпая прибаутки, зашёл в туалет и похвалил кафель, выполненный под голландские изразцы. А сам, словно бы между делом, приоткрыл дверь стенного шкафа, расположенного за югославским унитазом. Весь хозяйственный инвентарь, хранившийся там не сегодняшнего дня, Обер увёз в Песочный. Шкаф оказался пустым, что. Надо сказать, немало удивило ночного гостя.

– Очень симпатичная хата, – журчал тем временем Уссер, но глаза его не улыбались. – Прицениться нельзя?

– Я поговорю с хозяином – он как раз состоятельного жильца ищет, – неохотно пообещал Филипп. – Но вообще-то странно. Вы ведь прекрасно знали, что я уезжаю, но интереса к квартире тогда не проявляли. Хватит водить меня за нос, Семён. Я вижу, что пришли вы не насчёт обмена. Не мы ли с вами знакомы пятнадцать лет, а потому научились понимать друг друга? Рассказывайте скорее – я спать хочу.

Филипп говорил резко, раздражённо, но под маской знающего себе цену человека скрывал ужас. Уссер как раз направился на кухню, всё извиняясь и извиняясь. Он через слово обещал вот-вот поведать жуткую тайну, а сам определённо занимался поисками. В этом Обер ошибиться не мог.

Люди Уссера на лестнице, за дверью. И Филипп даже слышал, как с Московского проспекта в тишине заезжала машина, а сам трепался с Озирским про средневековую колбу. Надо было обратить внимание – глухая ночь, только что прошла гроза, и вряд ли много народу потянет на улицу. Но, с другой стороны, на каждый чих не наздравствуешься, иначе можно стать параноиком. К тому же в обществе Озирского самый прожжённый циник становился восторженным идиотом. Сладострастная он отрава…

Уссер вошёл на кухню, пошлёпал губами. Потом повернулся вокруг своей оси, явно соображая, где же тут можно спрятать человека. На столе сиротливо стояла чашка Готтхильфа, а в пепельнице лежали только его окурки. Куда-то пропали и принесённые Андреем оба мотоциклетных шлема, которые он оставил в прихожей.

– Ну ладно, Семён, раз пришли в гости, выпейте что-нибудь! – предложил Филипп, не выходя из образа внезапно потревоженного приличного обывателя.

– Благодарю вас, не стоит. Я на минутку… – Уссер открыл дверцу пенала, осмотрел коробки и пакеты. – Запасы делаете, молодец. Время тревожное… Очень непростое. В любой момент может понадобиться джентльменский набор для тюряги. Я, собственно, потому и приехал… – Уссер тяжело вздохнул и щёлкнул пальцами, словно не находя слов. – Филипп, только вы и можете помочь. Я, честно говоря, не хотел, чтобы мой визит заметили, потому и прибыл ночью. Извините ещё раз за вторжение!

Уссер потрогал висящие на стене декоративные лапти, стоящие в крынке деревянные ложки, повертел керамическую расписную пепельницу. – Гарнитур у вас в гостиной, говорят, бесподобный! Можно взглянуть? Боже, исключительно элегантно! Элеонора давно о таком мечтает…

Следуя за Уссером в гостиную, выслуживая его восторги по поводу стенки, кресел, банкетки и ковра, Филипп терзался одной мыслью – куда подевался Андрей? На кухне его нет – там вообще негде спрятаться. И если он догадался залезть в платяной шкаф… Нет, в комнату он не выходил, иначе послышались бы шаги за спиной. И всё же… Боже, помоги!..

Под высоким потолком вспыхнула хрустальная, ещё не снятая люстра. Разноцветные огоньки запрыгали по длинным подвескам, и Уссер восхищённо поцокал языком.

– И этот шедевр вы повезёте контейнером?

– А как же? Специального транспорта для люстры у меня нет. Напишу на коробке, что там стекло. Пусть осторожнее грузят…

– М-да… – Уссер отогнул штору, посмотрел на блестящий от дождя Московский проспект. Трое каких-то гавриков, тоже, конечно, из его охраны, маячили на той стороне.

Филиппу стало совсем интересно, где же сейчас скрывается Озирский. Кухонное окно закрыто изнутри на шпингалет, балконная дверь – тоже. Значит, на улицу Андрей не вылезал.

– Можно шкаф изнутри посмотреть? Он, говорят, пропитан средством от моли? – Уссер повернул ключ и потянул инкрустированную дверь на себя.

Нутро шкафа тоже оказалось пустым – все вещи Филипп увёз в Песочный. Хозяин еле сдержал шумный вздох облегчения, а гость откровенно пожал плечами. Он осмотрел все подходящие места, но никого там не обнаружил. На всякий случай Уссер сжимал в кармане рукоятку пистолета, потому что знал – Обер даром не сдастся.

Филипп же решил достать и свою «волыну», раз вышла такая петрушка. Если Уссер найдёт Андрея, придётся в него стрелять. Проблема в том, что у Сени на лацкане всегда прицеплен датчик. Когда он просигналит, кодла ломанётся в квартиру. Дверь, правда, заперта, да и Обер с Бладом не фраера. Конечно, нежелательный это вариант, но на заклание, как бараны, они не пойдут…

Тем временем Уссер, изучив все антресоли, окончательно удостоверился, что хозяин здесь действительно один. Но все же не позабыл о встроенных шкафах, где при желании тоже можно было укрыться. В очередной раз потерпев неудачу, Семён Ильич направил стопы в маленькую комнату. Там он сразу обратил внимание на реторту и осмотрел её вместо Озирского.

Тем временем Филипп потихоньку выдвинул ящик и сунул пистолет в карман. Он из последних сил терпел наглый ночной шмон, замаскированный, причём довольно топорно, под экскурсию по чужой, навсегда покидаемой квартире. Но где Андрей-то скрылся, ёлки-моталки? Шапка-невидимка у него, что ли, есть? Он может становиться духом и вылетать в форточку? А почему бы и нет? Обер давно понял, что для Озирского нет ничего невозможного…

– Окошко во двор выходит? Здорово! Одна комната – на запад, другая – на восток. В квартире есть и солнце, и тень – очень комфортно…

Уссер вдруг резко повернулся к Готтхильфу, и тот сжал в кармане рукоятку «браунинга». Но Семён ничего делать не стал – напротив, оборотился к хозяину спиной. Он через окно проверил свои посты во дворе. Издевается, гад, ведь прекрасно знает, куда выходят окна!.. И как жаль, что не прикончить его тут же, даже если он не отыщет Андрея! С уважаемым человеком обращается, как со своим должником и подчинённым. А ведь, на самом деле. Уссер сам у Филиппа в долгу, и об этом прекрасно знает.

Но почему он так нагло себя ведёт? Нарывается? Для чего? Думает, что Обер побоится его «быков»? В Казахстане ещё не с такими приходилось иметь дело. И ничего, все они умерли. Кроме того, Филипп ведь работает автономно, и никаких клятв верности никому не давал. Неужели зимняя история с золотом выплыла? Но тогда боссы действовали бы по-другому…

– Филипп, дорогой, пойдёмте на кухню! – наконец сдался Уссер. – Я ведь действительно по делу.

Голос ночного гостя прозвучал, как обычно – буднично, даже устало. Скорее всего, он и сам был рад, что никого не нашёл, потому что Обер не стал бы хлопать ушами. Но для очистки совести и собственной безопасности нужно было подстраховаться. Разумеется, ни есть, ни пить в гостях у отравителя Семён не стал. Он даже не сел на табуретку, а прислонился задом к столу-тумбе, стоящему под навесным шкафчиком с посудой.

– Филипп, я в очередной раз умоляю вас о помощи! Даже не прошу, а именно умоляю! Слишком важное дело, и ошибиться нельзя. Я вам всё объясню подробно. Для этого нужно было убедиться, что в квартире больше никого нет.

– А на слово вы не могли мне поверить? – Филипп скривил рот с зажатой в нём сигаретой. В голову колотило от бешенства, и нужно было скорее закурить.

– Ну, мы же живые люди! Вдруг всё-таки женщина в гостях, а вы стесняетесь?

– Семён Ильич, у меня для этой самой штуки есть своя законная жена. А всякие отбросы я с панели не подбираю. Брезгливый очень, извините уж. Да и фельдшером работал – всё про «веню» знаю. Итак, что у вас?

– Произошла прескверная история. Вы знаете, что за хазой Веталя на Бронницкой следят, причём плотно?

– Нет, не знаю. Я с ним давно не встречался. И кто следит?

– Менты, кто ж ещё… – Уссер подвигал задницей, отчего дверца тумбы закрылась. Филипп подумал, что Семён почему-то не пошарил и там. Видимо, тумба показалась ему слишком тесной для взрослого человека. – Он сейчас живёт у Моны. А домой не суётся. Там давно уже засада. Так вот, там же, на Загородном, оказалось, обитает Стас Масленников, бывший таксист и спекулянт водкой. Веталь пригрел его в своё время – себе на голову. Стас до последнего времени служил ему верно. Недавно женился на неописуемой красавице. Я в ресторане мельком видел… Настоящая Ундина! Ещё удивился, как такая девочка за Стаса пошла. А оказалось, что она – сирота, из Ивановской области. Выросла в деревне, и родителей своих не знает. Судя по её внешности, они были людьми не простыми. Это же тонкая работа, Филипп! Вы бы видели – фигура, шея, плечи, ножки… Хоть сейчас на конкурс красоты! А глаза… Как у лани, и цвета невероятного… То ли изумруд, то ли сапфир… – Уссер плотоядно облизнулся, и Филипп подумал, что девочка скоро окажется в его постели. На Стаса можно и наплевать – куда он денется? – Так вот, как я понял, Масленников связался с легавкой. Тоже попался к Бладу на крючок. А Веталь, фанера, проморгал. Понял, когда уже было поздно.

– А на каком, собственно, основании вы подозреваете Стаса? Если со слов Дездемоны, то ей везде шпионы мерещатся. Это всё несерьёзно…

– Ну, положим, Веталю докумекать нетрудно. А Стас заподозрил неладное, хотел удавиться, но неудачно. Это было дня три назад – тогда Веталь его в последний раз видел. Наверное, намекнул, что доверия больше нет, и у парня крыша съехала. Он что-то всё время бормотал в больнице, орал, чтобы его защитили от убийц. Нервы у него не выдержали, жидкий оказался. Поместили его в психушку…

– А дальше? – Готтхильф сел за стол, придвинул к себе пепельницу. – Пролог захватывающий. И каковы планы Веталя?

– Кабы я знал! – Уссер завёл глаза к потолку.

Он всё-таки сел напротив хозяина, платиновым с бирюзой перстнем почесал угол правого глаза. Потом отрезал кончик от сигары, но зажечь её сразу не смог; спичка сгорела почти полностью.

– Сегодня ночью случилось два жутких события. Во-первых, накануне Стас потребовал в больнице свидания – с Озирским. А верные люди Веталю стукнули. И он решил дело прикрыть. Когда Масленникову во встрече отказали, он впал в буйство. Стал кидаться на врачей и соседей по палате, кого-то за ногу укусил. Рожу свою в кровь исцарапал. Короче, надели на него смирительную рубашку и накололи разными медикаментами. Один из уколов проплатил Веталь. Ну, Стасик подёргался и затих навсегда. Вот так, Филипп. Веталю раньше надо было так поступить.

– Значит, Масленников умер? Тогда его вдова – ваша, Семён.

– Мне сейчас, к сожалению, не до того, – печально ответил Уссер. – Стас-то много чего успел наорать. Всё требовал пригласить в психушку ментов, гебешников. Уверял, что связан с мафией. Мол, никакой он не придурок, и может это доказать. У него в доме скрывается известный «авторитет» Веталь Холодаев…

– Сдал Веталя? Вот так, перед всеми?

– Получается. В больнице его адрес знают, и просто так дело не заглохнет. Так я думал днём, и как в воду глядел. Ждать пришлось совсем недолго. Веталь тоже оборзел, приказал стрелять в каждого, кто покажется подозрительным. Забаррикадировался в квартире, всё время с «волыной» – и жрёт, и спит. Веталю бы сейчас притихнуть, затаиться. Но вы его характер знаете! Так вот, вчерашним вечером на мотоцикле к тому дому приехали два чувака. Они не сняли шлемов, так и шли по двору. Но есть большая вероятность, что один из них был Блад. Тогда как раз гроза заходила, и люди со двора разбежались. Аленицын Виктор, начальник охраны Веталя, три раза шмальнул по ним. Хотел обеих замочить, но все три раза попал в одного. Да и то, вроде, чувак в больницу уехал живым. Уж шмаляешь, так шмаляй, чтобы сразу – на Луну, верно? Или тихо сиди и дыши через раз. Веталь-то уверен, что менты шли по его душу. Но даже если это и так, надо разумно себя вести. Из окон спокойно могли всё увидеть…

– А если это были не менты? – Готтхильф наконец-то получил предлог длинно и грязно выругаться. Уссер взглянул на него с уважением. – По нему по самому «дурка» плачет…

– Вот и я говорю! Короче, раненого забрали, а другой поднялся в квартиру к Масленниковым. Через полчаса он вышел, сел на мотоцикл и уехал. Тут Веталь оказался прав – они действительно связаны со Стасом. А сегодня красотка Клава их встречала. Ну, за мотоциклом поехали наши люди. Нашли его в вашем дворе, неподалёку от подъезда…

– Ах, вот почему вы шмон здесь устроили! – Готтхильф нервно усмехнулся. – А Веталь виноват, что в его двор вчера менты пожаловали? Если он и замазан, то косвенно. Во всяком случае, у меня нет основания подозревать его в чём-то серьёзном. Если за ним следят, то почему бы и меня не прихватить? Вам это в голову не пришло, Семён Ильич? Тогда уж весь дом извольте обыскать, или хотя бы этот подъезд. Двадцать квартир – до утра не справитесь.

– Резонно, Филипп. Конечно, я виноват перед вами. Но давайте сейчас не будем базарить. Лучше подумаем, как в Веталем быть. Он стал ещё более опасным, чем всегда. Попросил моей и вашей помощи. Но если мы сдадим его, он то же самое сделает с нами. Он же не вор, а бандит, розовая плесень… Чувствуете, чем пахнет?

Уссер пристально посмотрел в глаза Готтхильфу. Тот содрогнулся – то ли от отвращения, то ли от злости.

– И что дальше? От меня-то чего нужно? Я ведь травки выпил, совсем глаза закрываются.

– Филипп, Веталь нацело засвечен. Рано или поздно его всё равно возьмут. А если тот, раненый, умрёт, ему хана. Под расстрел пойдёт, да ещё и нас за собой потащит. Вы ведь много чего можете, – Уссер выразительно посмотрел на Готтхильфа. – Сделайте что-нибудь! Век не забуду…

– Ах, вот оно что! – Филипп потёр писки подушечками пальцев. – Полагаете, это единственный выход?

– Да! Да! – Уссер не сразу услышал, что переговорное устройство на его лацкане запищало. Вставил в ухо наушник, некоторое время задумчиво жевал губами. Потом, прищурившись, сообщил хозяина: – Филипп, мне пора. И я в течение сегодняшнего дня жду вашего решения. Проводите меня, мой друг…

* * *

Готтхильф запер за Уссером дверь и долго стоял, слушая его затихающие шаги. Рядом с ним, похоже, был всего один амбал, а другие ретировались раньше. Потом, присев на постель, он с досадой вспомнил, что утром ведь нужно ехать на работу. И вечером отдохнуть не получится – нужно завершать канитель с переездом. Потом Обер вспомнил, что в квартире действительно был не один, и пулей выскочил на кухню. И там его ждал очередной сюрприз – Андрей сидел за столом и спокойно курил, полузакрыв глаза.

Обер поперхнулся и схватился за косяк двери:

– Слушай, ты… Откуда взялся?

– Оттуда. – Андрей кивнул на стол-тумбу. – Повезло, что ты посуду уже вытащил. Самое то… Сволочь твой Уссер – чуть меня там не придушил. Ладно, что мы с Сашком тренировались на задержку дыхания по системе йогов…

– Погоди, а как ты туда поместился? Это же вчетверо сложиться надо!..

– Это я тоже умею, – заверил Озирский. – У тебя где телефон?

Он встал с табуретки и стал с видимым удовольствием разминать мускулатуру, глубоко дыша через нос.

– Хочешь – из комнаты звони, хочешь – из прихожей. Там гонконговский аппарат – на стене висит. Надеюсь, что Уссер не вернётся – ему со мной ссориться ни к чему.

– Урод, помешал мне реторту посмотреть! А тахта у тебя жуткая. В смысле, для грузчиков – мне их заранее жалко. Я больше всего терпеть не мог, когда попадались рояль, пианино или вот такие массивные лежанки. Шкафы ещё старые, типа ждановского, – настоящее проклятье. В двери очень тяжело проходит…

– Не понял. – Обер сел в мягкое пружинистое кресло. – Ты-то тут причём?

– При том. – Озирский взял аппарат на колени. – Я два года грузчиком был, когда учился в вечерней школе. У меня же со средним образованием коллизия вышла. Фактически я окончил только шесть классов, а потом окончательно загулял, остался на третий год. С четырнадцати до шестнадцати вообще нигде не учился. Пришлось с дедовой помощью табель покупать за девятый класс, идти с ним в вечернюю. Представляешь, один раз выезжаю на убийство в коммуналке, когда ещё только начинал у Захара. Там подозрение было, что зять хозяев наркотиками торгует. Он и пристукнул тестя во время ссоры. Так тёща, хоть и вся в слезах была, а меня узнала. На том обеденном столе, что я ей тогда доставил, и пришлось писать протокол…

– Так ты институт разве не кончал? – удивился Готтхильф.

– Если считать один курс театрального, то у меня неполное высшее образование. Всё, хватит трепаться – я звоню в справочное!

Андрей набрал «09». Спросил телефон больницы скорой помощи на Пионерской, записал на ладонь. Руки заметно дрожали, и Готтхильф вопросительно взглянул на своего гостя. Андрей всё понял.

– Вот ничего не боюсь, а сейчас страшно. Тебя попросить не могу, а то подставлю. Стас, значит, скончался?

– Значит, да. Я, конечно, его не видел и даже не слышал о нём раньше, но всё же сочувствую молодой вдове. Говорят, неописуемой красоты женщина… – Филипп поднялся с кресла. – Ты звони, а я пока рубаху твою замочку в порошке. Иначе потом пятна вообще не отойдут. Надо твоей жене жизнь облегчить, как думаешь?

– Думаю, что надо. Но сам только её усложняю…

Филипп ушёл в ванную, вытащил из корзины рубашку, бросил в тазик. Потом налил туда холодной воды, начисто свёл кровь. Затем замочил рубашку в горячей воде, с порцией порошка «Ариэль», и оставил её отмокать. Покончив с одним делом, он взялся за другое – бросил на сковородку отбивные. За окном уже светлело, качались мокрые тополя. После грозы сильно похолодало, и в глубоких лужах рябила вода. Готтхильф уже не жалел о потерянной ночи – общение с Озирским того стоило.

Андрей появился на кухне и молча сел за стол. Он прижал ладони к лицу, и пальцы его показались Оберу неожиданно тонкими, чистыми, без всякой «чёртовой кожи».

– Ну, как? – Филипп тихонько коснулся плеча Озирского. – Он умер?

– Да. Сегодня, двадцать девятого мая, в два часа тринадцать минут. – Андрей вдруг вцепился ногтями в свои волосы, дёрнул их, словно хотел снять скальп. – Ну, Васька, зачем же ты так?.. Что-то я чувствовал… Какой-то ты был необычный вчера вечером. – Он говорил, обращаясь к покойному другу. И вроде даже позабыл о Готтхильфе. – А я-то тебе в день рождения пожелал до ста лет жить! Получается, сглазил… Но разве такие люди, как ты, до ста лет живут? Горел ты, горел и сгорел совсем! – Андрей всё же заметил Обера. – Гуляли мы у него неделю назад. Вчера вечером на мотоцикле вместе на Бронницкую ехали. В одном зале качались – он здоровый парень был.

Андрей смотрел на Филиппа и плакал. Тот словно прирос к табуретке, и в голове у него вертелись строчки Маяковского: «Такого не увидишь и в века…» А потом Обер понял, что и сам виноват. Виноват в том, что был рядом с Веталем, с Уссером. И лишь недавно, спасая в первую очередь свою шкуру, оказал услугу Андрею…. – Видишь, что твои дружки вытворяют, Обер? – Тот словно прочитал его мысли. – Тебе не стыдно, не страшно? Ну, за что Ваську-то? Он такой весёлый, юморной был. Не любил ни драк, ни скандалов, но при случае всегда плечом к плечу с ребятами стоял. И в себя мою пулю вчера принял. Уссер вон тоже сказал, что тот козёл нас обоих пристрелить хотел. Когда Васька был у тебя за спиной, можно было спокойно идти вперёд. Он всего на год меня старше. Сыновья у него, двойники, третий класс окончили. Егорка и Славка их зовут. Жена Зоя, мать, брат… Алесь глаза в армии потерял, сейчас с белой тростью ходит, в чёрных очках. Очень страшно всё это у него выглядит. Мать давно на инвалидности. Зоя ей чуть ли не каждую ночь «неотложку» вызывает. На Ваську у них вся надежда была. А теперь Захару придётся с ними как-то разговаривать. Я на что угодно согласен, но только не на это. Майору моему выговор влепят, как пить дать, но новых жилетов нам не выдадут. Рожать Захар их должен, что ли? А тут ещё Стас Масленников, заблудшая овца… Ну, оступился. С кем не бывает? А зато потом решил жить по-человечески. И даже медовый месяц не догулял! – Андрей никак не мог справиться с собой, стыдился этого и потому злился всё больше. – Значит, Виктор Аленицын? Буду помнить это имя, чтобы спросить за Ваську. Слушай. Обер!

Андрей положил тяжёлые, будто каменные, ладони на плечи хозяина. И тот физически ощутил свою полнейшую беспомощность перед физической и моральной силой этого парня. Филипп был много выше Андрея ростом, старше всего на восемь лет, гораздо опытнее, циничнее, злее. Он был бандитом и убийцей, и в то же время чувствовал себя укрощённым, уже оторванным от прежней среды обитания.

Наверное, думал он, так чувствуют себя усмирённые хищники, объезженные кони. И если раньше попытки давить на него неизменно приводили к перебранкам и перестрелкам, то теперь Обер почувствовал странное спокойствие, граничащее с блаженством. Он весь расслабился, и только тут понял, что Андрей опять применил свой коронный психологический приём.

– Ты людей убивал? – Озирский, уже в который раз, прочитал в его мозгу самое сокровенное. – Скажи, не стесняйся. Это – только для меня.

– Ты же знаешь, что убивал, – тоже шёпотом ответил Обер. – Один Минц, уверен, тебе все уши прожужжал. Я ведь был «стрелком» в Казахстане. Теперь это называется – киллер.

– А можешь сказать, сколько на твоём счету народу?

– Конечно. Пятьдесят шесть человек. Потом, возможно, будет больше.

– Вот что значит немецкая пунктуальность! – Андрей смотрел на Филиппа с интересом и в то же время с неприязнью. – Сам или травками?

– Травками не считается. Там я контролировать не могу. Это только те, кого своими руками…

– И, думаю, не только из «волыны»? – продолжал допрос Озирский.

– Жирно им будет! Патроны дорого стоили. Есть же другие способы. Перо, полотенце, гвоздь, яма с дерьмом… Всё перечислять – ночи не хватит.

Озирский весь дрожал от возбуждения, и солнечный в его глазах сверкал ярче обычного.

– Обер, а убивать страшно? Скажи – я ведь ещё не пробовал.

– Мне было не страшно. Как тебе – не знаю, не буду врать.

Обер погасил на кухне свет, что люди Уссера сочли его спящим. Он понимал, что мясо поджарил зря, и Андрей сейчас есть не будет. Но ничего, пусть останется в холодильнике – на обед, на ужин. Филипп видел, что Андрей очень хочет обсудить с ним именно эту тему. И потому заговорил спокойным, сдержанным тоном, каким обычно читал лекции в институте.

– Наверное, я таким был рождён. А. может, и жизнь перековала меня. Если удары судьбы сыпятся на раскалённое железо, из него получается меч. И потому я знаю цену людям и людишкам. Как они не могут понять, что убивать слаще всего того, кто просит пощады? Вот ты в крематории… Если бы заочковал, точно в печи оказался бы. Сколько раз обнимали мои ноги, целовали грязные сапоги. Ползали по полу, умоляя не отнимать жратву, водку, бабу… Как противны мне те, кто любой ценой хочет выжить! Я таких старался убивать как можно более жестоким и позорным способом. Ведь что такое «жить» для нашего народа? Не для тебя – ты живёшь высоко. Для всех других… Жрать, срать, совокупляться и размножаться! Ну, ещё копаться на своей «фазенде», а по осени банки закатывать. Я весь перед тобой, и можешь думать всё. что угодно. Знаю, что ты меня не заложишь. Я тебе нужен на воле. Ты ведь не только герой, но и прагматик. Знай одно – ментов я не кончал. Это, в основном, были наши – суки или конкуренты. Кликуха у меня тогда была другая…

Готтхильф хищно улыбнулся, и огонь его голубых, глубоко посаженных глаз, полыхнул, как молния.

– Андрей, ты не замечал, что у тебя светятся руки и голова?

– Я знаю, потому что мне нельзя иметь дело с фотопластинками. Снимки выходят засвеченными, хотя я всё делаю по правилам. Значит, ты в курсе, что Сашок собирал на тебя компромат? И всё-таки его вылечил? Так вот, он говорил, что тебя звали Рыжий. Это так?

– Всё-таки зря я его спас, прокурора занюханного! Ну, допустим, так. Я тебе верю и знаю, что дальше это не пойдёт. Там, у Кислякова в цехе, я понял, что на тебя можно положиться. Всё, что я сейчас скажу, пусть останется между нами. Минц вычислил, что Рыжий из Лисаковска – это я. Но у него не сходились концы с концами. Нигде в документах не упоминался Филипп Готтхильф. Твой Сашок, конечно, решил, что я жил по чужим документам, или сейчас живу по чужим. На самом же деле всё очень просто. Я знаю, что ты носишь фамилию матери. Вот и я был Штольц. Дольфи, Адольф Штольц. Упоминал он про такого?

– Да, упоминал. Был уверен, что это ты, но доказать не мог. Значит, ты тогда носил имя отца?

– Это было и моё второе имя. Получилось так, что среди ссыльных немцев Адольфов Штольцев было много. А Готтхильф – более редкая фамилия.

– Значит, Дольфи Штольц – это ты?! Сашок такие ужасы рассказывал, что я и поверить боялся. С виду-то ты совершенно нормальный. Ну, может, психованный немного…

– На моём месте любой был бы психованным, – устало сказал Обер. – Я тебе уже рассказывал, что довелось пережить мои родителям. Ирма Штольц была ссыльной только из-за своей национальности. Адольф Готтхильф, ко всему прочему, оказался осуждённым по пятьдесят восьмой статье, пункт десятый – за антисоветскую агитацию и пропаганду. Так как я родился при Сталине, пусть и после смерти отца, мать дала мне свою фамилию. Записала меня по своему паспорту с красным штампом, потому что боялась привлечь внимание властей. Назвала двойным именем, окрестила. С нами рядом пастор жил – знакомый дедушкин, с Гражданки. Таким образом. Все подвиги я совершил под именем Дольфи Штольца. А когда приехал в Ленинград, как раз меняли паспорта. Я представил свои метрики, где была записана фамилия отца. Таким образом, уже в двадцать девять лет, я стал Филиппом Адольфовичем Готтхильфом. Тогда уже бояться было нечего. Кличку тоже поменял – ведь я уже не был рыжим. И, если ты сохранишь мою тайну, меня никто и никогда не сумеет привлечь. Все, кто знал Дольфи Штольца, давно уже в могиле. Кроме тебя, в курсе только мой двоюродный брат Тим Крафт. Но он, похоже, прокатал память верхом на бабах. Любят они его, лярвы! И он тоже их любит. Он такой симпатичный, светлый, душа-рубаха – и не подумаешь, что киллер. Мы уехали из Казахстана, а тем временем там два рецидивиста признались в страшном. Якобы они нас с Тимкой утопили в уборной, как это делали мы. Им всё равно ломилась «вышка», а так дали по пятнадцать лет. Очень уж рады были, что нас больше нет. На зоне один из них умер от энцефалита – заражённый клещ его укусил. А другой вышел беззубым стариком, до УДО, за хорошее поведение. Сейчас проживает в Рудном. Мои люди держат его под наблюдением, чтобы не думал искать меня и шантажировать. Он, правда, и не собирается – силы не те. Наши с Тимом матери – родные сёстры. Он тоже был раньше Штольцем был записан. Теперь – Тим Карлович Крафт. Действительно, трудно что-то доказать, да и зачем? Что было, то быльём поросло…

– Даю слово, что дальше меня это не пойдёт. Но мне с киллером ещё не приходилось до душам говорить. Это ведь очень интересно, не находишь? Вот, например, кто у тебя первым был? Или не помнишь?

Озирский спрашивал будто о половом партнёре или чистой юношеской любви, и Филиппу стало смешно.

– Да разве ж такое забудется? Был в Лисаковске такой чувак по фамилии Пиляев. Живодёр отпетый, в самом прямом смысле. Он портным был и скорняком, шапки, шубы шил. Ему нужен был качественный мех, и потому ловил он не бродячих, а домашних животных. В основном – кошек, собак… Пиляев и не скрывал этого, хвастался даже. Ведь, получается, сырьё ему доставалось бесплатно. А мясом этих зверей он своих сторожевых псов откармливал. Мы с Тимом работали много. Он – шофёром, я – официантом в ресторане, в Кустанае Ведь росли ещё, и жрать всё время хотели. Случилось так, что связались с крутой бандой, и нас решили проверить в деле. Слабаки там не нужны, а ошибиться нельзя. Мы должны были показать, что не боимся крови. Я волновался, потому что не знал, смогу ли. Но, видно, была судьба пойти такой дорогой. Пиляев не пожелал платить им дань, донёс в ментовку на пахана. Его приговорили, а исполнять отправили нас. Под присмотром, конечно, чтобы не сдрейфили и не смылись. А могли и сами к ментам пойти – такое тоже бывало. Но я уже знал, что только рад буду жизни его лишить. Он ведь, маньяк, не убивал зверей перед тем, как шкуру с них снять. Вкалывал им релаксант, чтобы становились неподвижными, а боль чувствовали. Нравилось ему, когда кровавая тушка корчилась в корыте, и псам его тоже нравилось. Мы с Тимом пришли к нему ночью, и он открыл, так как знал нас. На это у пахана и расчёт был, когда поручал дело. Нам не говорили, как именно надо его прикончить. Оставили на собственное усмотрение. И я придумал… Вернее, просто с него пример взял. Он меня научил, показал, что такое возможно. Я уже училище кончил, понимал в хирургии. По крайней мере, сумел сделать всё так, как хотел. Мы с Тимом схватили его, легонько по башке стукнули – чтобы не помер раньше времени. Я ему тоже релаксант вколол, а уж потом отвёл душу. Тимка-то в сени убежал, даже вырвало его поначалу. А я… Короче, сделал с ним всё то, что он с животными делал. Только шкуру начисто содрать не удалось. Жалеешь его. Андрей? А я и курицу не могу зарезать. Она ведь ничего плохого никому не сделала. Только представители рода человеческого достойны лютой расправы. Они способны на подлость, разврат, лицемерие, предательство. Если ты не голодный, нельзя охотиться. Я ненавижу тех, кто развлекается убийством тварей Божьих. Жаль, что не могу их наказать, как Пиляева! После него меня в банде зауважали, даже побаиваться стали. А животных, которых этот гад не успел замучить, мы выпустили. Некоторых даже хозяевам отвезли. Шуму, помнится, было! Но многие соседи были счастливы, что он получил по заслугам…

– Обер! – Андрея трясло, как в лихорадке. – И ты вот так, запросто, кого угодно можешь убить?

– Чтобы понять это, надо оказаться на моём месте. Но ты не был человеком десятого сорта. К тебе не обращались «эй, рыжий!» Не отправляли на самые грязные, тяжёлые работы в медучилище. Я был абсолютно бесправен. Любой русский или «казаш-хазайн» мог оскорбить меня ни за что…

– Казаш… кто? – не понял Озирский.

– Хазайн – это хозяин. Так казахи себя называли, и мы их – тоже. Я драил сортиры, выносил горшки, стирал бельё после парализованных. Ворочал их, переодевал. Ещё одна повинность была – бабам перед родами между ног брить, как полагается. Вот уж тут они оттягивались. Любая рабыня из юрты, любая курносая баба, которую муж смертным боем бил, передо мной корчила из себя, как матрона в Древнем Риме. Они же – победители, а я – фриц проклятый! Одна – представительница титульной нации. Другая воплощает в себе великий народ. А я, родившийся через четыре года после окончания войны, был там на правах пленного. После таких травм, полученных в детстве и юности, я до сих пор не могу разрядиться. Самый весомый аргумент для меня – пуля. Теперь я могу тратиться на патроны…

– Обер, ты свой капитал сколотил тоже на чужих смертях? – вполголоса спросил Андрей. Они сидели на тёмной кухне и слушали шелест вновь припустившего дождя.

– Не я начал эту войну, и не мне её кончать. Далеко не всё я делаю ради денег. Тебе вот бесплатно помогаю, и Сашке твоему. После того, как заплатил Веталю, почти без штанов остался. Заработаю, конечно, не суть. Просто не хочу, чтобы из меня делали какого-то мироеда. Вот и сейчас тебя обрадую, хочешь? Ты хотел Холодаева убрать – я сделаю это.

– Обер, не надо его мочить! Пусть суд определить меру наказания. «Вышака» получит – и с Богом! Мне самосуд не в кайф…

– Да уж, суд ему определит! Три дня лишения свободы… Усвятцев Веталя живенько вытащит. И чем дальше, тем больше вероятности, что не ты будешь властью над Веталем, а он – над тобой. Наши граждане, польстившись на лживые посуды, приведут к власти и Веталя, и Уссера, и меня – если удастся дожить. Кстати, почему твой друг был без жилета?

– Отдал ещё одному парню. У нас один «броник» на троих, Как всегда, денег нет…

– Майн Готт, что за страна такая?.. Ладно, подумаем над этим. Я бы тебе хоть сейчас жилеты отгрузил, но как ты объяснишь их происхождение? Я не понимаю, что ты хочешь от меня тогда? Сашку своего вспомни. Он ведь чуть не загнулся. А потом, возможно, на всю жизнь останется бесплодным. Болезнь почек и сокращённая на двадцать лет жизнь ему уже гарантированы.

– Филипп, я не о том! – Озирский придвинулся совсем близко. – Уссер надеется спрятать концы в воду. А я хотел бы услышать показания Веталя. Ниточки потянутся к другим, возможно, даже властным структурам. Ты согласен помочь нам задержать его без кровопролития? – Андрей провёл жёсткой ладонью по щекам, уже тёмным от щетины. – Веталя надо брать немедленно, а то он навалит трупов – будь здоров! В роли загнанного зверя он ещё опаснее, чем раньше. У него стиль такой – заложников брать, стрелять направо и налево. Ему уже всё равно терять нечего…

– Не очень-то мне улыбается, чтобы Веталь заговорил. Он и про меня много знает. Ну ладно, придумаем что-нибудь. – Филипп потрогал чуть тёплый бок чайника. – Давай ложиться уже. Поспать немного надо…

– Обер, неужели ты так и будешь душегубствовать? Если веришь в Бога, неужели трудно завязать? Не боишься ада и вечных мук?

– А у меня вся жизнь – один сплошной ад! – с вызовом сказал Готтхильф. – Я молюсь перед распятием в кабинете, когда душа просит. И в то же время спрашиваю – за что? Поему я должен за всех немцев отвечать? Испытания посылали? Заставляли за чужие грехи страдать? Тогда уж пусть собственные будут – не так обидно. Завязать я никому не обещаю, даже тебе. Принимай меня таким, какой я есть. А насчёт Веталя не беспокойся. Я его вам с Горбовским отдам, раз уж он собрался отдавать меня. Устрой мне встречу со своим руководством, только тайную, со всеми мерами предосторожности. Там мы всё обсудим. Веталя можно взять завтра вечером в «Метрополе».

Андрей пристально смотрел Филиппу в глаза, и губы на его бледном лице казались малиновыми.

– Тебе так просто сдать своего? Ну, пусть даже не Веталя – тут ясно. Но вообще… Тебе кто-нибудь на всей земле дорог? Я не о дочери говорю сейчас, а о друзьях, о соратниках, о единомышленниках…

– Да какие они мне соратники и единомышленники! Сам видишь – один сдать грозится, другой ночью шмонает, как вертухай! Не друзья они мне, а идейные враги, потому что мировоззрения у нас совершенно разные. Я хоть и чистокровный немец, но мой фатерланд – Россия, даже Советский Союз, Российская империя! Я здесь родился, прожил жизнь, и ничего другого мне не надо. Думаешь, очень приятно на бандитов пахать, отраву им стряпать? Чтобы её лохам в водку подсыпали, а потом карманы им чистили? Я ведь хочу во славу своей страны работать, за честь её сражаться! Но не дают – то немец я, то бандит, то ещё кто-то. Теперь вот в их понимании сукой стал. Запутался я, Андрей, как муха в паутине. А теперь жутко смотреть, как страна катится. С таким-то огромным потенциалом, с ядерным оружием! Да никогда никакой войны не было бы, а руководство наше на фуфло повелось! Мультиков каких-то забоялось – про звёздные войны. Прежние поколения заложили базис, накопили добра, а вот такие «граждане мира», как Уссер, или псевдопатриоты вроде Веталя, рубят корни этого дерева, и оно засыхает. Но ещё хуже те, кто просто по дурости голосует за развал, за хаос, за крах. Какая-то свобода им нужна, а на самом желе – барахло, деньги, власть. Я сначала тоже на перестройку и гласность купился, но вскоре понял – это сладкий яд. «Общечеловеческие ценности» по нраву преступному миру. И я тебе скажу, что всё происходящее – не в интересах честных людей, что бы там ни болтали по телевизору. Если всё замкнуть на выгоду, то люди перестанут быть людьми. Восторжествует животная психология – то есть общество потребления. Все будут делать только то, что им выгодно, и это – путь в никуда. Но если на то пошло, мне сейчас выгоднее всего иметь дело с тобой. Мы всегда поймём друг друга – пусть и не сразу. Если бы ты знал, Андрей, как больно мне предчувствовать будущее и знать, что ничем нельзя помочь – ни себе, ни государству! Где бы другой народ найти, достойный этой страны?

Андрей кивал, а сам почти спал. И вдруг дёрнулся, сел прямо, расширенными глазами взглянул на Филиппа и, пошатываясь, вышел в коридор. Он хотел увидеть себя в зеркале, потому что в полудрёме к нему пришла потрясающая догадка. И он удивлялся, как не понял всё раньше.

Клава Масленникова похожа на него! На него! Верно Уссер заметил – не деревенская она. Почему-то сначала показалось, что девчонка – копия Вероника, которая пришла сегодня из небытия и никак не желала исчезать, постоянно присутствовала рядом. Она умерла в январе семьдесят третьего, когда ребёнку шёл второй месяц. Ника оставила дочку в деревне, именно в Шуйском районе Ивановской области. То же самое сегодня сказал и Уссер. Родителей своих не знает. Воспитывалась бабкой по имени Клавдия Митрофановна…

Андрей тяжело дышал, глядя на себя в зеркало. Он уже понимал, с кем встретился вчера вечером, но даже мысленно не мог произнести слово «дочь». Дочка его – грудная, розовая, пухленькая, с «перевязочками» на ручках и ножках. А Клавка – замужняя женщина, теперь уже вдова. И выглядят они почти одинаково – как брат и сестра. То, что их с Никой ребёнок умер, Андрей воспринимал как данность и особенно по этому поводу не переживал. А вчера он сидел рядом с ней в комнате коммуналки, грел своим дыханием ледяные её ладошки. И удивлялся, что запах Клавиных волос точно такой же, как у Вероники.

Андрей ударил кулаком о кулак и резко выдохнул, как во время боя. Ошибки быть не может. У него есть семнадцатилетняя дочка, и она уже вдова…

– Иди, поешь, а то потом времени не будет! – сказал Готтхильф из кухни. Не дождавшись ответа, он вышел в коридор и застал Андрея на полу у зеркала. – Хорош! Заснул, что ли? Ну, тогда ступай в комнату, я тебе раскладушку поставлю. Часика два ты покемаришь. Вставай с пола, тут грязно. Сам видишь – проходной двор у меня. Да и грузчики всё затоптали…

– Слушай, а если теперь к тебе Веталь пожалует? – мрачно пошутил Озирский. – Может, мне в тумбе спать лечь?

– Нет уж, благодарю покорно! – Филипп, похоже, не понял юмора.

Он резко повернулся и ушёл в кладовку за раскладушкой. Часы в большой комнате пробили шесть раз. Они, значит, били и раньше, но Андрей почему-то не слышал. И только сейчас обратил внимание на этот потусторонний, словно доносившийся из глубины веков, звук…

* * *

Максим Коврига затормозил у входа в больницу скорой помощи на Петроградской стороне, где в морге находилось тело Василия Павлюкевича. С утра туда выбраться не удалось, потому что, едва Андрей вернулся с Московского проспекта домой, в его квартиру ворвалась супруга одного из агентов – самогонщика Шейченко.

Воя в голос и целуя Озирскому руки, она рассказала, что её благоверный проиграл в картинки семьдесят «кусков», и теперь с него требуют весь долг сразу. В противном же случае грозят порезать не только главу семьи, но и его жену с детьми. Якобы Шейченко не прерывал игру, чтобы получить нужные Андрею сведения, а, значит, милиция должна его выручать. Озирский так и не смог доказать ей, что ни у него, ни у Главка таких денег нет. По крайней мере, на агентуру много не выделяют, и люди рискуют жизнью просто за то, чтобы их не посадили.

Можно, конечно, опять обратиться к Оберу, но это будет уже полное свинство. Да и наивно верить этой бабе на слово – надо сначала разобраться, что он там за сведения добывал. Они с три короба наболтает, а потом окажется, что дело было совсем не так. Не стоит этот пьяница семидесяти «кусков» – пусть сам выплывает. И о семье его думать Озирский не должен – у него своя есть…

С дождливой прохладной улицы Андрей вошёл в ярко освещённый коридор и огляделся. Мимо него бегали женщины в белых халатах, и от каждой пахло своими духами. Медсёстры были похожи на ангелочков в раю, только вели себя на самом деле непотребно. Прямо на Андрея две хохотушки толкали каталку с полностью закрытым телом и болтали о своём, о девичьем.

При виде Андрея сестрички прекратили хихикать, но он всё же остановил их и сделал краткое внушение. Девчонки покраснели, как раки, даже прослезились – вспомнили, что все смертны. И для того, чтобы их наверняка простили, наперебой объяснили Андрею, как попасть в прозекторскую. Удостоверение Озирский им показал – но не в начале, а в конце разговора. Сестрички округлили глаза и застыли в немом почтении.

Андрей спустился в подвал, позвонил в глухую металлическую дверь. Ему отворил санитар и впустил в тесное помещение с пластиковым полом. Окошки здесь находились на уровне тротуара, но оказались удивительно чистыми. Туда-сюда бегали ноги, по лужам опять молотил дождь. Сильный порыв ветра бросил капли на стёкла, и Андрей обернулся, услышав знакомые голоса.

У стола дежурного врача Озирский обнаружил Горбовского в форме, а рядом с ним – Сашку Минца. Тот, даже не развязав пояс на светло-кремовом элегантном плаще, носком узкого блестящего ботинка двигал неизвестно откуда взявшуюся здесь гайку. Саша увидел Андрея первым, и на него восковом лице появилось слабое подобие улыбки. Правда, чёрные восточные глаза сияли радостью и обожанием. Захар пожал руку вяло, пожевал губами и отвернулся.

Минц же вцепился в ладонь капитана и спросил:

– Андрей, ведь ты был там с Василием?

– Да, был. Вася, царствие ему небесное, сразу же мне сказал, что ты хотел ехать к Масленникову сам. Дело ведь Веталя касается…

– Да, хотел! – Саша сверкнул глазами, и щёки его порозовели. – И я найду способ, чтобы…

– Тебе той истории мало, пшено? – Озирский подёргал Минца за пояс плаща. – Кстати, как ты здесь оказался? У тебя командировка завтра кончается.

– Я и собирался весь завтрашний день провести в Москве. Даже кое-какие издержки понёс – пропал билет в Большой театр. С таким трудом мне его добыли… А-а, до того ли теперь!

– Ты знаешь, что Стас тоже умер в психушке?

Андрей говорил тихо, чтобы не слышал Захар. Но тот был, будто в воду опущенный, и думал о своём. Наверное, переживал только что полученную от начальства взбучку.

– Нет. Впервые от тебя слышу! – Саша встревоженно смотрел на своего гуру. – Думаешь, ему помогли?

– Скорее всего. – Озирский решил пока особенно не откровенничать. – Он хотел срочно встретиться со мной. Попросил, чтобы организовали встречу в больнице. Он там оказался после неудачной попытки самоубийства. Испугался Веталя и психанул, понимаешь. Имел основания, конечно. Так его тем же вечером быстренько закололи до потери пульса – в самом прямом смысле…

Озирский вдруг почувствовал, как жжёт его изнутри, как просится наружу открывшаяся великая тайна. Ведь Станислав Масленников не чужим человеком был ему, а натуральным зятем!

– Жалко его, – вздохнул Саша, не понимая, что творится с Андреем. – Неплохой парень был, только дурак. Вот, пожалуйста, что значит жениться! Р-раз – и девушку сделал несчастной. Меня в этом упрекнуть нельзя…

– Да ведь ты, не сглазить бы, пока живой! – Андрей подошёл к Захару. – Сысоич, можно тебя на минутку?

Врач куда-то надолго ушёл, и у них появилась возможность поговорить без посторонних.

– Ну, чего тебе? – еле шевельнул губами Горбовский.

– Я не пустой пришёл, – сразу же сообщил Андрей. – Подробности позже – здесь неудобно. Кстати, Зоя где?

– С доктором в мертвецкой. – Захар закашлялся, прижимая к лицу носовой платок. – И Анна Спиридоновна, мама Васина, с ними. Ты что, опять какую-то кашу заварил? – Горбовский испуганно посмотрел на Озирского. – Я эту ещё не расхлебал…

– Захар, это будет другая, очень вкусная каша. Сядем-ка на диванчик, чтобы время не терять. – Андрей заговорил шёпотом. – Мы имеем редкую возможность взять Веталя. Завтра, в ресторане «Метрополь». Причём совершенно бескровно…

– Мне зараз не до розыгрышей! – махнул рукой Захар. Он опять перешёл на свой любимый «суржик» – помесь украинского с русским. – Веталя бескровно взять – этого даже ты не сможешь. Больше ни одним своим человеком не пожертвую. Тут группа спецназа нужна, не меньше. Так не дают, хоть ты разбейся!

– А нам и не надо! – таинственно улыбнулся Андрей. – Сами справимся. Я имел контакт со своим источником. Ты знаешь, о ком идёт речь…

Он покосился на Минца, но тот не выражал никакого недовольства. Внимательно слушал, пошевеливая размётистыми бровями с изломом, и мотал всё себе на ус.

– Ну, что?! – загорелся Захар. Он всегда отличался быстрой реакцией, и сейчас от обречённой его печали не осталось даже следа.

Больше всего майор боялся, что сейчас вернуться вдова и мать Павлюкевича, и Андрей не успеет доложить ситуацию – хотя бы вкратце. Голоса женщин слышались за стеной – Зоя плакала, Анна Спиридоновна что-то бессвязно выкрикивала. Врачиха ругала Министерство внутренних дел за безалаберность и равнодушие к сотрудникам. Горбовский опять расстроился, опустил плечи, будто на самом деле был в чём-то виновен.

– Захар, сегодня в шесть вечера я приеду за тобой на грузовике с фургоном. Мы будем представлять грузчиков – для конспирации. Я стариной тряхну, ну и ты поможешь по мелочи. Оденься только соответственно – сам понимаешь… Сможешь выбраться?

– Выбраться-то смогу, а фургон зачем? – не мог взять в толк Горбовский.

– Я ж говорю – конспирация. Если человек переезжает, это будет выглядеть вполне естественно. И времени у нас будет вагон, чтобы всё обсудить. Пока в квартире находимся, потом за город едем, пока обратно – всё и решим…

– За город? – переспросил Захар. – А далеко?

– Да нет, в Песочный. – Андрей сказал это на ухо майору, и тот всё понял.

– Так, понятно. Только мне ж похоронами нужно заниматься от отдела. Михаила Ружецкого жду – они с Василием дружили семьями. Может, он часть дел на себя возьмёт, и я выберусь…

– А какое кладбище выбрали? Часом, не Ковалёвское? – подозрительно спросил Андрей.

– Нет, Богословское. Там его дед и отец. Обещали урну подхоронить.

– Урну? – Андрея передёрнуло. – Значит, кремация? Эх, Васютка!.. А почему не в землю?

– Гроб, говорят, длинный, а места мало. А Ваське-то какая разница? Ты на себя не меряй. Он же мёртвый, и коронок золотых не ставил. Но отпевание обязательно состоится – вдова и мать настаивают. Заформалинят его, и полежит недельку – сейчас не жарко…

– Ну ладно, дело семейное, – решил Андрей. – Значит, договорились? К шести будь готов. Конечно, не на Литейном встретимся, а где-нибудь подальше. У «Электросилы», например. Там до адреса недалеко.

– Договорились, – поспешно сказал Захар, увидев, что дверь открывается. – Ребята, ступайте, а от такой толпы с Анной Спиридоновной случится истерика. Мне и так уже досталось – и в Главке, и от них с Зоей, что не уберёг. Всё нутро моё наружу вывернули. Не надо вам это слушать. Но я в шесть буду обязательно…

Все встали, и Горбовский незаметно подтолкнул Озирского с Минцем к двери. Начальник знал, что вид живых и здоровых коллег действует на родственников погибших, как красная тряпка на быка.

Они вышли на тротуар в самый разгар нового ливня. В лужах кипели пузыри, и плавал намокший уличный мусор. Минц, несмотря на то, что «рафик» стоял совсем рядом, щёлкнул кнопкой зонтика-автомата, и чёрный купол моментально закрыл их от дождя.

– Да ну! Что я, сахарный? – Андрей огляделся. – Сашок, ты на машине?

– Нет. Мы с Захаром на служебной «Волге» приехали и отпустили её. – Минц легко перепрыгнул лужу, махнув зонтиком, и вода с купола хлынула Андрею за шиворот. – Меня начальник встретил на вокзале.

– Да тише ты – промочил всего! – огрызнулся Андрей. – Тогда полезай ко мне в «рафик» и поедем на Васильевский.

– Ах, твой прославленный транспорт у ворот! Конечно, поехали. Я домой хочу – ещё пока не был…

– Макс, вези нас к Сашку, а потом ты свободен. Скажи Бориспольскому, что с винным магазином я сегодня не смогу разобраться. Да он поймёт – уже знает про Василька. Некролог в Главке висит…

Андрей не упустил случая пихнуть Минца коленом под зад – тот слишком долго стряхивал зонтик. Сам он вскочил на переднее сидение, словно безнадёжно опаздывал на операцию. Но никого, кроме Сашки и Макса, в «рафике» больше не было.

Они поехали по Пионерской, разгребая шинами воду в лужах – радужную от пролитого бензина. Когда вывернули на Большой и притормозили у Тучкова моста, ливень припустил ещё сильнее. По обеим сторонам проспекта двигались только разноцветные, блестящие раскрытые зонты.

Проезжая по Васильевскому острову, Андрей снова предался воспоминаниям. Вот тут, по Среднему, они шли под таким же дождём, только осенью. Тогда Минца выгнали из прокуратуры, потому что он категорически отказался обвинять на процессе кришнаитов. В самом высоком кабинете Сашок заявил, что потому только сам не вступает в их секту, что считает себя грешным и недостойным.

– Какие шпионы международного империализма?! Это – мирные, безобидные люди, пусть чем-то не похожие на нас с вами. Разве за убеждения можно судить? Ну, если только за фашистские…

Минц к тому времени отработал уже почти три года. С ним очень не хотели расставаться, но всё же пришлось уволиться. Смутьян чудом остался при партбилете, который и теперь не собирался сдавать. Карьера его рухнула. Мать Сашка Кира Ивановна вскоре после этого умерла от инфаркта. Крах всех надежд довёл её до Южного кладбища, а папу, Льва Бернардовича, – до реанимации больницы имени Ленина. Они были уже в возрасте и не выдержали очередного потрясения. Позднее, долгожданное дитя оказалось за бортом нормальной жизни.

Сам Сашок особенно не переживал, по крайней мере внешне. Он научился виртуозно играть на гитаре и мандолине. Кроме того, в джинсах и с чёрными лохмами до плеч, бегал по урокам, натаскивая балбесов по музыке и трём иностранным языкам. Причём зарабатывал Сашок тогда гораздо больше, чем в прокуратуре. Лев Бернардович подыскивал сыночку клиентов, и тот настраивал пианино, рояли.

Так продолжалось до начала восемьдесят восьмого, когда Андрей привёл его к Горбовскому. Сашок тут же вдел себя в «троечку» и привёл в порядок волосы. На следующий год выпустили из мест заключения столь любимых им кришнаитов, и всё встало на свои места. Только Кира Ивановна уже не могла воскреснуть…

* * *

Сквозь стену дождя они перебежали в подъезд Сашкиного дома. У входа в сберкассу, что помещалась на первом этаже, отряхнулись, перевели дух и стали подниматься на четвёртый этаж без лифта. Минц, тряся зонтом, вдруг остановился, оглянулся; и Андрей едва не врезался ему в спину.

– «Уж не узнал ли ты три карты у графини»? – Сашок пристально смотрел в глаза другу.

– Чего-о? – Тот даже отвесил челюсть. – У кого?..

– У Обер-гофмейстерины! – Минц, похоже, не собирался никуда идти до тех пор, пока не получит признание.

– Ах, вот оно что, гражданин прокурор! – вскипел Андрей. – Всё криминал ищешь? Я с самим Дьяволом готов был связаться этой ночью! А что прикажешь делать? Каждую неделю наших ребят хоронить? Или для тебя принципы жизни дороже – и своей, и чужой? Прекрати юродствовать, Сашок! Надо же иметь какую-то гибкость…

– Андрей, извини, если я тебя чем-то обидел! – Минц пожал ему руку выше локтя. – Не знал, что ты так прореагируешь. Пойдём, обсушимся, Василия помянем. У меня в заначке дагестанский коньяк есть. Ты переутомился, я понимаю. Значит, серьёзно подобрался к Оберу? Я понял, что ты ещё зимой имел с ним дело. Это он золото сдал?

– Он ещё и тебя, салагу, спас. А мне пришлось врать, что мазь от гомеопатов. А то додумался бы ещё помереть за идею…

Пока Саша отпирал замок, Андрей стряхивал свою кожанку.

– Значит, я был прав… Проходи. – Саша зажёг в прихожей свет, открыл ещё одну дверь. – Папа сейчас у Сони, в Токсово. Понимаю, что ты хотел бы с ним встретиться, но оставлять старика одного я не рискую. Соскучиться он может, да и сердце постоянно жмёт…

Минц открыл шкафчик и выкинул шлёпанцы, которыми всегда пользовался Андрей.

– Надевай и не кипятись. Я же не против. Если это поможет взять Веталя…

– Гарантирую, что поможет! – Андрей стянул чёрную рубашку, полюбовался своим отражением в зеркале старинного трюмо. – Обер обещал нейтрализовать охрану и привести Веталя в такое состояние, когда тот не сможет сопротивляться. Он и подходящее место выберет – чтобы посторонних людей не задеть…

Озирский снял промокшие джинсы, кинул их на тахту. Саша тут же унёс брюки в ванную.

– Всё это случится завтра вечером в «Метрополе». – Андрей зевнул и снял носки. Саша, ничуть не удивившись, подобрал и их. – Иди, Сашок, хозяйничай. Потом поговорим…

И Андрей грохнулся на диван, с наслаждением вытягиваясь поверх покрывала.

Закрыв глаза, он мысленно прошёлся по знакомой до мелочей, почти родной квартире. Впервые появился здесь двенадцать лет назад и познакомился с Кирой Ивановной – красивой и душевной русской женщиной. Сначала принял её за домработницу, а впоследствии объедался её щами и пирогами, так как пани Мария всегда ненавидела готовить. При Андрее мать Сашка ни разу не закатывала истерик; наоборот, восхищалась им и ругала своего болвана. Сейчас Кира Ивановна смотрела на него со стены – там висела фотография, сделанная на курорте, в Крыму.

Четырёхлетний Сашка сидел между родителями на фоне гор и моря. Кира Ивановна, в соломенной шляпе и цветастом сарафане, выглядела писаной красавицей – настоящей некрасовской женщиной. Ей уже было сорок семь, но выглядело гораздо меньше. Папа же казался буквально двойником Шолом-Алейхема; и его глубокий, задумчивый взгляд проникал в душу. Озирский подумал, что Сашка, вопреки всем законам генетики, получился брюнетом. Оба родителя его были светлоглазыми и белокожими.

– Самое страшное – быть полукровкой! – всегда с болью и отчаянием говорил Сашок. Пухлые коралловые его губы дрожали. – Почему я такой чёрный, не понимаю! Папа ведь тоже светлым шатеном был, пока не поседел. А я – русский, русский в душе! И хоть мой папа – золотой человек, его установки мне чужды. Его вежливость, мягкость какие-то не мои, не родные. Мать, хоть она и психопатка, мне гораздо ближе. Я готов умереть за веру, царя и Отечество. Мне хочется идти на войну, жертвовать собой, боготворить вождя, уничтожать врагов… А папа совсем не такой. Ему нужна гнилая демократия и, главное, уверенность, что не будет войны. А мне войны как раз и не хватает. Мне трудно сдерживаться, как и матери. Я понимаю, что она тяжело больна. Из двенадцати своих детей она потеряла десятерых. Кроме того, папу арестовали в пятьдесят втором. Правда, через два года выпустили. Такое не каждая женщина выдержать может. Мать, во всяком случае, сломалась…

Андрей сел на диване, потом поднялся окончательно. Постоял у двери, ведущей на маленький круглый балкончик. Заглянул в тёмную от непогоды Сашкину комнату, где на столе аккуратными стопками лежали книги и тетради. Минц третий год учился в аспирантуре и, пока лежал в клинике, много пропустил. Теперь он привычно зубрил, догоняя.

На навесной полочке, неподалёку от стола, стояла фарфоровая фигурка юноши в сомбреро; лицом и фигурой он был вылитый Сашка. Молодой латиноамериканец застыл в позе зажигательного танца. Здесь же, в Сашкиной комнате, они подолгу занимались хатха-йогой и медитацией. А вон там, у окна, глядя на ветки клёна, ревела Ленка, когда её исключили из комсомола за венчание с Озирским. Не так жалко было билет, как больно от обиды, от гадких слов, сказанных на собрании в больнице.

Пожалуйста, гитара с фиолетовым бантом так и висит на стене у софы. Тоже навевает воспоминания о том, как Андрей тогда весь вечер пел песни – Высоцкого, Визбора, да и свои собственные, – чтобы успокоить Ленку, а потом оставил гитару у Сашка. Всё-таки парень он мировой, но с прибамбасами. Не всегда и поймёшь, почему он поступает так, а не иначе…

Сколько раз Андрей предлагал другу окреститься, стать крёстным сначала Женьке, а потом – Лёльке. Минц ответил, что он не женат, а крёстные обязательно должны состоять в браке – он специально узнавал у батюшки. Они ведь, в случае чего, должны будут воспитывать этих детей, а какой из него воспитатель? А просто так – постоять у купели, подержать младенца на руках и смыться – это не для него.

– Всё равно крестись, – настаивал Андрей. – Если погибнешь, хоть отпоют тебя по-человечески…

Этот довод на Сашку подействовал, и одно время он всерьёз готовился к обряду. Но всё испортили старухи. Увидев в церкви «нерусского» парня, они в приказном порядке требовали от него «идти в свой храм». После этого бедняга не приближался даже к паперти. Одно время крутился около кришнаитов, увлёкся буддизмом. Но вовремя понял, что это – не для него. Тут Андрей не возражал, понимая, что размышления и созерцание – не подходят ни Сашку, ни ему самому.

Они оба – страстные натуры. Всегда стянут, что плохо лежит – погулять любят и умеют. Только подход к этому делу у них разный. Сашок – настоящий бабник, тащится от любой блондинки, и в постели буквально теряет сознание. Андрей же дарит любовь равнодушно и снисходительно, как кусочек колбасы бездомной собаке. При этом он сохраняет ясный ум, твёрдую память, и при случае всегда пытается обратить своё приключение на пользу делу – как зимой с Властой Сорец…

Глядя сквозь забрызганное дождём окно на сумрачный Большой проспект, Андрей вновь вспомнил Клаву. Ему очень хотел с кем-то поделиться своей догадкой, и Сашок был для этого самой лучшей кандидатурой. Он по-хозяйски открыл Сашкин шкаф, достал оттуда купальный халат, накинул себе на плечи и отправился в кухню.

Минц как раз кончал жарить яичницу с ветчиной. На столе уже стояли рюмки, бутылка коньяка, тарелочка с нарезанным лимоном, открытая банка шпрот. Хозяин квартиры, в отличие от гостя, не разделся – только снял пиджак и остался в белой рубашке с тёмно-бордовым галстуком.

– Сашок, угощайся! – Андрей протянул ему пачку «Паризьен». – Ничего курево, но «Мальборо» лучше. Так вот, насчёт Обера… Горбовский и Петренко в курсе с самого начала. Ну, а ты всё в больнице валялся, и не до того тебе было. Я бы мог, конечно, рассказать, но ты его как-то тупо ненавидишь. И, между прочим, зря. Ни мне, ни тебе не понять, что такое быть немцем не только в сорок первом, но и потом тоже. Из семьи его матери до Казахстана доехали живыми только две девчонки, родные сёстры – Ирма и Виолетта. Семья Штольцев была большая, но вся вымерла. Кого схоронили возле насыпи, кого просто выкинули в снег. А девчонки молоденькие, лакомый кусочек для всякой мрази. Одной – девятнадцать, другой – семнадцать. Их в благочестии воспитывали, а такого хлебнуть пришлось… Но замуж обе вышли. Ирма, например, познакомилась с семейством Готтхильфов, знаменитых травников. Их рецепты были известны ещё задолго до петровских времён, когда они перебрались в Россию. Понятно, что Филипп с детства узнал всякие секреты. Но спроса среди законопослушных граждан на его знания не нашлось. Травников гоняли и сажали, как и гомеопатов. А вот «малина» быстро просекла выгоду и пригрела братьев. Филипп давно уже делал лекарства, и не его вина, что для «братвы». Ты спрашивал, сколько стоит та мазь? Мне даром она досталась, хотя на самом деле цена невероятно высокая. Аналогов во всём мире нет. Ты скажешь – он богатый, может и поделиться. Но другой, будь он хоть миллиардером, не отказался бы от крупной суммы. А Филипп даром жизнью рискует. И самолёты он на свои деньги, считай, выкупил, так что здорово поиздержался…

Андрей замолчал, пососал чинарик, плюнул на него и метко швырнул в помойное ведро, потому что пепельницы на столе не было. Минц взял с плиты чайник, разложил яичницу по тарелкам. На кухне стало совсем темно, потому что окно выходило в колодец двора, а дождь всё лил и лил.

– Так-таки он и не берёт ни копейки? – Саша тоже сел за стол. – Впрочем, сейчас это не важно. Я тебе, конечно же, верю. И думаю только о том, удастся ли взять Веталя. А с чьей помощью – безразлично.

– Я вижу, Сашок, что ты понемногу умнеешь, – одобрил Озирский. – А теперь давай помянем Василия. Пусть земля ему будет пухом!

Андрей перекрестился и опрокинул в рот сразу всю рюмку. Приятное тепло моментально разлилось по телу, и он налил по второй. Потом сунул в рот кружок лимона, прожевал.

– А теперь, Сашок, выпьем за помин души многогрешного раба Божьего Станислава Масленникова. Он ведь решил завязать, хотел нам помочь. Не дал Веталь…

Они выпили, не чокаясь. Андрей страдал и нервничал, потому невысказанные чувства буквально бурлили в нём, как вода в кипящем чайнике. Минц оставил рюмку и тоже закурил «Паризьен», понимая, что Андрей заговорит сам – когда сочтёт нужным.

– Слушай, Сашок… – Озирский понял, что сейчас просто лопнет, и решился на откровенность. – Представляешь, у одного моего приятеля, оказывается, дочка имеется! Ему тридцать два, а ей семнадцать. Замужем уже…

– У какого приятеля? – Минц поставил на стол чистую пепельницу. И добавил, безжалостно чеканя слова, будто в зале суда: – Это уж не у тебя ли, Андрей?

– Откуда ты взял, что у меня? – оторопел Озирский.

– Да уж больно проникновенно и взволнованно ты об это сказал! Кроме того, я знаю всех твоих приятелей, и ни на одного это не похоже. Сделать полноценную дочь в пятнадцать лет мог только ты…

– Что ж, Сашок, я польщён. И чья же это дочка? Кто её мать? – Андрей от волнения сломал сигарету, и табак высыпался на стол.

– Вероника Марьясова. Или я ошибаюсь? Ты же говорил, что она родила девочку, а я запомнил. Ты, между прочим, обещал рассказать, как погиб Василий. Сам ведь всё видел… Хочешь пить – пей, не стесняйся. Перед уходом холодной водой обольёшься. А запах для грузчика будет ещё слишком благородным. Вы ведь с Захаром должны сегодня мебель Оберу таскать…

– Я и самого его на себе потащил бы, – дёрнул щекой Андрей. – Кроме него некому Веталя заломать. Ты верно говоришь – я был там, во дворе на Бронницкой. И потому чистоплюем не буду, да и тебе не советую. Захар вон не брезгует – во имя дела. А про Ваську расскажу потом. Не хочу второпях это делать, а времени не остаётся. Вот Веталя возьмём, тогда и соберёмся тесным кругом…

– Хорошо, согласен, – кивнул Минц. – Скажи тогда другое. Твоя дочь – Клава Масленникова?

Андрей вскочил, опрокинув пустую рюмку, и хрипло спросил:

– Откуда, чёрт?.. Ты колдун, то ли?

– Не надо быть колдуном, чтобы увидеть сходство между вами. Стас свадебный альбом показывал, и я сразу же отметил это. Даже удивился, что чужие люди могут быть так схожи между собой. Далее Стас поделился планами. Клавдия, дескать, родить дочку хочет, Веронику. Мать её покойную так звали. Ты тогда с кем-то в прихожей по телефону трепался, а я со Стасом выпивал. Он даже свидетельство о браке мне показал. Веденеева Клавдия Андреевна – его жена законная! А я от тебя ещё давно слышал, что именно эту фамилию носила мать Вероники до замужества. Тогда ты совершенно Клавдией не интересовался. А тут вдруг пробило тебя неожиданно… Ты что, совсем недавно узнал? Каким образом, интересно? Вы ведь вчера встречались с ней, верно?

– Верно. – Озирский поправил упавший с плеч халат. – Только не знаю, смогу ли ей всё сказать…

– Скажи обязательно, Андрей! Клаве будет вдвойне приятно. Плохо не знать, кто твой отец… – Минц произнёс эту фразу с такой горечью, словно и сам этого не знал.

Озирский удивлённо взглянул на него, но смолчал. Потом признался, покусывая костяшку пальца.

– Да, ужасно, Сашок, особенно когда тебя дурят почём зря! Мать до сих пор, видно, олухом меня считает. Огрызается, как только я начинаю интересоваться их отношениями. Я батюшки своего не видел никогда. Мать так решила. И на всё у неё один ответ: «Это была досадная слабость. Меня замучило одиночество. На ноябрьской вечеринке уступила одному симпатичному парню. Но потом горько пожалела об этом…» Но вечеринкой дело у них не ограничилось, так как по залёту заключили брак. Дед отлично моего отца знал, но тоже замкнул уста. До самой смерти молчал, раз Маня этого хотела. Вот теперь и живу в дурацком положении, неизвестно откуда взявшись…

Минц вдруг сделал таинственное лицо.

– Знаешь, Мария Георгиевна права! Может быть, тебя и впрямь сделали методом клонирования?

– Чего-о? Каким методом? – Андрей наморщил лоб.

– Ну, не знаю, как точно это называется. Наверное, непорочное зачатие. В тебе определённо есть что-то неземное. Одни глаза чего стоят – и сейчас горят, как фары. А голос! А фигура! Прости, но ты и гипнозом балуешься – в отделе все знают. А Катя Огаркова речёт, что ты красив до озноба! Вдруг в ноябре пятьдесят шестого года какой-то дух снизошёл на землю? Я читал, что на стыке эпох рождаются сверхсовершенные люди. Когда-то уже Господь выбрал Марию…

– Да ну тебя! Даже слушать неудобно, – пробурчал Андрей. Но Саша видел, что ему очень приятно. – Ты треплешься или действительно в такое веришь?

Минц встал и принялся собирать тарелки из-под яичницы.

– Насчёт тебя – верю. Но сейчас я о другом хочу тебе сказать. Жаль, что я не смог взять Веталя раньше, и Вася погиб. Но завтра я своего не упущу. Молчи и не отговаривай, гуру! Единственный раз я тебя не послушаюсь. Я лично возьму Холодаева, сам защёлкну на нём наручники. Или пусть он меня наповал уложит, докончит начатое. Товарищ капитан, вы слышите? Только я. и больше никто!..