Что-то острое царапало щёку. Оно было колючее. Резко пахло – кажется, хвоей. Кроме этого слабенького покалывания тело уже ничего не чувствовало. Потом те же щекочущие уколы Минц ощути у кисти руки и попробовал пошевелить пальцами. Он ободрал кисть до крови о торчащий сук. И боль вернула его к жизни. Значит, жива только рука, а остальное уже умерло. Очень пахло ёлкой. И аромат этот напоминал детство, счастье, покой. Новый год с конфетами и мандаринами, с хороводами, санками и лыжами…

Саша понял, что лежит на чем-то твёрдом, без подушки. Голова свисает вниз, а ноги, наоборот, торчат кверху. Он подумал, открывать ли глаза. А вдруг холодаевские бандиты только того и ждут, чтобы добить окончательно? Выходит, он действительно жив. А ведь толстый мужик с раскосыми узкими глазами уверенно сказал Веталю, коверкая русские слова: «Не надо больше вешать! Сама подохнет, тащите на свалка!»

Это слова были последними, которые удалось услышать. Сознание стремительно угасало, но он сумел запомнить эту фразу. Получается, сейчас отдыхаем на свалке. Саша открыл глаза, но даже от такого слабенького усилия голову пронзила острая боль. Она стрельнула в шею, в живот, в обе ноги. А следом во всё тело проник влажный, душераздирающий холод.

Над Сашиным лицом качались полуосыпавшиеся еловые ветки с остатками «дождика», серпантина и конфетти. Он понял, что действительно находится на свалке, куда после Нового года выбросили ёлки. Значит, он жив, да ещё и свободен. Никто к нему не подошёл, не пихнул ногой в бок, не ткнул в висок дулом пистолета. Только вот где она находится, эта свалка? Не может же она быть прямо у дома Веталя…

«..но ты будь осторожен, слышишь, Сашок? Не ходи на встречу один… Митьку Веталь тебе вовек не простит… Это родная его кровь…»

Голос Озирского словно ещё раз прозвучал в тишине – будто Андрей был рядом. Всё верно, Блад – в бандитских делах опытный. Но и Минц – тоже не новичок. Он так думал до сегодняшнего дня. А теперь понял, что действительно совсем не знает людей.

Да, Саша помнил про племянника Веталя, и самого его не считал херувимом. Но до такой откровенной подлости не доходили даже преступные главари. Для Веталя та, давняя история с Дмитрием была главным фактором, определяющим все его поступки. К тому же он решил, что на Горбовского и прочих угрозы взорвать самолёты, похоже, не действуют. И то сказать – ни они сами, ни их родственники этими рейсами не летят, А на других можно и наплевать – бабы новых нарожают.

Поэтому Холодаев решил потребовать явки на встречу кого-то из сотрудников отдела борьбы с организованной преступностью. Конечно, он не рассчитывал на встречу с самим Захаром, но ещё больше удивился, когда увидел Минца. Там, на пустынном перроне в Белоострове, Веталь не поверил своим глазам. Бывший прокурор, похоже, спятил – припёрся на верную гибель. Вряд ли он забыл про суд, про Дмитрия. Значит, надеется, что Веталь не посмеет ничего ему сделать. Конечно, менты где-то рядом находятся, страхуют своего. Но ничего, Веталь не из пугливых. Никто из них, желоторотых, не бывал в настоящем бою. А он был, и не раз.

Похоже, ему выпал шанс расправиться с давним Митиным врагом. Никто этого прокурора не просил являться к Веталю. Но раз явился – получи по заслугам. Хочешь показать своим, что не боишься мести уголовников – покажи. Только приятно тебе не будет – обещаю…

Холодаев очень быстро свернул переговоры и объявил Минца своим заложником. Тут же, прямо при нём, дал указание своим людям сообщить обо всём Горбовскому.

– Так и передай – не пропустят золото, получат не только авиакатастрофу, но ещё и «двухсотого» на отдел. Если им прежних мало – тогда пожалуйста. Вздёрну его прямо в доме на перекладину – я не слабонервный…

Саша уяснил для себя, что лежит на еловых ветках, ими же заваленный – как настоящий труп. Видимо, бандиты решили, что мусор мёртв. Даже контрольный выстрел не сделали, потому что к тому времени Веталь уехал, и люди его зашились. Но жизнь каким-то образом сохранилась, потому что Саша всё время помнил их с Андреем занятия и читал мантры.

Ему казалось позорным умирать в петле, и он изо всех сил старался выжить. Только последняя, смертельная, всепоглощающая боль заставила его потерять сознание. Узкоглазый Рафхат Хафизов решил, что сделанного хватит, и ошибся. А сейчас надо встать, выбраться отсюда, чтобы ночью не замёрзнуть. А то обидно будет – повесить его не сумели, а на свалке всё-таки дозрел.

Минц внезапно всё вспомнил и вздрогнул, волнами разгоняя боль по телу. «Я тут лежу, спокойно думаю о самолётах! А ведь прошло, должно быть, уже много времени. Предпринял ли Горбовский со товарищи что-нибудь для спасения людей? Ищут ли меня? И почему не явились на то место, что назначил Веталь? Его люди вернулись и заявили, что там никого не оказалось. Следовательно, ментам до меня нет никакого дела. А раз так, то я остаюсь полностью по власти Холодаева с бандой, и лично отвечу за всех. Даже за карточные проигрыши за меня спросят, аа уж на потерянное золото – само собой…»

Закусив губу, Саша сел, и еловые ветви осыпались с него. Не тёмно-синем, с неяркими отсветами, небе играли звёзды. Луна в лёгком тумане висела прямо над свалкой. А кругом стояли живые, не срубленные ели – все инее, в блеске. Будто не в окрестностях Ленинграда всё происходит, а где-нибудь в Сибири. Здесь-то редко бывает такая погода – всё больше хмарь да слякоть.

Ствол красавицы-ели утонул в сугробе, мимо которого к свалке вела узкая протоптанная тропинка. А рядом будто что-то тащили волоком. «Меня, наверное», – решил Саша. Он глубоко дышал, плохо понимая, почему его так сковало холодом. А потом он взглянул вниз и ахнул. Да как же вообще удалось очнуться? Он же голый, а мороз – градусов пятнадцать. Ну, может, чуть поменьше – не суть. И никого кругом – лишь пустой, гулкий лес. Да ещё и мерзкий влажный ветер с залива. Похоже, скоро опять снег пойдёт, и начнётся оттепель.

По звёздам времени не так уж много – около семи вечера. Если верить Веталю, «час икс» ещё не наступил. Тот согласился, в обмен на жизнь заложника, перенести начало терактов на глубокую ночь. Конечно, это для бандитов лучше. Реакция летчиков, механиков, охранников и другого наземного персонала естественным образом притупляется. А Холодаев выглядит, как ни крути, великодушным человеком чести…

Конечно, глупо было труп одевать, если его тащили на свалку. В другое время и закопали бы, но сейчас земля промёрзлая. Ладно, что не сожгли. Скорее всего, боялись привлечь внимание или торопились – у них тоже нервы на пределе. Но вещи, по старому обычаю, не забыли между собой разделить. Гардероб весь импортный был – дублёнка, шапка, свитер, брюки, сапоги. Ведь не какие-то бродяги, чуть ли не каждый в ресторанах пируют. А всё равно – не брезгуют ничем. Дают – бери, как говорится.

Саша пожалел теперь, что привык одеваться по последнему крику моды. Не было на нём ни одной обыкновенной пуговицы, вот и остался, в чём мать родила. Сидит среди еловых остовов, а вокруг – лес, скованный святочным морозом. «Не подох в доме, так перекинешься здесь, Каракурт!» – услышал Саша голос Веталя, который, казалось, с глумливой усмешкой смотрел на него из мрака.

Но почему всё-таки ребята не приехали? Неужели действительно махнули рукой? Мол, сам напросился с Веталем объясняться, вот и не верещи теперь! Нет, не может быть, абсолютно исключено. Даже Петренко и Ружецкий сначала спасут его, а потом уже отругают. А уж о других и говорить нечего. Для Горбовского Саньку в лапах Веталя оставить – всё равно, что сына родного…

Может ведь и так случиться, что бандиты вообще всё наврали. Захотели убить и поделить одежду, вот и придумали предлог. С его стороны глупо было надеяться, что «шестёрки» Холодаева будут говорить одну только правду. Пахан, похоже, и про золото уже забыл – так захотелось расправиться с Митькиным обидчиком.

И вдруг откуда-то издалека донёсся гудок поезда; потом застучали колёса. Никогда бы не подумал Саша прежде, какими сладостными могут быть эти грубые, неэстетичные звуки. Он понял, что нужно идти в ту сторону, где только что гудело. И ещё долго слышался ему дробный, слабый, удаляющийся стук колёс.

Он не имеет права опускать руки! Он должен хотя бы попытаться выбраться отсюда. Они с Андреем по многу раз пробовали на себе различные виды пыток, чтобы не оплошать при случае. Добровольно выковывали из себя суперменов, и стыдно будет перед гуру вот так, при первой же проверке, срезаться. Нет, это уже второй экзамен. А первый был там, в доме…

Он встал с огромным трудом. Ноги, уже бесчувственные от холода, плохо слушались, не сгибались. Еле двигались и тяжёлые, как протезы, руки. Остального будто бы вообще не было – оно умерло. Из разбитой губы потекла кровь, и тёмные капли упали на снег.

Надо бы попробовать сделать массаж ног, но в таком случае истратишь последние силы. Ведь ещё неизвестно, сколько идти придётся, по какой дороге. И тряпку какую-нибудь надо найти. Если люди встретятся, невесть что могут подумать. Саша всё же поднялся, разогнулся, держась за ствол берёзы. Низ живота и шея, как ни странно, не болели, зато противно ныла ушибленная о пол скула. Он прикоснулся пальцами к пупку – там тоже образовалась корка, холодная и твёрдая.

Внезапно волна радости, даже восторга вновь погнала кровь по застывшим сосудам. Нашлись даже силы подойти к другой мусорной куче, поменьше размером, и из-под ломаной тачки без ручки вытащить разноцветный половик. Пусть он и рваный, а всё же срам прикроет…

Конечно, тут же достать тряпку не получилось – она примёрзла к тачке. Но со второй попытки удалось добыть её из кучи, встряхнуть и опоясать чресла. Сразу стало легче, даже веселее. Повезло в одном, так и в другом, будем надеяться, не оплошаем! Вот, опять поезд – этот идёт из города. Судя по басовитому, резкому гудку – товарняк. А та, первая, была электричка.

По звуку похоже, что железная дорога километрах в полутора от свалки. Может, и поменьше – наверняка трудно определить. Если не упасть без чувств по дороге, то вполне реально выбраться к насыпи. Здесь перегоны не очень длинные – или на станцию выйдешь, или к переезду. А там всегда есть и дежурный, и телефон…

Минц попробовал улыбнуться. Но получилось, должно быть, очень страшно.

Потом он произнёс вслух:

– Ну, Сашок, вперёд!..

Сам себе не веря, он сделал один шаг, другой, третий. С его всё ещё сыпались сухие еловые иглы, в волосах запутались маленькие веточки, серпантин, «дождик». Саша смахнул их ладонью, потом даже осмотрел свои руки. Результат его обрадовал – похоже, карьера пианиста не пострадает.

Он шёл напролом через редкий перелесок, даже не зная, что под ним – замёрзшее болото. Странно было видеть на глубоком январском снегу следы босых ног, но почему-то это показалось экзотикой. Новый гудок рявкнул совсем рядом. Лишь бы не упасть, не поранить ногу – так, что уже невозможно будет идти!.. Сучья спрятались под снегом, и Минц один наткнулся на старый пень. Но всё же удержался, вспомнил Андрея, который вчера дал ему подсечку в Главке на лестнице. И мысленно сказал ему: «Спасибо. Учитель!»

… Ещё только начало темнеть, когда Минц приехал в Белоостров. Он стоял на платформе один, потому что таково было условие бандитов. Людям Веталя ничего не стоит пристрелить попутчика со словами: «Сказали же, никого не брать!» Так уже бывало, и потому их слова надо было воспринимать буквально.

С пустынного перрона Минц и трое людей Веталя спустились в иномарке цвета «форель». Там пленнику завязали глаза, а руки сковали наручниками. Высокий костлявый уголовник положил ключи себе в карман и коротко, сквозь зубы, свистнул. Водитель тут же рванул с места.

Ехали минут пятнадцать. Потом остановили машину и приказали выйти. Схватив Минца под локти, потащили его через калитку, во двор, потом ввели на крыльцо. Вокруг пахло свежим сосновым лесом, и под ногами громко хрустел снег. Когда сдёрнули повязку, Минц увидел просторную светлую комнату загородного дома. И у окна, сквозь которое был виден заиндевевший сад, стоял пожилой худощавый мужчина в толстом свитере и в сером, несколько старомодном пиджаке.

Чётким, как на параде, шагом мужчина приблизился к заложнику. Веталь был неотразим – выправка кадрового военного, красивое, чисто выбритое лицо, благородные руки. Прощальный солнечный луч, пробившись через изморозь на стекле, зажёг золотом тонкую оправу его очков. Перед Минцем стоял босс оружейных контрабандистов – высокий и стройный, несмотря на свои шестьдесят два года. Потомок царского генерала и владельца алмазных рудников Сибири, непревзойдённый стрелок и нежный родственник – Виталий Константинович Холодаев, он же Веталь и «Вильгельм Телль».

Несмотря на внушительное количество интимных приключений, Веталь до сих пор носил обручальное кольцо своей Вилены – на левой руке. Тем самым давал понять, что вся его теперешняя жизнь – месть за безвременную кончину жены, не говоря уже о расстрелянных предках. Ему не хватало только блестящего мундира с многочисленными орденами и нашивками. Но почему-то Саше казалось, что Веталь сейчас в форме. Только не в русской или советской, а в чёрной, в эсесовской – с черепом и костями.

Веталь загубил свою карьеру всего несколькими фразами, произнесёнными, кстати, на дружеской вечеринке. «Исходя из своего опыта, в частности, событий на Даманском, я считаю, что при нормальном руководстве страной и армией мы бы имели локальный приграничный конфликт, а не Великую Отечественную войну. И те двадцать миллионов погибших остались бы в живых. Дело не в необъявленной войне, а в идиотской, даже преступной политике. Нормальному человеку достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, насколько не равны были потенциалы противников. И надо было постараться, чтобы едва не проиграть небольшой, измученной санкциями стране, где уж никак не могло быть огромной армии. К тому же, Германия воевала на несколько фронтов, и её силы дополнительно дробились…»

О сказанном немедленно доложили, куда надо, и судьба полковника Холодаева была решена. Ему на прощание сказали, что при Сталине так просто отделаться не получилось бы. Он должен благодарить партию и государство за проявленный гуманизм. С тем и отправился в Ленинград Виталий Константинович – без пенсии, без перспектив, без шансов вновь подняться и начать новую жизнь. И долгие годы он был никому не нужен. До тех пор, пока сестра не познакомила его с мексиканскими мафиози.

… Веталь указал Минцу на стул, но расковать его не соизволил. Сам же сел напротив, ногой придвинув к себе табуретку из лакированной сосны.

– Честно говоря, я до конца не верил, Каракурт, что явишься именно ты. Впрочем, не будем терять время. Нам есть, о чём поговорить…

Саша вскинулся, впервые за последнее время услышав свою кличку. Так прозвали молодого прокурора подсудимые, которые панически его боялись. Недавнего выпускника юрфака невозможно было чем-то испугать или заинтересовать. Он жил в обеспеченной семье, имел массу возможностей благодаря высокому положению отца. А потому не нуждался в подношениях и протекциях.

Кроме того. Минц был круглым отличником и неисправимым максималистом, возжелавшим победить вселенское зло. За всё время нашёлся только один адвокат, не разбивший лоб об обвинительные доводы Каракурта. И случилось это как раз на процессе Дмитрия Стеличека. Анатолий Усвятцев, старичок с бородкой клинышком, будто пришедший в зал советского суда сквозь толщу времён, даже золотые свои часы носил не на руке, а на цепочке в кармане.

Веталь и сам не знал, что укрепил сейчас дух своей жертвы, напомнив о прозвище, которое было для Минца дороже любых наград…

* * *

С самого начала переговоров Холодаев предупредил, что ни о каком отказе от намеченных акций на транспорте речи быть не может. Выход остаётся, как и раньше, один – пропустить золото и прекратить уголовное дело. Люди в аэропорту ещё не ведают о своей трагической участи, и их судьба всецело в руках тех лиц, которые принимают решения. Упросить или запугать Веталя не получится – он уже достаточно пожил на свете и готов ко всему. Но вот позориться перед поставщиками ему совсем не хочется. Репутация для него дороже всего на свете. И ради неё можно забыть о слюнях и соплях…

– Я ещё сам не знаю, какой рейс намечу, – продолжал Веталь, покуривая сигарету через янтарный мундштук и задумчиво глядя в окно.

Несмотря на глумливый тон и показное спокойствие, он сильно нервничал. Солнце ушло, и теперь стёкла очков Веталя матово светились в полумраке. Свет хозяин почему-то не зажигал. – Я положу перед собой расписание и наугад ткну пальцем. У меня в «Пулково» много людей. Они выполнят мой приказ. А осматривать все лайнеры глупо – легче пропустить золото. Или вы людей цените дешевле?

Они встретились глазами, и Саша еле сдержался, чтобы не высказать Веталю своё мнение о происходящем. Захар умолял его не обострять отношения, не вспоминать прошлое. Ведь всё-таки Холодаев не всю жизнь был бандитом, никогда не сидел в тюрьме и в лагере. Он – советский офицер, много лет стоял на страже Родины. И потому, вероятно, сможет отказаться от своих намерений. Никакое золото не заслуживает того, чтобы из-за него гибли люди. Веталь, в сущности, сказал сейчас то же самое. Только вкладывали они с Горбовским в эти слова диаметрально противоположный смысл.

Сам Саша знал, что на Холодаева эти доводы никакого впечатления не произведут. Напротив, упоминание об армейском прошлом способно разгневать его ещё больше. Сразу вспомнит о жене, о доносе приятеля, о позорной своей нищете. Родина вот так отблагодарила своего верного сына за безупречную службу, и теперь он ничего никому не должен.

Но всё-таки нужно как-то его убедить, попросить об отсрочке – а о большем и говорить не стоит. Правда, делать это нужно так, чтобы Веталь не заметил никакого давления на себя – иначе пристрелит без разговоров. И это ещё в лучшем случае, потому что люди у него в окружении сплошь отсидевшие, и не по одному разу. А уж с прокурора-то они радостно шкуру живьём снимут…

Саша пошевелился, пытаясь хоть немного размяться. Заломленные назад руки затекли, и сидеть на жёстком стуле с узким сидением становилось всё труднее.

– Веталь, я прошу хотя бы об отсрочке. Ставь свои условия. Мне уже всё равно, какими они будут. Я специально явился сам, чтобы сбылось твоё давнее желание. Делай со мной, что хочешь, но те люди перед тобой не виноваты. А я, с твоей точки зрения, враг. И потому должен поплатиться…

– Вот как мы заговорили? – Веталь глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться. – Отлично. Насколько хочешь отсрочить?

– Допустим, на четыре часа. Не в восемнадцать начнёшь, а в двадцать два.

– О'кей. – Холодаев засмеялся.

Губы его, очень тонкие, почти незаметные, всё же не портили ослепительную искусственную улыбку.

– Но это будет лишь в том случае, если ты останешься у нас в заложниках. В самом прямом смысле, имей в виду. Если наши требования не будут выполнены, ты умрёшь. Так будет даже лучше… Эй, Бабьяк! – крикнул Веталь в сторону двери. – Сейчас же свяжись с господином Горбовским и скажи, что Саша остаётся у нас. Если он согласен вести переговоры, пусть приедет ко мне сам. Встречаемся в Белоострове около магазина – тут он всего один, неподалёку от станции. И чтобы через сорок минут был здесь, ясно? Пусть хоть на метле прилетит. Заяви со всей ответственностью, что, если он не кончит дурить, мы заложника вешаем. Всё!

… Саша, едва удерживая сознание, подобрался к насыпи. Он старался не отдыхать и не останавливаться, иначе не нашёл бы сил тронуться в путь снова. Половик то и дело соскальзывал, падал на наст, изрезавший все ноги до колен. Приходилось наклоняться и искать его при лунном свете, а руками шевелить становилось всё труднее.

Жизнь уходила туда – под глубокие, колючие сугробы. И страшно саднил след от верёвки на шее. На протяжении всего страшного, вероятно, последнего в жизни пути, Минц думал лишь об одном. Почему Захар не приехал? Не может быть, что он пренебрёг угрозами Веталя, не поверил им. Он же знает, с кем имеет дело. Или с ним самим что-то произошло?..

Саша тяжело дышал. По его лицу, несмотря на мороз, градом катился пот. Огни электрички, идущей со стороны Выборга, её лобовой прожектор, словно в страшной сказке, наползали из тьмы. Ещё несколько секунд – и она, в облаках снежной пыли, пронеслась к Ленинграду. Окна вагонов ярко освещены, люди там в относительном тепле, в безопасности. Они здоровы, нормально одеты, и скоро будут дома. Промелькнуло за наполовину оттаявшим стеклом испуганное личико девочки с пуховой шапке – она увидела на кромке насыпи голого человека.

Саша уже не помнил, каким чудом он поднялся на шпалы. Замёрзшее болото осталось позади. Ещё раз, обернувшись, он увидел на снегу свои кровавые следы.

… Веталь вернулся через двадцать минут после того, как ушёл, и сбросил своё пальто с бобровым воротником на руки белобрысого парнишки, которого тут все называли Похом. Сквозь зубы он сообщил, что майор Горбовский, хоть и обещал, к магазину в назначенное время не явился. А, значит, за отсрочку Каракурт должен заплатит собственной головой.

– Согласен! – ни на секунду не задумавшись, даже радостно, с готовностью сказал Минц. – Только смотри, Веталь, не нарушай уговора. До сих пор, как мне известно, ты слово держал.

– Я-то держал, а вот твой начальник сбляднул маленько. Но ничего, нам с тобой скучно не будет. За четыре часа ты сполна заплатишь, а там посмотрим.

Веталь хлопнул в ладоши, и в комнату валились шестеро «быков» с подозрительно блестящими глазами.

– Отдаю его вам со всем барахлом, – продолжал Холодаев, заводя глаза к потолку. Минц посмотрел туда же и увидел вбитый в дерево массивный крюк. – Надо его повесить, прямо здесь, и чтобы без халтуры. Рафхата позовите – сами не справитесь. Долго не тяните, потому что Горбовский любую подлянку заделать может. Захочет, к примеру, любимчика своего освободить в наглую. Отдать его можно только мёртвым, понятно?

Веталь куда-то опять торопился, то и дело смотрел на часы. Потом вновь надел пальто и шапку, укутал шарфом подбородок.

– Митька всё мечтает голову тебе отрубить, – мягко, по-домашнему обратился Холодаев к Минцу. – А мне кажется, что такой почётной смерти ты не заслужил. Хватит с тебя и петли. Рафхат смерть констатирует, хоть он и не доктор. Зато палач классный – без дураков. Когда всё закончите, мне доложите. Всё! – Веталь направился к двери, но вдруг остановился ненадолго. – Когда шмотки делить будете, не порежьте друг друга. Вы мне все живыми нужны…

На лёгкую смерть рассчитывать не приходилось. Минц прекрасно понимал, что самое страшное ещё впереди. Когда двое из холодаевских парней направились к нему с намерением стащить дублёнку и всё остальное, Саша остановил их.

– Расстегните наручники – я сам всё сниму. Даю слово, что сопротивляться не стану.

– Ясно, что не станешь, – сказал низкорослый крепыш с пустыми глазами по фамилии Бабьяк. – Тогда уж пощады для самолётов не жди. Да ты и сам понимаешь, что Веталь натворит в городе. За каждое твоё лишнее движение как минимум человека уложит. Окропит снежок красненьким… Так что давай без фокусов?

В отличие от Озирского, Минц не находил особого удовольствия в драках, хотя под руководством гуру прошёл курсы нескольких восточных единоборств. Он считал, что побеждать следует, в первую очередь, силой духа. И потому даже не повышал голоса. В его покорности мучениям было что-то абсолютно непривычное для бандитов, и те оробели. Бабьяк долго раскуривал трубку, прежде чем продолжить ужасный спектакль.

Покусывая чубук, он наблюдал за Минцем. А тот, словно собираясь ложиться спать, раздевался и аккуратно складывал одежду на два стула. Тем временем худой мужик с вислыми усами по фамилии Гырин принёс узкую скамейку, поставил её под крюк. Вскочил на неё, привязал петлю, привычно проверил, как скользит узел по намыленной верёвке.

Бабьяк вынул трубку изо рта и сказал:

– Трусы оставь, кому они нужны! Если б ты бабой был… да я и не знаю, какой ты там «веней» болен. От греха подальше… Пох! – обратился Бабьяк к альбиносу в тельняшке. – Защелкни наручники и поставь его на скамейку. Гыра, включай чайник! – Бабьяк глуповато и вместе с тем хищно оскалился. – Ну, Каракурт, до такого никакие фрицы не додумались… Сейчас мы тебе класс покажем!

– Я сам поднимусь, – брезгливо дёрнулся Саша, отстраняясь от Поха.

– Ну, хоть петельку дай надеть! – просительно проныл альбинос.

Все громко заржали.

– Ну что, Шурик, молиться будешь? – спросил Бабьяк немного погодя. Но ответа не получил.

Минцу казалось, что всё происходит во сне. Он смотрел в замёрзшее тёмное окно и вспоминал, как уходил сегодня из квартиры на Васильевском. Он даже не предупредил отца и ночевавшую у них старшую сестру насчёт своих рискованных планов. А ведь старику уже семьдесят четыре года… Как он перенесёт гибель младшего, единственного уцелевшего сына?

И что будет с Софьей, вообще трудно представить. Она так и не привыкла, что братишка часто рискует собой. Только вчера уговаривала его бросить милицию и податься хотя бы в юрисконсульты. А ещё лучше – преподавать иностранные языки и настраивать музыкальные инструменты. Она найдёт кучу клиентов, хоть лично расклеит объявления на каждый столб. Только бы Саша наконец перестал всё время играть со смертью в жмурки…

Теперь жмурки, как видно, закончились. Смерть поймала его в ледяные объятия. Остаётся порадоваться, что не успел жениться, завести детей. Тогда бы слёз пролилось ещё больше. Будем надеяться, что папа и Соня, а также зять Володя и племянник Юра плохо о нём не вспомнят…

– Ну, вымолил местечко в раю? – доброжелательно спросил Бабьяк и снова усмехнулся. – Пох, чего ты там возишься? Давай, чайник неси. Сейчас, Шурик, ты сам повесишься. Лягнёшься на славу, и лети в небеса. Пусть земля тебе будет пухом…

Подошёл Пох с электрическим кипящим чайником в руке и, ни слова не говоря, стал лить кипяток на ноги Минца. Но тот, к изумлению бандитов, даже не пошевелился, и продолжал задумчиво смотреть в окно. В комнате повисла тяжкая, готовая вот-вот взорваться тишина.

… Всё это они проходили с Андреем Озирским. Потому что считали себя элантистами. Они были свято уверены, что настоящий мужской характер можно выработать, лишь ежедневно, ежечасно преодолевая боль, лишения, опасности. «Человек рождается слабаком, недоноском, просто дебилом…» – так считал Андрей, и Саша был полностью с ним согласен. Сколько у них было общего – и в характерах, и в интересах, и в служебных делах! Только вчера говорили они о Готтхильфе, мясокомбинате, крематории. Всё было, но уже ничего не будет. Что ж, живи, Андрей, вспоминай!..

Бабьяк, матюгнувшись, подскочил к скамейке и ударил по ней ногой. Саша повис, раскачиваясь. Верёвка, впиваясь в его шею, задрожала, как струна. Бандиты некоторое время глазели на умирающего, но потом загалдели. Им показалось, что всё закончилось слишком быстро. И потому Бабьяк, подмигнув остальным, достал свой «Вальтер», прицелился и выстрелил.

Верёвка с треском лопнула, и Саша рухнул на пол. Он немного полежал, очнулся и сел, стирая с разбитых губ кровь. Его вешали ещё два раза. И, в конце концов, решили позвать Рафхата Хафизова. Поразительная живучесть жертвы вселила их души леденящий ужас. Рафхат явился довольно быстро, выслушал каждого из присутствующих, потом внимательно уставился на Минца. Тот лежал на полу в луже воды и крови. В распухшую шею впилась перебитая пулей верёвка.

– Надо класть его на скамейка. Я посмотрю. – Рафхат сделал рукой жест, чтобы его наверняка поняли. Потом добавил: – Привязать его, крепко.

Когда приказ был исполнен, Рафхат долго и тщательно ощупывал всё тело заложника, что-то приговаривая на своём языке.

Потом подвёл итог:

– Ясна! Рафхату всё ясна! У него есть великий сила. Восточный учения, слыхали? Она так не сдохнет. Чакра выключить нада.

– А вы можете выключить, Рафхат Хафизович? – склонил перед ним голову Бабьяк.

Люди Веталя знали, что в любой момент Рафхату могут отдать любого из них. И потому старались поддерживать с палачом хорошие отношения.

– «Бабки» за нами, а мусор пусть сдохнет, от греха подальше…

Рафхат Хафизович надел очки, достал из кармана маленький металлический шарик и несколько проволочек. Отобрал из них самую тонкую, и вместе с шариком положил ей на совок, сунул всё в печку. Потом пожевал губами и широко улыбнулся пленнику.

– Ну что, боишься? Не бойся!

Рафхат крякнул и вдруг неуловимым движением сорвал трусы, бросил в печь. Погладил жертву по голове, вытащил из огня совок с шариком и проволокой. На глазах оцепеневших бандитов он ухватил шарик щипцами и положил его в пупок привязанного. Тот выгнулся, едва не порвав верёвки, и затих.

Рафхат зажёг спичку и посмотрел в зрачки заложника.

– Нет сознания. – Он сплюнул прямо на пол, на что в присутствии Веталя не решился бы. – Не орёт, молодец. И не будет она орать – подохнет.

Палач опять сказал что-то – то ли по-татарски, то ли по-узбекски. Он взял пинцетом тонкую проволочку, которая светилась на совке, будто красный волосок. А потом сноровисто не прицеливаясь, ввёл её жертве в мочеиспускательный канал…

* * *

Последний вагон выборгской электрички исчез в темноте, и вихрь снежной крупы осел. Минц, придерживая половик, шатаясь и спотыкаясь, потащился по шпалам вслед за умчавшимся поездом. Он был один в звенящем от пустоты и стужи, казалось, вымершем мире. И вдруг, подняв голову, застыл, как вкопанный. Он узнал шоссе между Дибунами и Белоостровом, переезд, шлагбаум, который сейчас медленно поднимался. Правда, машин поблизости не было, но белел совсем рядом блокпост. И светился в его окошке милый, тёплый огонёк.

Саша уцепился за изгородь и подтянул непослушное тело к крылечку. Он закусил губу и едва оторвал руку, примёрзшую к боку. Затем негнущимися пальцами три раза стукнул в стекло.

Сначала в домике было тихо. Примерно через минуту на занавесках появилась тень.

Женский голос тревожно спросил:

– Кто там?

– Извините, пожалуйста… – Саша проглотил слюну. В глазах всё меркло, но голос женщины показался ему знакомым. – Я из милиции. Но не могу, к сожалению, показать документы. Впустите, прошу вас. Я совсем раздетый…

– Как так – раздетый? – испугалась женщина.

Кто же она? Где они встречались? Это было странно – ведь в этих краях у него не было знакомых.

– Что за новости? Ты не бандит, часом? Не прирежешь меня? Да и тут брать-то нечего. Шёл бы своей дорогой, парень…

– Умоляю вас – откройте! Ну, хоть в окошко на меня посмотрите! Я абсолютно не похож на преступника. Мне даже оружие некуда спрятать. Только помогите сообщить в отдел, что я жив…

Дверь отворилась сначала не широко. Толстая, пожилая дежурная вгляделась в темноту, побледнела и перекрестилась, беззвучно шевеля губами. Саша чуть не вскрикнул, узнав женщину. Она будто пришла из его детства, где были садик, школа, каток, новогодние ёлки. Там, на Васильевском острове, жила её племянница – первая и единственная Сашина любовь.

Из-под форменного берета дежурной выбивались завитые «химией» светлые волосы. Круглое, румяное лицо, зажатый щеками нос картошкой, узкие смешливые глаза… Как она похожа на свою сестру, мать Инессы Шейхтдиновой! Сейчас, правда, тётка смотрела с суеверным ужасом, который постепенно переходил в благоговение.

– Мария Степановна? – спросил Саша, всё-таки вспомнив её имя.

У него ещё нашлись силы сделать несколько шагов к дежурной, которая испугалась ещё больше.

– Откуда ты меня знаешь-то, сынок? – Она сощурилась ещё сильнее. – Господи! Я уж думала – видение мне на святки… Я ж всё плачу и молюсь. Сестру родную на днях схоронила, Лидию. И вдруг – стоит человек, а вокруг – свет. Зимой-то – в набедренной повязке! Сам – глазастый, печальный такой… Наверное, кажется мне всё это. Не бывает так в жизни.

– Лидия Степановна, значит, скончалась? – пробормотал Саша, опираясь на плечо женщины.

Он хотел идти сам, но, против воли, навалился на Марию Степановну всей тяжестью. Перед глазами только мелькали валенки с галошами, и рвал барабанные перепонки визг снега под её тяжелым шагом.

– Ты разве с Лидочкой знаком? – совсем оторопела дежурная. – А я-то тебя и не припомню. Темно здесь, сынок, пойдём в дом!

– Я – Саша Минц. Мы с Инессой вместе росли. Вы пару раз к ним приезжали, на Большой проспект. Но я тогда ещё маленьким был. А слышал много про вас, видел фотографии в альбоме…

– Ох, да неужели? – Дежурной пришлось поверить в невероятное. – А Инесса замуж недавно вышла…

Мария Степановна Прожогина и не подумала о том, что именно после этих её слов Минц твёрдо решил умереть.

– Да как же ты, Сашенька, голый-то оказался? – Она завела гостя в сени. Он заботился только о том, чтобы не соскользнул половик. – А я думала, что ты молоденький совсем! Дала лет двадцать, ну, может, чуть побольше. А Инке-то тридцать почти! Значит, и тебе тоже? Кто же тебя так отделал, голубок? Всё лицо в крови… Страдалец ты мой! Бандиты, что ли?..

– Они самые. Вы меня простите за вторжение, да ещё в таком виде. Но другого выхода не было. Значит, Лидия Степановна скончалась? От чего? Она же мне прямо-таки второй матерью была…

– От сердца, сынок. У ней сперва один инфаркт был, ещё летом. А двадцать седьмого декабря – второй. С Тихорецкого до больницы на улице Вавиловых не довезли, а там ведь близко. – Дежурная еле затащила Сашу в единственную комнатку. – Вот, прямо перед Новым годом и схоронили Лидочку. Без малого шестьдесят пять лет прожила. Я-то на десять лет моложе, а тоже больная вся. Обе мы на мамку нашу, как вылитые, похожи. На Шуваловском кладбище могилка сестрёнки моей…

В углу тесной комнатушки, похожей на все проходные и бытовки страны, горел электрокамин. От его красных спиралей волнами шло райское тепло, и Саша опустился на стул совсем рядом, протянул к камину руки.

Мария Степановна, бормоча и охая, сгребла в охапку ватное одеяло.

– На, укутайся и ложись! Где же тебя угораздило-то, черноглазик? На такой холодрыге – голый, босый! Ишь, даже исподнее сняли, ироды! Что-то я тебя в Питере не видала за последнее время. Наверное, редко приезжала к сестре, в чём теперь каюсь. Но у меня тут, в Дибунах, муж и дети. Старик мой, Прожогин, еле ходит после инсульта, надолго его не оставишь. Слышал про Нельку и Сашку? Это детки мои. На «железке» вот работаю сутками, так что времени совсем нет. Ну, хоть бы кальсоны-то оставили, проклятые! Боже ты мой…

– Они не знали, что я живой. – Саша, упав на лежанку, кутался в одеяло, но тела своего до сих пор не чувствовал. Ему очень хотелось закрыть глаза и забыться, но он ещё не задал свой главный вопрос. – Инна за кого вышла, если не секрет?

– За Антона Свешникова. Это парень из их редакции. Ничего такой, высокий, симпатичный – на американца похож. Блондин ржавый, а глаза голубые. Но она фамилию свою оставила – этак-то не по-людски. Родненький, да ты отдохни пока! Может, тебе валенки дать? Носков-то шерстяных у меня лишних нет…

– Не нужно, я их только в крови испачкаю. Вы позвоните в милицию. Скажите, что у вас находится Александр Минц с Литейного. Я им должен… – Саша на мгновение забылся. – Должен сказать…

– Ой, Сашенька, родненький, да я тебя сейчас чайком напою! Позвоню и напою. – Мария Степановна воткнула в розетку вилку чайника, кинулась к телефону, причитая всё громче. – Надо же, надо же, что бандиты творят! Вот так ждёт мамка и дождётся… За своего-то страшно. Господи, Боже ты мой! Сволочи, изверги, как их земля только носит?.. – Прожогина завертела диск. – Людочка! Люда, слышишь? С милицией соедини, быстренько! Сама позвонишь? Позвони, родимая… Да, в город, на Литейный прямо. Парнишка у меня ихний лежит. Голый совсем, и весь избитый. Пусть сразу с врачами едут. Обморозился он сильно, никак не отогреется. Саша его зовут. Как фамилия-то твоя, забыла я. Скажи ещё разок!

Саша не помнил, ответил или нет. В тепле грызущая боль внизу живота вдруг стала нестерпимой. Он прижал обе руки к напряжённым, каменным мышцам, и потерял сознание. Мария Степановна в смятении глядела на него, и зрачки в её желтоватых, как у сестры, глазах делались всё шире.

– Ах, да, Минц! Вспомнила! Скажи, чтобы поспешили. А то, боюсь, он у меня… – Прожогина всхлипнула, увидев, что парень лежит без чувств.

Саша очнулся от вкуса горячего сладкого чая во рту. Мария Степановна поила его с ложечки, а сама с ужасом ожидала развязки. Широкое, скуластое лицо её побагровело.

– Ой, сыночек, очнулся! Ты пей, пей…

– Мне так неудобно перед вами…

Минцу казалось, что говорит, как обычно, даже слишком громко. Прожогина мотнула головой, и форменный берет её повис на ухе.

– Помолчи, Сашенька, лучше пей! Сейчас они приедут. Искали тебя, оказывается! Везде искали… Как же ты в банду один додумался идти, солнышко моё?..

В тот же миг Саше послышался шум мотора, потом ещё одного. Два автомобиля с визгом затормозили у блокпоста. На пороге затопали; потом забарабанили в дверь. Судя по тому, как приехавшие гомонили и чертыхались, к Марии Степановне в гости пожаловало много народу.

– Едут, голубчики мои! Пойду, открою. И товарняк скоро пойдёт – совсем голова кругом…

Дежурная щёлкнула задвижкой, и в комнатку тут же ворвались Андрей Озирский с Михаилом Ружецким. Оба были без шапок, в расстёгнутых дублёнках, с прилипшими ко лбам волосами.

– Допрыгался, орёл Аравии? – Мишкины глаза метали молнии. – Что тебе на оперативке говорили, придурок?.. Человека испугал до колик! – Он кивнул на Марию Степановну. – Только и дел ей, что с тобой возиться! А вдруг крушение случится?!

– Миш, погоди, хоть сейчас-то не надо отношения выяснять! – Озирский опустился на колени рядом с лежанкой. – Сашок, ничего себе! Что они с тобой сделали?..

Андрей то ли зарычал, то ли всхлипнул. Ружецкий тем временем выскочил во двор, к врачам, и вскоре белый халат мелькнул за дверью. А Саша вдруг понял, что по-настоящему умирает. Именно сейчас, когда уже спасён.

Озирский молча смотрел на тёмный шрам от верёвки, который криминалисты называли странгуляционной бороздой. Он слушал клокочущее дыхание друга и гладил его по мокрой груди с прилипшими к коже волосами, по лицу в синяках и ссадинах.

Саша всё-таки собрался с силами:

– Андрей… – Он попытался улыбнуться. – Веталь отложил начало… Не в шесть, а в десять. Скажи Захару, пусть…

Саша уже проваливался в тёмную бездну. В ушах свистело так, словно за окнами домика бушевал ураган. Он уже не видел Озирского. Перед глазами сиял яркий, бело-голубой шар необыкновенной красоты.

– Пусть ищет… способы…

Андрей понял, что Сашок умер, и до крови закусил губу.

Мария Прожогина сдавленно всхлипнула и разразилась рыданиями:

– Бедненький… Он же с племянницей моей дружил… Любил её с самого детства! Мальчишечки, милые, да неужели он умер?..

– Горбатого и могила не исправит! – сквозь зубы сказал Ружецкий. – Андрей, давай закрытый массаж! Чего смотришь, бей! А второй раз – я… Ну! Живо! Начинай…

Озирский, сплюнув кровь, ударил кулаком по Сашиным рёбрам. Пока врач выслушивал бессвязные лепетания Прожогиной, Михаил повторил удар. И когда Андрей наклонился к Саше, чтобы сделать искусственное дыхание изо рта в рот, щекой ощутил слабое, но ровное биение сердца.

* * *

Всю дорогу от Белоострова до Ленинграда Андрей сидел рядом с Аркадием Калининым на переднем сидении «рафика», закрыв лицо руками. Он молчал даже тогда, когда к нему обращались, и ребята оставили его в покое. Только около Удельной, на проспекте Энгельса, Озирский тронул Аркадия за плечо.

– Стой, я хочу из автомата звякнуть кое-куда.

– Ты надолго? – Ружецкий посмотрел на часы, которые носил на внутренней стороне запястья.

– Минут на десять-пятнадцать.

Он открыл дверцу и выпрыгнул наружу, и в нагретый салон повалил пар. Потом пошёл к железнодорожной станции и павильону метро. Ноги скользили по обледенелому снегу, но Андрей не вынимал рук из карманов дублёнки и не поднимал головы.

Сашка был ещё жив, когда его доставили в клинику Первого Медицинского института – Андрей связывался с врачом по рации. Строгая немолодая дама честно предупредила, что надежды почти нет. Сохранить жизнь пострадавшего на протяжении долгого пути помогло лишь оборудование реанимобиля; иначе всё кончилось бы ещё в Дибунах.

И сейчас Андрей, раскидывая носками сапог кашу из снега, песка и соли, удивлялся. Ни врачи, ни он сам не могли понять, почему состояние больного ухудшалось с каждой минутой. Если Сашка не умер на свалке, да ещё смог дойти до блокпоста, значит, сил у него было вполне достаточно.

Уже двенадцать лет, с тех пор, как познакомились, они тренировали свою выносливость по методу буддийских лам и индийских йогов. Они сидели нагишом в снегу, купались в проруби, упражнялись на дыбе, как можно дольше задерживали дыхание. Всё это, наверное, и пригодилось сегодня Сашку. Видимо, с ним сделали ещё что-то, и все занятия оказались напрасными…

Но главное, ради чего Сашок и пошёл в банду, сделано. Холодаев отложил начало своей авантюры на четыре часа. Не пожертвуй Минц собой, какой-нибудь самолёт упал бы обязательно – Веталь просто так языком никогда не болтал. И вот теперь, кровь из носу, надо разыскать Филиппа. Акция хоть и отложена, но не отменена. За оставшиеся два часа надо найти выход, иначе вместо одних пассажиров и лётчиков погибнут другие…

Озирский сунул в прорезь аппарата две копейки, безнадёжно посмотрел на часы и подумал, что в это время Готтхильфа на работе точно нет. Но всё-таки, для очистки совести, надо набрать, а потом уже звонить Захару. Выхода нет – надо выпустить золото.

Филипп Готтхильф, зажав в зубах сигарету, разбирал аппарат для перегонки спирта, который в чистейшем виде был необходим при приготовлении очередного лекарства. Из алонжа в колбу ректификат уже не капал. Плитку, на которой стояла колба Вюрца, Филипп отключил от сети. Водяная баня не парила, установка охладилась.

Готтхильф решил закругляться, потому что в восемь часов «ночной директор» делал обход института. Несмотря на мощное прикрытие в виде работы над диссертацией, Филипп Адольфович не хотел, чтобы его застали рядом с перегоночным устройством. Запах спирта отсутствовал, потому что аппарат стоял под тягой. Но влипать в неприятную историю совсем не хотелось, и Обер заторопился.

Сейчас он как раз отсоединял холодильник Либиха от колбы Вюрца, и потому не сразу взял трубку. Аппарат надрывался совсем рядом – нужно только протянуть руку. Затягиваясь дымом «Веста», Филипп прикидывал, стоит ли отозваться. Решил, что стоит – ведь это мог быть Озирский. Конечно, вероятность небольшая. Но всё же…

– Слушаю! – хрипло прокашливаясь, не переставая одной рукой разбирать установку, сказал Готтхильф. Потом он прижал трубку плечом, и дело пошло быстрее.

Андрей в телефонной будке чуть не заорал от радости, словно самолёты уже были спасены.

– Филипп… Это я! – Озирский никак не мог справиться с чувствами и досадовал на себя за это. – Вернулся из местной?

– В чём дело? Что с тобой? – Готтхильф понял, что Озирский очень взволнован, и не на шутку испугался.

– Ты там один, надеюсь? А тут много народу вокруг будки шляется. Я с Уделки говорю. Так рад, что застал тебя! Увидеть нужно срочно!

– Не очень-то мне с руки сейчас. – Филипп, разговаривая, снимал чёрный халат. – А по какому поводу? Ах, да, понимаю – аэропорт.

– Да-да, именно! Короче, где встречаемся? Или ты решил больше со мной дел не иметь?

– Да погоди, дай подумать. На пожар, что ли? Ладно, в девять я буду на платформе «Скачки». Это Красносельский район. Да ты, наверное, сам знаешь.

– Не слабо! А ближе нельзя? Я бы отсюда к Торжковскому рынку погрёб…

– Понимаю, но рисковать не хочу. Ни собой, ни тобой.

– Ладно, не до жиру. Значит, «Скачки»? Это с Балтийского…

Андрей плясал в будке, как застоявшийся конь. Он готов был ехать куда угодно, лишь бы предотвратить трагедию на самолёте и попросить медицинской консультации по поводу Минца.

– Дача Ювелира там неподалёку. Он меня на половину десятого пригласил, – тихо сказал Филипп. – Если «хвост» притащишь, амба мне.

– Да уж постараюсь не притащить. Ты за это будь спокоен. Оставь всё мне и освободи голову для другого. Обязательно приезжай! Ну, всё, разъединяют. Жду!

Едва Озирский повесил трубку, в будку тотчас же полезла заиндевевшая бабка в платке. Сверху была надета ещё и попорченная молью норковая шапка, а на пальто старуха накинула ещё и тёплую шаль. Морозный воздух обжёг легкие, защипал кожу. Андрей рысцой побежал к «рафику», припаркованному напротив Гаврской улицы. Там когда-то они жили с первой женой Натальей, и Озирский оставил ей эту квартиру.

Андрей еле сдерживал удушающий кашель. Ныли натруженные ноги, а в животе ожила совсем было притихшая боль. Фонари по бокам проспекта Энгельса купались в молочном тумане. Чёрт, и в городе-то неуютно, страшновато при такой погоде, а уж в Скачках… Но блеять нечего. Кроме него, Озирского, с Обером никто встретиться не может.

Что сейчас с Захаром творится, страшно себе представить. Всё-таки добился, чтобы Сашка работал по этому делу. Не остановил, допустил «стрелку» с Веталем – и вот результат. Теперь неизвестно, кого винить. То ли Сашку, осла упёртого, то ли себя самого, то ли начальника отдела. Конечно, Горбовскому придётся отдуваться в любом случае. Особенно если упадёт самолёт, или Сашку врачи не спасут. Могут и снять с должности, между прочим. И хорошо, если заменят его Геннадием Петренко…

А ведь виноват-то Андрей, если судить по справедливости. Он познакомил Сашку с Захаром, замолвил словечко за своего ученика. Мол, хочет парень бороться с мафией, прямо душа горит. Вот и доборолся, максималист несчастный! Мог устроиться со своей «красной» корочкой на какое-нибудь тёплое место – родня постаралась бы. И уж тем более не стоило сейчас провоцировать Веталя. На седьмом десятке человека не перевоспитать, а уж такого – и подавно. С ним, как с миной, опытный сапёр работать должен. Уж во всяком случае, не Сашка, который, если разобраться, совсем жизни не знает…

Озирский откашлялся, сплюнул в сугроб и пошёл медленнее. Действительно, Сашке негде было набираться ума-разума. Идеалист из интеллигентной, благополучной семьи. С урлой, не в пример Озирскому, никогда не контачил. И на фиг было рисковать головой, если можно обойтись без этого? Для чего, спрашивается. Сашка получал золотую медаль и «красный» диплом, кончал аспирантуру, писал кандидатскую диссертацию? Для того чтобы сейчас сдохнуть на тридцатом году жизни? Да, смотрится всё это красиво, но только стоит ли игра свеч?..

Андрей прекрасно знал родственников Саши. Отец, главный инженер Эскалаторного завода, вечно пропадал на работе. Мать-домохозяйка не вылезала с кухни – обслуживала всю семью, включая взрослую дочь, зятя и внука. Софья Даль и её муж Владимир были художниками, а, значит, богемой, и глубоко в быт старались не влезать. Их сын Юрий, ветреный, но обаятельный парень, по стопам родителей не пошёл – стал телемастером.

Одно время Озирский целыми днями пропадал в квартире на Васильевском. Он нашёл там уют, которого так не хватало дома. А вот теперь, получается, он вырыл Сашку могилу. Сколько ни натаскивал его, низости и наглости бандитской выучить не сумел. Эту науку надо постигать с детства, как сам Андрей. Хотя и он в крематории облажался, и нечего изображать из себя совершенство.

Эх, Сашок, плакала твоя дублёнка! Хоть бы оделся попроще, когда собрался ехать к Веталю! Наверное, считал, что генеральский внук не станет мародёрствовать. Но не учёл того, что поныне боссы расплачиваются со своими «шестёрками» одеждой жертв – как в древности властители с палачами…

Андрей открыл дверцу «рафика», сказал, задыхаясь:

– Аркадий, Михаил, езжайте к Горбовскому. Скажите ему, что на нужного человека я вышел, и постараюсь решить проблему. Он всё знает, так что в подробности можете не вдаваться. Еду в Красное Село. Больше сказать не могу, да и без надобности…

– А поподробнее нельзя? Мы тебе бобики, что ли? – Ружецкий терпеть не мог, когда от него скрывали даже самую ерунду. – Я же теперь вместо Львовича с тобой работаю…

– Мишка, ну остынь, в самом деле! Потом всё расскажу, а сейчас некогда. Геннадия можно поздравить. Теперь со мной работаешь ты, и завтра же с утра всё узнаешь. А сейчас элементарно времени нет. Счастливо вам доехать. Обязательно скажите Захару, что надежда есть!..

Озирский посмотрел в сторону велотрека и увидел вдалеке зелёный огонёк такси. Наскоро пожав руки Ружецкому и Калинину, он захлопнул дверцу «рафика» и ринулся прямо на проезжую часть, на ходу доставая удостоверение.

Когда «Волга» с шашечками затормозила, Андрей распахнул дверцу:

– Балтийский вокзал, и как можно скорее!

– Не выйдет, браток! – отрезал шофёр. Потом, приглядевшись, он широко улыбнулся: – Андрей?! Нет, правда, Озирский?

Парень оказался знакомым. Полгода назад они с Мишкой Ружецким вычислили и обезвредили группировку, грабившую и убивавшую таксистов. Дело происходило как раз в третьем парке, за которым и числилась «Волга».

– Я, Серёга! Что ж ты такой невежливый? – Андрей мысленно поблагодарил фортуну. – Может, в ксиву глянешь?

– А то я тебя так не знаю! Поехали. На Балтийский нужно?

– Ага. И дуй так быстро, как только сможешь.

Озирский устроился поудобнее, и очень быстро они обогнали милицейский «рафик».

– Слушай, гаишники не привяжутся?

– Это ко мне-то? – Андрей презрительно скривил лицо. – Мало им не покажется.

– Ну, смотри. На тебя надеюсь… – пожал плечами Сергей.

«Волга» аж подлетала на трамвайных рельсах, оглушительно сигналила, часто шла на обгон. Андрей, сняв шарф, массировал шею и грудь, вытирал носовым платком пот с лица и молил Бога о том, чтобы его не скрутило.

– За кем бегаешь? – не удержался Сергей, когда они по Загородному проспекту проезжали Витебский вокзал. – Или это тайна?

– А ты почем знаешь, что бегаю я? Может, за мной бегают!

Андрей прикрыл глаза – как вчера, когда они с Максом ехали в Главк. Если бы сейчас вздремнуть – а то с раннего утра на ногах! Но вряд ли, расслабляться нельзя. И то хорошо, что везёт сегодня. Вот и Сашка живым обнаружили, и водила попался знакомый – а то «тачку» ещё и не поймаешь. Вот если бы своя машина была! Но об этом и мечтать нечего…

А в это время в «Пулково» пассажиры удивлялись обилию чёрных «Волг» на парковках. Милицейские посты стояли чуть ли не за каждым углом, тут же крутились люди в штатском; и все постоянно переговаривались по рациям. Люди заметили тревогу на лицах служащих, и тут же, как огонь по бикфордову шнуру, по толпе побежали догадки, версии и предположения.

В накопителях слышался гвалт, и всё здание гудело, будто растревоженный улей. Тщательный досмотр людей и багажа раздражал собравшихся ещё и потому, что они не знали, что происходит. То тут, то там вспыхивали скандалы. Разумеется, истинную причину людям не сообщали, справедливо опасаясь вселенской паники.

Андрей, сделав над собой усилие, поднял веки. Под мостом он увидел жёлтый лёд Обводного канала, полынью с грязными утками, висящее над ней облако пара.

– Слышь? Приехали, – тихонько сказал Сергей.

Андрей с хрустом потянулся и зевнул.

– Знаешь, я тут подумал… Втрое заплачу, если довезёшь меня до Броневой. Мне лишний раз на вокзале лучше не появляться.

– Мог бы и не обещать – всяко довезу. Я ж тебе жизнью обязан, и Михаилу тоже. Припоминаешь? По дороге на Ржевку меня едва не прикончили…

– Естественно, припоминаю. Тогда Мишка прикончил одного из них. Обидно, что пришлось потом кучу объяснительных написать…

Сергей сунул в рот сигарету, и Озирский вспомнил, что свои у него кончились. Он сложил ладонь лодочкой и протянул её к шофёру.

– Подайте ради Христа…

– Да бери, сколько надо! Жалко, что ли? – Сергей протянул пачку «Столичных».

– Всё ж по талонам или втридорога, – объяснил Озирский. – Давай пять штучек, и будем в расчёте.

Потом он опять замолчал, не в силах забыть страшную сцену на переезде. Как ни крути, а угробил он мальчика. Затянул в опасный омут уже давно, когда Сашка пришёл на Лиговку – в подпольную секцию карате.

Тогда стоял такой же мороз, и шёл январь семьдесят восьмого года. Занятия карате были официально запрещены, но Озирский, в случае чего, мог надеяться на заступничество деда. И всё же он опасался провокаторов, и потому не сразу согласился принять в свою группу нового ученика. Славка Плескунов, студент юрфака, приехал из Ярославля и жил в общаге. Он учился на одном курсе с Сашкой Минцем, который частенько ночевал на казённых метрах, когда сбегал из своего благополучного дома.

Андрей насторожился – леший знает, что это за Минц такой! Если не сексот, то придурок – точно. Это кем же надо быть, чтобы прятаться в общаге от родителей, удирать туда из трёх больших комнат, из отдельной квартиры?! Попробуй в центре такую найти! Набережная Лейтенанта Шмидта под боком. С одной стороны – английская школа, с другой – музыкальная. Университет – рукой подать. Мариинский театр и Консерватория – прямо, через Неву. Должно быть, вредно иметь все удобства рядом. И мальчишке захотелось солёной рыбки после манной каши…

В ответ на язвительную тираду инструктора Славка объяснил, что Сашкина мать Кира Ивановна – форменная психопатка. Скандалит каждый день, по любому поводу, а с чего бы? Ни дня в жизни не работала. Муж приносит много денег, не пьёт и не курит. Сам – золотой человек, прямо святой. Ни разу в дурдом супругу не помещал, хотя врачи всё время предлагали.

Кира Ивановна Николаева орала и на супруга, и на детей, то и дело пыталась драться с ними. Потом ревела с три ручья, била посуду, хотела выброситься с четвёртого этажа на Большой проспект. Лев Бернардович Минц показывал жену только частным врачам, очень стыдился соседей и постоянно извинился перед ними за истошные вопли благоверной.

Он говорил, что у Кирочки есть основания для такого поведения – ведь нервная система сорвана начисто. Какая мать выдержит смерть пятерых детей, которые хоть ещё немного прожили? Было ещё пять мертворождённых, каждого из которых мать помнила и оплакивала. Между Сашкой и его старшей сестрой Софьей была разница в семнадцать лет и два месяца. К тому времени, как появился братишка, Софья сама созрела для материнства. Она отдала весь жар своего сердца Саше, а на родного сына Юрку любви уже не хватило…

Андрей представил, что будет с Сашкиной сестрой, если случится самое страшное. Она точно не переживёт. Несмотря на то, что давно уже имеет свою семью, обожает братца до безумия. Да и Лев Бернардович вряд ли выдержит такой удар. Двое детей из двенадцати остались жить, и вот теперь опять останется одна Соня…

– С жиру он взбесился! – процедил тогда Андрей, но всё же махнул рукой. Они со Славкой после занятий сидели в подвале на Лиговке – оба в кимоно, босиком. – Ладно. Веди, я из него дурь в два счёта выбью…

– Я ему сказал, что ты имеешь чёрный пояс и третий дан. Сашка прямо загорелся! Так мечтает хорошего инструктора найти, ты не представляешь…

– С мамашей, что ли, драться хочет? – сверкнул огромными глазами Озирский. – Славик, в последний раз подумай, можешь ли за него ручаться. А то мы, сам знаешь, на нелегальном положении…

Несмотря на свои двадцать лет, Андрей был для учеников истинным мэтром, и казался им невероятно взрослым и умным.

– И потом, у меня раньше с законом конфликты были. Если твой Гога-Магога разнесёт всё в высшем свете…

– Да какой там высший свет, что ты! Сашка всегда из дома сбегает, когда у отца собираются гости. Кира Ивановна на кухне скандалит, что не обязана этот кагал всё время кормить. Сашке надоели вечеринки, когда его раньше заставляли на рояле играть. Нет, он будет молчать, как могила. Я ручаюсь!

– Ладно, – угрожающе сказал Андрей. – В случае чего, голову снимем с тебя. А сейчас давай переодеваться, скоро другая группа придёт…

– Сергей, держи шуршики! – Озирский там сильно сжал руку водителя, что тот даже охнул. – Премного тебе благодарен. Счастливого пути!

Он помахал вслед уехавшей «Волге» рукой в кожаной перчатке, а потом развернулся и быстро пошёл, почти побежал к станции «Броневая».

* * *

Над пустынной платформой горело несколько фонарей, и от их мертвенно-голубого света было ещё холоднее. Андрей поёжился, насвистывая сквозь зубы. Из билетных касс вышел мужик в тулупе и зашагал по платформе к спуску. Андрей же решил зайти в зал ожидания и посмотреть расписание, чтобы узнать, когда пойдёт в ту сторону электричка.

Сердце обдало теплом – ведь поезд пойдёт мимо дома в Ульянке. Интересно, передали уже Захару, что взрывы отложены? Конечно, Мишка должен доложить ему сразу же по приезде. Как бы это побыстрее добраться до Обера? Ведь вечером, да ещё зимой, электрички редко ходят. Не мешало бы на товарняк прицепиться при случае…

Андрей, в который уже раз, убедился, что сегодня – его день. Издалека донёсся басовитый гудок электровоза – от города шёл товарный. Ждать электричку не было смысла. Конечно, в вагоне ехать лучше, чем на открытой платформе, зато получится быстрее. И там, на станции «Скачки», можно погреться.

Из-за угла вдруг вывернула компания в количестве восьми здоровенных лбов – Озирский сосчитал их по огонькам сигарет. На беду один из них, причём главный, обернулся.

– О-о, товарищ капитан, какая чудесная встреча! И, как я вижу, ты здесь один?

При виде Озирского остальные подняли галдёж, а в прищуренных глазах главаря засверкали огоньки злобной радости. Один против восьми – драка, судя по всему, будет жестокая. Но это ладно – Андрей в другое время не отказал бы себе в удовольствии показать мясокомбинатчикам, что значит третий дан по карате. Познакомил бы их заодно и с ушу, преподал бы азах тхэквондо и айкидо. Но, к сожалению, Алексей Владимирович Корягин с компанией повстречались очень уж не вовремя. Отвлекаться на них сейчас было бы преступлением.

Электровоз, ведущий товарняк, свистнул ещё раз, подходя к станции «Броневая». Андрей, мучаясь из-за того, что выглядит в глазах Корягина трусом, сделал один шаг назад, другой, третий…

– Блад., а ты, я вижу, без своих мусоров не такой уж и смелый! – оскалился Корягин, прямиком направляясь к Озирскому. – Кого сейчас пасёшь, легавый? Не драпай – всё равно догоним! Чего ж такая мне немилость? Сам ведь хотел допросить меня на той неделе. Так давай, я отвечу…

В белесоватой от инея темноте горел зелёный глаз светофора – путь от Ленинграда был свободен. Из-за станционных построек, рявкая и светя фарами, выполз длинный состав. У платформы он поравнялся с порожним, следующим в город. В этот момент дробь колёс стала нестройной и фальшивой. Перрон завибрировал, будто бы уходя из-под ног.

Корягинские «качки» подходили всё ближе. Вокруг больше никого не было. И Андрею не оставалось ничего, кроме как тряхнуть стариной. Здесь даже и домов жилых поблизости нет – кругом одни гаражи. Конечно, ребятам хочется оттянуться – преимущество очевидно на их стороне.

– Ну, куда ты пятишься, мусор вонючий? Всё равно придётся выслушать наши показания! – крикнул Корягин, и его ребята громко заржали.

Но когда вся гоп-компания была уже метрах в пяти от него, Озирский, озорно улыбнувшись, схватился за борт проезжающей мимо перрона пустой платформы, перескочил через него. Одним движением ставшего невообразимо лёгким тела, он достиг противоположного бортика, похвалив себя за то, что не снял перчатки. И в тот момент, когда хвост последнего вагона товарняка, идущего из города, поравнялся с платформой, уцепился за поручни, подтянулся и в мгновение окна забрался на крышу вагона.

Уже оттуда, смеясь, он помахал опешившему Корягину.

– В другой раз поговорим, Лёша! Некогда мне сегодня. Супруге привет!

Озирский вспомнил и весьма заметную фигуру на мясокомбинате – жену своего недруга. Знаменитая воровка и скандалистка, коротко стриженая, тощая бабёнка проворачивала за глухими стенами заведения весьма рискованные, но доходные дела.

Корягин машинально, толком не поняв, что произошло, поблагодарил:

– Спасибо!

Его еле слышный голос долетел до Андрея издалека, а самого Корягина уже не было видно. Поезд, набирая скорость, шёл к Дачному. Ветер усиливался, и стужа становилась нестерпимой даже для Озирского.

Капитан перебрался на платформу с брёвнами, уселся на одно из них верхом – как на коня. Потом он опустил уши шапки, стал яростно растирать лицо и руки. Губы моментально онемели, и Андрей не понимал, как только что спокойно говорил с Корягиным. Тем не менее, курить захотелось так, что Андрей, стянув перчатки, достал из кармана подаренную таксистом сигарету и зажигалку, и затянулся, загородив ладонью пламя.

Состав уже следовал мимо платформы «Ленинский проспект». Впереди открывалось чёрное, промороженное насквозь пространство. Ещё мелькали по бокам «железки» коробочки домов с разноцветными электрическими огоньками в окнах. А потом, после Дачного, пошло поле. Новостройки отодвинулись от полотна, и Андрей сам не заметил, как проехал свой «кораблик».

… Детство и отрочество Озирский провёл в огромной комнате с лепными потолками, в коммуналке на Литейном проспекте, неподалёку от Невского, где и сейчас жила Мария. Георгий Болеславович с тех пор, как вторично женился, дочери не помогал – она сама запретила это делать. Маня с отрочества старалась не быть никому обязанной, и во всём полагалась только на себя.

Ответственность за развод она также приняла на свои плечи. Была занята по горло – преподавала в школе, давала частные уроки русского и французского, потом занялась ещё и аэробикой. Сыну она предоставила полную свободу, предупредив, впрочем, что расплачиваться за всё он будет тоже сам.

Разлагающее влияние улице не пугало пани Марию – в отличие от других матерей. По её мнению, через подворотни должен был пройти каждый мальчишка, и глупо из этого делать трагедию. Отсутствие в семье отца тоже наложило отпечаток на формирование характера Андрея. На все доводы сторонников «полных» семей Мария отвечала, что такой отец, как был у её ребёнка, может всё воспитание только испортить. И она никогда не унизится до того, чтобы попросить содействия и прощения у семейства Фрейденбергов. Они возненавидели невестку после того, как она записала сына на свою фамилию, и не отступила потом ни на шаг.

В итоге у Андрея сформировалась неприязнь к благополучным, правильным сверстникам, каким и был Саша Минц. Озирский считал, что этому белоручке нечего жаловаться на судьбу. Его не избивали в отделении милиции, не подкалывали заточкой на чердаке дома, не мучился он от ломок и не просыпался в одной постели с мёртвой подругой. Так откуда же, бес его возьми, появилась такая стойкая неудовлетворённость жизнью?

У того же Славки Плескунова куда больше причин для недовольства. Отчим, многодетная семейка, пьяные драки, доходяга-мать, которая постоянно искала супруга по канавам и пивнухам на окраине Ярославля. А парень молодец – поступил в университет, чтобы раз и навсегда вырваться из порочного круга. Карате он мечтал заняться давно – главным образом для того, чтобы поставить на место отчима и его собутыльников. Из-за них одна Славкина сестрёнка осталась заикой, а другую дружок отчима изнасиловал в девять лет…

Тогда, двенадцать назад, в подвале на Лиговке, Андрей окинул своим давящим взглядом изящного юношу в клетчатом пиджаке. Тот был похож на восточного принца с иллюстраций к сказкам Гауфа. Отдельно рассмотрел его руки и вспомнил, что говорил Славка. Минц, вроде, окончил музыкальную школу а потом три года занимался с профессором Консерватории. Тот сулил юноше блестящее будущее и покровительство, но поставил при этом заведомо невыполнимое условие.

Профессор оказался «голубым» и предложил Минцу сожительство. В итоге Саше пришлось уйти, не закончив музыкального образования, к чему он так стремился. После этого Саша окончательно решил направить свои силы на охрану законности и порядка – ведь уже несколько лет учился на юридическом факультете.

Андрей подошёл к нему в полной экипировке, с чёрным поясом, чтобы сразу же произвести должное впечатление. Когда Минц церемонно представился, Озирского внезапно задушила злоба. Он прищурил прозрачные зелёные глаза и нехорошо усмехнулся.

– А папа с мамой тебе разрешили сюда ходить?

– Я вполне самостоятелен, и сам решаю, чем мне заниматься, – отозвался «принц» негромким, но страстным голосом.

Озирский понял, что этот горячий малый постоянно сдерживает себя именно в силу воспитания.

– Ты, я слышал, дома не живёшь?

– Да, так получилось. В настоящее время я не могу находиться в своей квартире. У нас разногласия с матерью, и я жду, когда она немного остынет. А я пока посплю у Славы на раскладушке.

Андрей бесцеремонно взял руку Минца и подкинул ей на своей ладони.

– Пальчики свои испортишь, по-доброму предупреждаю. Смотри, какие у меня…

– У тебя очень красивые руки. Андрей. Длиннее пальцев я в своей жизни не видел. А что касается огрубения… Думаю, особого влияния на технику игры это не окажет.

Озирский вспомнил промелькнувшее, как один миг, время, когда он сам занимался в капелле. Потом оттуда сбежал, посчитав это девчоночьим занятием. Себя Анджей с детства готовил для другого, и лишь потом понял, что в милицейской работе могут пригодиться занятия вокалом. Но это случилось позже, а в семьдесят восьмом Озирский презирал «ботаников». Он одно время пел в церковном хоре. Но делал это больше для того, чтобы эпатировать атеистическую публику, чем из-за искренней веры. К тому же хор был православный, и это очень не нравилось матери…

Озирский обошёл Сашу со всех сторон, выискивая, к чему бы ещё придраться.

– Значит, решил твёрдо?

– Да! – Саша кивнул, взмахнув слишком уж длинными, густыми, какими-то искусственными ресницами.

Озирский положил ему руку на плечо и крепко прижал к скамье.

– Надеюсь, ты знаешь от Славки, что мы сидим в подполье. Если попадёмся, ходка в зону нам обеспечена. Ты, я вижу, при комсомольском значке, карьеру делаешь. Так что подумай сразу – нужно ли тебе всё это? Можешь ведь всю жизнь себе загубить. К тому же должен предупредить – со мной тебе будет очень трудно. Я властолюбив и нахален. К тому же, у меня криминальное прошлое – я судим за грабёж. Требую беспрекословного подчинения. Как?

– Для меня всё это не имеет значения. Учителю и надлежит безоговорочно подчиняться, – просто ответил Саша.

– Ну, смотри! – Озирский похлопал нового ученика по плечу. – Дело твое – мне лишние башли не помешают. По секрету скажу, что скоро женюсь. Надо копить на свадьбу – не голяком же к невесте идти. Но поклянись всем, что для тебя свято, не закладывать нас, ни при каких обстоятельствах. Пусть тебя выгонят из университета, исключат из комсомола, даже посадят или убьют… Согласен? Обещаешь?

Саша поднял свои плутонианские чёрные глаза, и взглянул прямо в лицо инструктору. Тот стрельнул из-под век солнечными искрами, но лицо его уже подобрело.

– Согласен. Обещаю.

Минц сказал это так, что Озирский сразу ему поверил.

Но это вовсе не помешало поначалу буквально избивать нового ученика, получая почти садистское наслаждение. Андрею хотелось, чтобы этот прыщ из музыкальной школы убирался восвояси и больше на Лиговку не возвращался. Но Сашок неизменно зашивал в травмпункте рассечённую ударом инструктора нижнюю губу, а потом снова приходил на тренировки. Он никому не жаловался, только старательно учился парировать приёмы Озирского. И, в конце концов, добился в этом немалых успехов.

* * *

Хоть гружёная лесом платформа и не являлась подходящим местом для ностальгических воспоминаний, Андрей мысленно проскочил десять лет. И оказался в январе восемьдесят восьмого. Когда привёл Минца на Литейный – почти сразу же после того, как стал там работать сам.

Майор Горбовский, нынешний покровитель Сашка, поначалу отнёсся к нему так же неприязненно, как и майор Петренко. Минц, пока сидел без работы, познакомился с отцом своего приятеля Всеволода Грачёва – это и был легендарный Михаил Иванович. Сашок умел надёжно хранить тайны, к тому же Грачёву перед ним не было стыдно. Прославленный герой Отечественной войны и непревзойдённый опер имел ту же пагубную страсть, что и сам Минц – он был неизлечимым бабником.

Разумеется, начальство на Литейном о его слабостях знало, но старалось спускать все скандалы на тормозах. Безработный юрист Минц служил при Грачёве личным шофёром и часто доставлял его домой – в совершенно непотребном виде. Потом подолгу возился с ним, приводил в себя. Помогал мыться и бриться, чтобы утром Михаил Иванович мог при полном параде появиться на рабочем месте.

Конечно, будь полковник Грачёв жив, он очень обрадовался бы встрече с Сашей. Но Петренко, увидев новичка, поджал тонкие губы и дёрнул щекой.

– Я, конечно, понимаю, Захар, что блатных сыночков надо куда-то пристраивать. Но лучше это делать всё-таки в мире искусства, например. А то пока «золотой мальчик» будет подпиливать ногти, ребятам придётся его по всем статьям обрабатывать. Как я вижу, Александр Львович, вы употребляете не только маникюрный набор, но и белый перламутровый лак. А таким, извините, в милиции делать нечего…

Горбовский, в память своего уважаемого начальника, всё-таки принял Минца в штат. Но в первый же день предупредил – сухо и натянуто:

– По телефону с девочками целыми днями не трепаться! Порнуху в столе не держать. С бодуна и после загулов на службе не появляться…

Но потом вдруг, причём очень быстро, мнение Горбовского о моральном облике Минца резко изменилось. Майор выдал перл, который Мишка Ружецкий не мог забыть до сих пор. Тогда проводилась очередная оперативка – проверяли по сигналам граждан притоны. Вернее, это были подпольные публичные дома – с барышнями, «мамками» и сутенёрами. Речь зашла о всяческих творящихся там непристойностях, и опера чересчур увлеклись обсуждением увиденного.

Горбовский, сидевший в торце стола, вдруг смутился:

– Ладно, ребята, перестаньте смаковать… Мы здесь все женатые, а Саня у нас мальчик. При нём такие вещи говорить неудобно.

Андрей фыркнул так, что подпрыгнул длинный стол для заседаний. Они с Мишкой прекрасно знали, что этот «мальчик» заткнёт за пояс всех женатиков разом – ему явно требовался гарем. Уж кто-кто, а они помнили, что произошло в далёком уже восьмидесятом, в деревне под Новгородом, на съёмках художественного фильма. Там Андрей с Михаилом выполняли всевозможные трюки.

Ранним июльским утром режиссёр поймал Сашку, который приехал в гости к Андрею, в постели местной куртизанки Полины Седовой. Режиссёр решил, что там развлекается кто-то из его съемочной группы, и потому провёл неожиданную облаву.

Разразился нешуточный скандал, и спустя два часа режиссёр прописал Озирскому ижицу. Сашку пришлось срочно отправлять в Ленинград и писать объяснительную с обещаниями больше его сюда не звать. Сконфуженный Андрей долго оправдывался, и, в результате, режиссёр сменил гнев на милость. Запомнилась эта история ещё и потому, что вечером по «вражьему голосу» каскадёры узнали о смерти Высоцкого и еле удержались от того, чтобы не напиться в хлам…

Ружецкий впоследствии вдоволь поиздевался над Сашкой. Как только тот входил в комнату, где велись непристойные разговоры, он орал, слегка упирая на «о»:

– Мужики, молчать! Ещё растлите невинного мальчика!..

… Проехали платформу «Горелово». Отсюда, с брёвен, Андрей отчётливо видел зарево электрических огней над городом, россыпь звёзд до горизонта, бездонное небо. Озирский продрог, несмотря на интенсивные дыхательные упражнения, и никак не мог себе представить, что где-то на Литейном имеется тёплое помещение, рабочий стол и чашечка кофе. А в буфете есть ещё булочки и пышки, на которых Андрей, в отсутствие жены, в основном и сидел. И совсем рядом недавно проплыл в морозном тумане дом на проспекте Маршала Жукова, где была маленькая уютная квартирка…

Очень кстати у станции «Скачки» поезд сбавил ход. Андрей увидел впереди платформу и немного размялся, приготовился. И когда товарняк притормозил как раз напротив билетных касс, спрыгнул – причём очень удачно.

Озирский проводил глазами так выручивший его транспорт, уехавший вдоль речки Дудергофки к станции «Красное Село». Похоже, состав шёл в сторону Пскова, и почему-то вёз туда лес. Потом Андрей огляделся по сторонам, соображая, куда теперь идти. Вокруг опять никого не было, только на соседних путях поблёскивали при тусклом свете фонаря мазутные цистерны.

Перескакивая со шпалы на шпалу, Озирский добрался до платформы. Опираясь на неё руками, он вскочил сразу на корточки. Потом поднялся и пошёл к кассам, где с порога осмотрел небольшой зал ожидания. Народу было мало – человек пять. И в углу, повернувшись к двери спиной, сидел Филипп – в чистом стареньком ватнике, солдатской ушанке. Кроме всего прочего, он надел и оранжевый жилет путейца.

Андрей моментально сомлел в тепле, и веки сами собой закрылись. Отмороженные руки повлажнели, зачесались. Готтхильф посмотрел на часы, потом снова отвернулся к стене.

Андрей на цыпочках подкрался сзади:

– Я не очень сильно опоздал?

Филипп дёрнулся, и рука его едва не метнулась к наплечной кобуре.

– Привет! – шёпотом сказал он, удивлённо глядя на Андрея. – Ты откуда взялся? Электричка только через четверть часа. «Колёса», что ли, поймал?

– Потом всё объясню! – Андрей сходу перемахнул через спинки деревянных откидных кресел. Усевшись рядом с Обером, он пятернёй откинул назад длинные, мокрые от растаявшего инея волосы. – «Хвоста» точно нет, не бойся. Дело такое…

Когда Озирский вкратце объяснил ситуацию, Филипп молча закурил, пошевеливая светлыми, почти не заметными бровями. Сигарета прыгала в его тонких губах, нос морщился, будто Оберу хотелось чихнуть. Андрей дымил тоже, стряхивая пепел в урну, и сам сильно нервничал, но не решался прерывать размышления Готтхильфа. Тот вдруг вскинулся, поднял голову, и взглянул как-то по-новому.

– Ну, ты даёшь! Я даже не ожидал, честное слово. На товарном поезде, по такому холоду… После того, что было! Прямо грех тебе не помочь. Дело, правда, очень сложное. В других обстоятельствах я не стал бы вписываться. На, глотни для сугрева! Ректификат, не гидролизный. Раз ты не за рулём, можешь себе позволить…

Филипп сунул в руки Андрея плоскую фляжку. И тот заметил, что голубые глаза бандита светятся искренней нежностью. Андрей не строил иллюзий – он прекрасно помнил, кто сейчас сидит рядом с ним.

Сашок два месяца назад, вернувшись из командировки в Северный Казахстан, рассказал о серии жестоких убийств в Лисаковске, Рудном и Кустанае. «Мочили» в основном наёмники-немцы, и особенно отличался парень по клике Рыжий. Хоть точно и не доказано, но можно предположить, что так раньше называли нынешнего Обера.

Горбовский заметил, что сведения могут быть неточными, да и не докажешь ничего за давностью лет. Даже если это правда, надо Обера и его кузена ловить сейчас, на горячем. Но Сашок упрямо стоял на своём – это Готтхильф! В Казахстане до сих пор помнят его почерк. Рыжий предпочитал не стрелять, а топить людей в сортирах и убивать длинным гвоздём, иногда – отвёрткой. Гвоздь потом забивали в стену, и сыщики никак не могли найти орудие убийства. Да и на отвёртку, когда с неё смывали кровь, мало кто обращал внимание.

Вот ведь как бывает! Сашок с пеной у рта пытался доказать вину Обера. И у него же теперь нужно брать консультацию по поводу лечения Минца.

Филипп смотрел, как Андрей пьёт, и улыбался.

– Выручить самолёты будет непросто, но я попытаюсь. Только ради тебя, Андрей! Понял?

– Мне всё равно, ради кого. Спаси людей, и да простятся все твои грехи. А я навеки остаюсь в долгу у тебя. И, думаю долг отдать, когда придёт время. Но меня мучает ещё один вопрос – насчёт Сашки Минца. Ты его, наверное, и не знаешь… С ним творится что-то ужасное, непонятное. Там, у стрелочницы, он перестал дышать. Сердце запустили мы с другом, тоже бывшим каскадёром. Но когда Сашка везли в город, пульс снова пропал. Всю дорогу давали разряды – лишь бы дотянуть до клиники. Разумеется. Его голым вышвырнули на мороз. Но мы много тренировались – и в проруби, и в сугробах. Использовали методику йогов – на включение внутренних резервов тепла. Он не мог так скиснуть, вот в чём дело!

– Его же, говоришь, вешали? Может, в этом всё дело? Я без осмотра ничего сказать не могу, – сухо сказал Филипп.

Андрею стало и стыдно, и страшно. А примет ли Сашок помощь Обера-Рыжего, если тот согласится?

– А отравить его не могли? – предположил Озирский.

– Он там ел что-нибудь? Может, инъекцию сделали? Ничего сказать не успел?

– Да что он мог сказать-то? Почти сразу же потерял сознание. – Озирский отвернулся, кусая губы. – Вполне вероятно, что он уже… Дай мне сигарету.

– Держи. – Готтхильф достал пачку «Кэмел». – Что ещё может быть? «Архипелаг ГУЛАГ» читал? Про «секретное тавро» знаешь?

– Раскалённый железный прут в задний проход? – Андрей окаменел от ужаса и досады. Мог бы и сам догадаться! – Разве в Питере так поступают?

– Веталь как угодно поступит со своим врагом. Андрей, давай вот что сделаем. Времени у нас практически не остаётся. Я сейчас поеду к Уссеру и попробую уладить дело. Заодно постараюсь узнать, что сотворил Веталь с твоим Сашком. Он тоже там будет – обязательно. Я на месте сориентируюсь и выберу тактику лечения. Зря всё-таки Веталь так поступил – ведь к нему человек пришёл с белым флагом… – Филипп поднялся. – Андрей, не забывай, что ты сам ещё болен. Ступай, отлёживайся. И не волнуйся – я всё понял. Если подфартит, разыщу тебя – хоть дома, хоть на Литейном.

– Ты что, мой домашний телефон знаешь?!

– А как же! – Обер с усмешкой оглядел свой рабочий наряд. – Ну, до чего же ты интересная личность! Кабы я такого человека раньше встретил, жизнь прожил бы иначе. Вот стою рядом с тобой, солнечный львёнок, и чувствую, что моё сердце оттаивает. Как у Кая из «Снежной королевы»– точь в точь… Билет брать будешь? Смотри – прямо сейчас в город электричка.

– У меня ж бесплатный проезд! Так вот, я буду на квартире в Петроградском районе. Там моя подруга живёт. Это всё между нами, конечно. Ты позвони, будто бы номером ошибся. Если всё нормально, удачно выйдет – позови к телефону, например, Марину Петровну. А если не сложится – Василия Фёдоровича. Больше можешь ничего не говорить – я и так пойму.

– Какой номер? – Филипп мгновенно всё понял. С одного раза она запомнил семь цифр и больше не переспрашивал. – Или скорее, то застрянешь тут ночью. И, на твоём месте, я бы поехал всё же домой.

– Филипп, ты честно скажи, как на духу… Тебе многим придётся пожертвовать?

– Не жизнью, – кратко ответил Обер. – Этого достаточно. Иди скорее и лечись. Хватит тебе надрываться. Настойку пьёшь?

– А как же! Видишь – уже трюки исполняю.

– Живи! – Готтхильф махнул рукой и отвернулся, поправляя под ватником ремень наплечной кобуры.

Озирский, оставив своего визави в зале ожидания, вышел на платформу. Электричка как раз плавно затормозила, и дверь оказалась как раз напротив него. Андрей вскочил в тёмный, ледяной тамбур и глубоко вздохнул, пытаясь проглотить солоноватый, мягкий комок. Там, за белыми от мороза стёклами, оставался Обер. Враг, ставший другом. Единственный, кто мог спасти десятки, а. может, и сотни человеческих жизней. Наверное, он примерно столько же и убил. А теперь вот искупит грехи…

Андрей вошёл в вагон, устроился у самых дверей. Кроме него. В вагоне ехали ещё четыре человека. По сторонам они не смотрели – сидели, скорчившись, на кожаных скамейках.

Озирский осмотрелся и увидел, что какие-то шутники сцарапали буквы предупредительной надписи «Места для пассажиров с детьми и инвалидов». В итоге надпись получилось такая – «места для псов семи видов». Андрей тихо рассмеялся, сбрасывая с души тревогу, как гору с плеч. Он верил, что Обер сдержит слово. А ещё радовался тому, что едет обратно не на брёвнах, и вскоре выйдет на Балтийском вокзале.

* * *

Готтхильф, уже в своей белой дублёнке, бобровой шапке и рукавицах на гагачьем пуху вышел на узенькую улочку, которая тянулась вдоль платформы. Он открыл дверцу жемчужной «Волги», сел на руль. И окунулся в приятное тепло – печку на время встречи с Озирским не выключал. Ватник, ушанку и оранжевый жилет Обер сунул в сумку, которую потом спрятал в багажнике под ветошью и инструментами.

Недалеко отсюда, в Стрельне, находился один из многочисленных домов Семёна Ильича. Филипп предполагал, что с Уссером-то договориться удастся, так как он считает себя главным виновником провала операции «Нильс Бор». А вот как уломать Веталя, известно одному дьяволу. Для него никаких авторитетов не существует. В группировке палочная дисциплина. Его люди, кроме Веталя, никого знать не желают, не ведутся даже на «зелень». Силой и подкупом тут не возьмёшь. Надо бить Веталя логикой. Лишь бы приехал к Семёну, а не скрылся до начала терактов…

Дома с резными наличниками сегодня, в большинстве своём, пустовали. Деревья и кустарники за заборами утонули в снегу. По бокам накатанной, сверкающей дороги громоздились посеребрённые лунным светом сугробы.

У дома Уссера горел яркий фонарь. Резиденция Ювелира отделялась от прочих строений кирпичным забором, железными воротами и колючей проволокой под током – в темноте угрожающе белели ролики. Филипп нажал на клаксон, и ворота немедленно открылись. Охранники его прекрасно знали, и один из них тут же бросился открывать дверцу. Вылезая, гость увидел через открытую дверь гаража «Ягуар» и «Кадиллак». Значит, Уссер там точно не один. Да и то сказать – без Веталя встреча не имеет никакого смысла.

Так оно и оказалось. Никогда Филипп не был так счастлив видеть Холодаева; впрочем, показывать это было нельзя. Отставной полковник сидел в гостиной у камина, курил через мундштук длинную сигарету, и отсветы пламени плясали на его рельефном, мужественном лице. Дым «Делта ментол» приятно защекотал ноздри, и Филипп еле справился с желанием тут же подсесть к Холодаеву. Не понравилось ему только то, что за спинкой кресла оружейника стояла его любовница и, по совместительству, контрабандистка Дездемона Кикина, и тоже курила в затяжку.

Моне было что-то около пятидесяти. Одевалась она согласно доходам и статусу. Сейчас её полные, капризные губы переливались коралловой помадой «Ив Роше». Длинные острые ногти Мона накрасила в тон губам, и пахло от неё духами «Палома Пикассо». От бурной, наполненной риском и страстями жизни. Мона давно поседела. Она красила волосы в аспидно-чёрный цвет, и при этом имела молочно-голубые глаза. Время от времени она нюхала «кокаин», и, похоже, сейчас не отказала себе в удовольствии. Филипп догадался об этом, увидев неестественно широкие её зрачки, и подумал, что тут может случиться всякое.

Любовница, даже, скорее, гражданская жена Веталя надела сегодня лимонного цвета блузку из «Вавилона» и замшевую рыжую юбку в подпалинах. Выглядела она гораздо моложе своих лет, была высокой и стройной, даже красивой, но Готтхильфу не нравилась. Впрочем. Мона ненавидела его уже давно и сильно.

Радостный Уссер бросился навстречу Филиппу, затряс его руку. Стол, стоящий посередине гостиной, был украшен букетом чёрных тюльпанов и уставлен всевозможными элитными напитками. Тут были коньяк, арманьяк, бренди, джин, сухие вина – на любой вкус. Рюмок было столько, что они едва не падали на пол – ведь для каждого напитка полагались свои, строго определённые.

По углам комнаты, а также на подоконниках среди зимы цвели азалии, розы и маки. В кадке росла банановая пальма, недавно привезённая из Испании. Кроме того, цветы в дом Уссера поставляла голландская фирма, откуда были привезены и тюльпаны, и орхидеи. Сейчас Семён Ильич с гордостью озирал свои владения, наслаждаясь восхищёнными взглядами гостей. Хозяин дождался, пока Филипп поздоровается со всеми собравшимися, а после угостил его сигаретой из золотого, с бриллиантовым треугольником, портсигара – под Воланда.

Прислуживала сегодня юная подружка Уссера Злата Красикова, до удивления похожая на рафаэлевскую Мадонну. Сейчас она внесла в серебряном, выгнутом в боках сосуде кусочки стерляди с раковыми шейками и икрой. Семён Ильич, буквально помешавшийся на романе Булгакова, предпочитал подавать у себя блюда из меню знаменитого «Грибоедова».

Жареные перепела уже заполняли гостиную потрясающим ароматом. Это было далеко не всё, что наготовили в кухне, но Злата только начала накрывать на стол. Сейчас она снова выскочила в коридор – в атласном платье цвета «электрик», с бриллиантовой «змейкой» на груди. В её маленьких ушках позванивали золотые кольца.

За столом сидел не знакомый Филиппу широкоплечий молодой человек в толстом свитере из шерсти горной козы, с отрастающим «ёжиком» и ледяными светлыми глазами. Впрочем, кое-что Обер уже понял, когда хозяин представил юношу. Это оказался Дмитрий Стеличек, недавно «откинувшийся» с зоны, из Горьковской области, племянник Веталя. Готтхильф пригляделся к нему и увидел, что парень с Холодаевым буквально на одно лицо.

Рядом с ним, закутанная до подбородка в серебристую, с красноватым отливом, шаль мило улыбалась очаровательная молодая женщина. Она выпускала из узких ноздрей ароматный дым «Слим Лине» и щурила глаза, похожие на спелые каштаны. Волосы красавицы были уложены в старомодную, сложную, пышную причёску, и между прядями её волос сверкали чёрные жемчужины. Это была Элеонора Келль, племянница Семёна Ильича.

– Кажется, все в сборе! – Уссер оглядел сначала стол, потом – гостей. – Прошу вас, угощайтесь. Тут у меня много всего. Например, коньяк «Камю», виски из Шотландии, ликёра и вина из Франции и Италии. Для Веталя и его дорогого племянника я специально заказал «Коньяк Викинга»… Филипп, наконец-то наш друг дождался своего дорогого Митеньку! Выросла молодая смена – прошу любить и жаловать! Вот и пролетели эти пять лет! А ведь казалось, что ещё так долго ждать встречи! Мите всего двадцать четыре, но он ужасно серьёзный и трудолюбивый мальчик. Всех остальных вы знаете. А теперь – к делу. Время не терпит.

Готтхильф, несмотря на неприязнь, всё же поцеловал руку Моне, потом – Норе. С Дмитрием они обменялись пожатием. Между делом Филипп отметил, что ладонь у недавнего зэка гладкая и холёная. На работе Митенька явно не надрывался – об этом тоже позаботился любящий дядя.

– Прошу вас! – суетился между тем Уссер. – «Наполеон», «Куантро» – выбирайте по вкусу. И не бойтесь, друзья мои! Если вас развезёт, то вас развезут! По домам, ха-ха-ха! Такой вот каламбур. Не стесняйтесь, угощайтесь, господа! Злата, зачем ты так далеко отодвинула лёд?..

Уссер говорил с характерным блатарским произношением, смягчая согласные после шипящих, и ничуть этого не стеснялся. Что касается Холодаева, то он стремился казаться более культурным, чем был в действительности.

Дездемона заняла своё место за столом, около Веталя, и налила себе ликёр «Амаретто». Нора Келль протянула свою кубическую хрустальную рюмочку и мило поблагодарила, пригубила ликёр. Митя Стеличек смаковал ямайский ром. На столе стояли два бронзовых подсвечника восемнадцатого века, и в каждом горело по шесть свечей.

– Да, Виталий, как делишки-то наши скорбные? – Уссер курил свою любимую «гавану». И гостиную вскоре заволокло дымом. – Горбовский среагировал на твои условия?

Холодаев пожал плечами, дёрнул левым углом рта.

– И не подумал! Оцепили здание аэропорта. На досмотре свирепствуют, как цепные псы. – Веталь переглянулся с Моной, которая спокойно смаковала «Амаретто». – Но мне их, честно говоря, даже жаль. Напрасно ведь тратят время…

– Так ты твёрдо решил идти до конца? – Уссер тоном дал понять, что сам пасует перед столь радикальным шагом.

Веталь покосился на Готтхильфа, который наливал себе виски с содовой. Дождавшись, когда он бросил в высокий бокал кубик льда, Веталь заговорил.

– Сеня, у меня выхода другого нет! Если я сейчас проиграю и утрусь, то, считай, я слился. Надо показать характер, а то на голову сядут. Если Горбовский думает, что я просто так его пугаю, то сильно ошибается. И судьба его мусорка – тому подтверждение. Не знаю только, нашли его уже или нет. Но найдут обязательно – туда люди часто ходят. – Веталь помолчал немного, но никто пока не возражал ему. Правда, и не поддерживал. – Нынче гуманизм в моде, и мы это в работе учитываем. Правда, милая? – Он обнял Мону за плечи.

– Один раз мне нужно было провезти партию икон, – начала Кикина, заедая ликёр долькой мандарина. – Я знала, что через «тамгу» будет ну никак не пройти. Поэтому наняла бомжа, купила ему билет, муляжи гранаты и пластиковой мины. Настоящие дать не могла – ещё взорвёт самолёт, а ведь на борту был товар. В пути он передал экипажу записку и приказал лететь в Стокгольм. Прошлым летом это было модно. Ну, а там меня уже ждали. В наземной службе были наши люди. Операция удалась на все сто – я считаю её своим звёздным часом. Ради спасения людей экипаж повернул на Стокгольм. Потом этого бомжа арестовали. Он до сих пор сидит в шведской тюрьме, которая лучше русского санатория.

– Вот-вот! – кивнул Веталь, отпив свой любимый «Коньяк Викинга». – Все кругом орут о ценности человеческой жизни, а менты поступают в худших сталинских традициях. Ни пассажиров не жалеют, ни собственных сотрудников. Я ведь взял в заложники Каракурта. Сообщил Горбовскому, что хочу его видеть, так как жизнь Александра Львовича под угрозой. Честно приехал к магазину, пятнадцать минут ждал в машине. Майор так и не явился, и со мной не пожелал связаться. Побоялся ехать, что ли? Думал, его тоже захватят? Короче, решил пожертвовать своим любимчиком…

– Это мы уже знаем! – мелодичным голоском перебила Элеонора. – Веталь, ты его заделал, что ли? Такого молодого и симпатичного?

– Я?! – Холодаев отрицательно покачал головой. – Я к нему и пальцем не прикоснулся! Приказал ребятам его вздёрнуть. А что ты хотела бы с ним сделать, Эля? В качестве «бревна» забрать?

– Пфуй! – Элеонора скорчила гримасу отвращения. – Не надо об этом за столом, умоляю!

– Приказал повесить? – Семён Ильич вытаращил глаза. – И что? Саша уже мёртв?

Голос Уссера дрогнул, и Филипп понял, что судьба оперативника ему не безразлична.

– Да уж, надеюсь! – Холодаев смотрел на Митю. Тот улыбнулся хищно и торжествующе. – Мне Бабьяк по радиотелефону доложил, что Каракурта голого, при нынешнем-то морозе, выбросили на свалку. Закидали ёлками – там много их после Нового года. Не знаю, когда тело найдут. Может, завтра, а, может, через неделю. Не стухнет, поди…

– Выкинули после того, как сняли с перекладины? – Губы Семёна дрожали, и Филипп отлично это видел.

– Бабьяк вешал его трижды, а потом стрелял по верёвке. Он у меня с тридцати метров в копейку попадает. Каракурта грохался на пол, а потом вставал… Живучий, сволочь, и упрямый! И как только его папа такого родил, ума не приложу! – Веталь скрипнул зубами. – Наверное, псих, которые боли не чувствуют. Ну, позвали твоего Хафизова. Он проделал свою «коронку» с проволокой. Ты знаешь, какую…

– О, Боже! – Нора игриво прижала подушечки пальцев к персиковым щекам.

Филипп между делом отметил, что верно предположил насчёт «секретного тавро». От волнения и выпитого виски ему стало жарко.

– Так вот, Сеня, мусорок, наконец, потерял сознание, и крепко. Вряд он что-то успел понять. Вышвырнули его в шесть часов, так что сейчас на свалке лежит мёрзлый дубарь. – Веталь снова вставил в мундштук сигарету. – Горбовский за всё это, думаю, здорово поплатится. И грех ему нести в душе до самой смерти! Я-то, каюсь, думал, что Минц Горбовскому дороже двадцати килограммов рыжья. Но ошибся…

– Веталь, зачем же так жестоко? – Нора прикрыла глаза, продемонстрировав всем свои бесподобные ресницы и тени фирмы «Палимо Интернасьональ».

Холодаев стряхнул пепел:

– Я свою дочку передёргал из-за рыжья. А его задержали! В зад мне их, что ли, целовать? Кроме того, у Каракурта с Митькой давние счёты. Я ведь тогда, пять лет назад, пытался с ним столковаться. И этот прыщ мог потребовать меньший срок. Уж я бы в долгу не остался!..

– Дядюшка, там что, русских не нашлось? – низким, глубоким голосом профессионального певца спросил Дмитрий и опрокинул в себя четвёртый бокал джина с тоником. – С-сука!..

– Я что, мог выбирать прокурора? Кого назначили, с тем и работал, – проворчал Веталь. – Только он сам мог взять отвод. Не захотел, ублюдок!..

Уссер и Нора переглянулись, боясь в своём же дома попасть Веталю и Мите под горячую руку.

Потом Семён осторожно спросил:

– Значит, не передумаешь? Веталь, ты пойми одно… Ну, добьёшься ты своего! Шлёпнется несколько сотен человек, разобьётся… Но «бабки»-то у тебя от этого не появятся! Заплатить поставщикам ты всё равно не сможешь. Надо не хулиганить сейчас, а всем нам шерудить рогами. А то как бы чалиться не пришлось…

Веталь буквально окаменел в холодной, тяжёлой злости. Посмотрев на племянника, он чётко, отрывисто сказал:

– Сеня, Нора, я и не знал, что вы такие сопливые! Удавили кладовщика, траванули начальника поезда, отправили к праотцам Кислякова с бригадой… Я уже не говорю, чего вы натворили до сегодняшнего вечера, и какие подвиги у нас, несомненно, впереди. И вы же мне тут мораль считаете! Дескать, мента нельзя шлёпнуть, да ещё какого – Каракурта! Остальные-то не люди. Кисляковы там, Семеновы, Зауличевы… А вот Минц – это другое дело! Это – лицо неприкосновенное. Кончайте, слышите? Вы на русской земле! И если не желаете блюсти устав нашего монастыря, езжайте в свою Палестину! Вы что, забыли наш устав? За дискриминацию или поблажки по национальным и религиозным соображениям следует жестокое наказание! По этим трещинам любой фундамент рассыпается! Забыли? Так я вам напомню. Столько раз, сколько потребуется! Есть наше дело. Есть друзья, компаньоны, нужные люди. А есть враги, гады, менты. И какой они крови, плевать! Я хоть сейчас сколько угодно русских положу, если нужно будет. А Митька – чехов, правильно? Филипп, я знаю, тоже на Луну послал дружка своего Вебера, когда тот ссучился. Так вот, и вы извольте. Все эти бредни о национальном возрождении – для властей. Чтобы промеж собой перегрызлись, и нам не мешали. Помяните мое слово – это сработает. Союза не станет, а мы заживём! Золотой век наступит, только работать надо, а не дурью маяться! Если ты, Сеня, наварил в зоне чайник, а теперь по сыночку тоскуешь, я не должен поступаться своей репутацией. Минц – многим нашим кум. В двадцать три года уже был законченный подлец – ни денег не брал, ни шмоток. Я ему и джинсы предлагал, и видеомагнитофон, даже иномарку – за Митькину свободу ничего бы не пожалел. Но ему дороже всего власть над людьми, власть! Ты. Сеня, сам знаешь, сколько проклятий на стене в «Крестах» ему оставили… Может, ещё попадёшь туда, так почитаешь. Я с Каракуртом один раз остался в большой замазке, и больше не собираюсь!

– Веталь, мне туда не придётся попасть. – Уссер мял в пальцах сигару «Ромео и Джульетта», и табак сыпался на скатерть. – Убьют меня скоро. Наверное, в будущем году. Одесская гадалка Фрося никогда не ошибалась. Говорила, что видит, как в меня эсесовец стреляет. Тяжело жить с таким знанием, но никуда не денешься. Мне-то хоть шестьдесят будет, а Норе всего тридцать пять. Нам вместе умереть суждено. Не хотел говорить никому, а вот выскочило…

– Заложила твоя Фрося за воротник лишку! – ещё больше надула губы Мона. – Какой сейчас, в натуре, эсесовец? Здорово они вашего брата, однако, во время войны напугали!..

– Не нужно-таки, право слово, скандалить, господа! – Уссер приподнял над столом ладони, сверкнув массивным перстнем. – Давайте о деле. Нам сейчас нужно решить, ждём мы фарта, сложа руки, или действуем. – Он наконец-то вспомнил о своей сигаре, сунул её в рот, но никак не мог зажечь.

– А мы сейчас у Обера спросим. Что-то он целый вечер молчит. Устал, наверное, и расстроился, Пахал-пахал человек, и получил кукиш. На тебя, между прочим, мужичил.

– И на тебя! – запальчиво воскликнул Уссер. – Это общее дело!

Все присутствующие не сводили глаз со своих рюмок, опасаясь, что Обер учинит какую-нибудь гадость. Про него ходили слухи – один страшнее другого. Но, на деле, ни Уссер, ни Веталь, ни их родные и близкие ничего плохого пока от Обера не видели.

– Да, общее, – согласился Веталь. – И потому я хочу знать мнение самостоятельного мужчины, а не залётной шалавы…

Холодаев лишний раз подчеркнул провинциальное происхождение Семёна и Норы. Себя и Филиппа он считал просто ссыльными питерцами.

– Послушай, Виталик, тебя уже слишком далеко занесло… начала Нора, приподнимаясь за столом и вытягивая шею. Шаль сбилась в складки и стала похожей на раздутый капюшон кобры.

– Цыц, марьяна! – бросил Холодаев, даже не взглянув в её сторону.

– Дядь, не ведись на хипеш! – подал голос Стеличек. – Мы ж не фраера, чтоб нам фуфло толкать…

– Филипп, ты как думаешь? – Веталь изобразил на своём лице уважительное внимание.

Обер, конечно, просёк издёвку, но тут же понял, что не это главное. Настал решающий момент, и нужно было действовать. Через пять минут кончался срок ультиматума, и каждая секунда шла на вес золота. Того самого, что задержали на выборгской таможне. Веталя было необходимо застать врасплох, огорошить, сведя на нет весь его апломб. Холодаев никогда не пребывал в замешательстве долго, но в первые минуты промахи буквально парализовали его.

– Моё мнение хотите знать? – Готтхильф внимательно оглядел собравшихся. – Между прочим, по моим данным, Каракурт жив.

Уссер протяжно свистнул, а Нора покрылась испариной. Мона скрипнула зубами и скривила лицо, будто разжевала что-то очень кислое. Холодаев полыхнул голубыми глазами и сжал кулаки, а его племянник еле сдержал рвущийся наружу звериный рык. В его взгляде читалась такая дикая, ужасная, животная ненависть, что Оберу стало не по себе.

– Что ж ты раньше-то молчал? – Веталь говорил тихо, почти шёпотом.

Филипп пожал плечами:

– Вот, говорю. Его же Блад натаскивал, а это дорогого стоит. Каракурт сумел очнуться в этих ёлках и дотащиться до переезда у Белоострова. Оттуда его увезли на «скорой». Конечно, он может перекинуться и потом, но у дежурной он был ещё вменяемым. Назвал себя. Объяснил, в чём дело. И тётка вызвала ментов…

– «Полный, братцы, ататуй!» – процитировал Галича Уссер. – Что, Веталь, наработал? Надо было лично удостовериться, что дело кончено. Каракурт теперь и свалку покажет, и дом твой…

– Падла! – Холодаев медленно выдохнул через нос. – Каюсь, торопился по делу. Доверился этим сявкам позорным… А они решили не бурлачить. Пусть, в натуре, сам подохнет… Теперь зашухерить могут всех, кто в этой связке. Обер, а ты, часом, порожняк не гонишь? Он же в чём мать родила, а на улице – минус семнадцать!

– Когда я порожняк гонял?! – прищурился и Обер. – Говорю – тренировки Озирского. Тот своих дрючит так, что тебе и не снилось. – Он выпил полрюмки рома, но пьяным себя не чувствовал. – Теперь, Веталь, тебе и вовсе ни к чему с самолётами связываться. Ты и так уже влип – по самое «не балуйся».. Теперь тебе надо Богу молиться, чтобы Каракурт остался жив.

– Молись, Обер, если хочешь. Только у вас с ним разные боги. В кирхе, в Пушкине закажи службу за его здравие…

– Дядь, не очкуй, шухера не будет, – лениво бросил Дмитрий, поигрывая маленьким острым ножиком. – Вы – такая свора, которой на фиг напряг. Не фраера, чтобы вас запросто закрывать.

– А вот это, Митя, ещё вопрос, – печально возразил Уссер. – Веталь, кончай хипишиться, давай предметно базарить.

– Ты ж знаешь, Сеня, что мне нужно для счастья. Доверие поставщиков я должен оправдывать любой ценой, иначе никакого бизнеса не будет. А если я завтра или послезавтра не заплачу, они со мной все дела прекратят. Причём сразу и навсегда. Пострадают Аврора и Ада. Семён, тебя это напрямую касается, и не сиди, как херувим. Мало того, что твой Кисляков разлямкал в ментовке про «царскую водку», так теперь ты всё на меня повесить хочешь? Нет уж, на моём горбу выехать не получится. И положил я на Каракурта с прибором. Выживет – уродом будет, ему же хуже. Во второй раз я «бабки» за то же самое не выложу. Разбежался тоже – отменяй акцию! С минуты на минуту ребята получат приказ, узнают номер конкретного рейса. И тебе, Семён, я отвечу на твои истерики: «Тороплюсь, аж вспотел!» Понял?

– Веталь! – Готтхильф говорил непривычно мягко, даже ласково. – Авария самолёта ведь не является для тебя самоцелью, правильно? Тебе просто нужно заплатить за товар. Тем золотом или чем-то другим – без разницы. – Филипп отвернулся, потому что Дездемона при всех впилась своими губами в губы Холодаева, вероятно, утешая его. – Я согласен заплатить сумму, которую они требуют, в «зелени». Не делай больше глупостей, и так достаточно. Пусть люди ещё немного подышат воздухом свободы и демократии…

– Ты серьёзно? – Веталь выглядел сильно озадаченным. Он оторвал он себя руки Моны и наморщил лоб.

Уссер замахал руками:

– Филипп, дьявол с ними! Вы и так в убытке, долю свою потеряли. А теперь за Веталев товар будете платить?

– Семён, я пока в своём уме! От своих обязательств я сроду не увиливал. Обещал обеспечить эту сделку, значит, обеспечу. Не удалось переправить рыжьё – ну, бывает. Слаб человек, особенно такой, как покойный Кисляков. Мы должны не толковище тут устраивать, а стоять друг за друга по мере возможности. И рисковать понапрасну в нашем возрасте неуместно. Сколько это будет стоить, Веталь?

Холодаев не знал, как в такой ситуации поступить. Он жадно затянулся. Потом вынул из мундштука окурок и бросил его в пылающий камин.

– Ну, ты бобёр, гляжу! Богато живёшь?

– Как умею. Мне тоже на воле милее, чем на нарах. А твои ультиматумы добром не кончатся, поэтому лучше заплатить и закрыть вопрос. Вы с Семёном уже оставили столько трупов, что на неделю хватит, а воз и ныне там. Западло как-то фраеров мочить, непричастных. Ну, конфискуют менты рыжьё, так оно так и так на Западе окажется. Карман-то у родной страны прохудился. А ты, Веталь, поставщиков не потеряешь, и родственники твои тоже. Так даже лучше – не подставишь дочку с электролизом. А то ведь в Финляндии тоже легавые есть – вдруг прицепятся? Да и потом пахоты много – из хлопьев рыжьё в бруски переплавлять, и перевозить в таком виде. А так я просто сделаю перевод на нужный счёт, и Семён получит товар. Только нужно с самолётами завязать. А то Веталь и сам засветится, и нас всех на кичи посадит. А я уже сказал – хочу вольным пожить. Как, по рукам?

– С одной стороны, я не привык отступать от своих намерений, – медленно, тяжело заговорил Холодаев. В гостиной повисла тишина, и слышалось только потрескивание огня в камине. – Но общее дело – превыше всего, поэтому я согласен.

Виталий Константинович понимал, что становится должником Готтхильфа, но другого выхода у него сейчас не было. Отказаться от терактов, сохранив при этом лицо и не потеряв поставщиков, можно было только таким образом.

– Значит, замётано? – Филипп встал из-за стола, потянулся – ему очень хотелось спать. – Завтра утром я переведу средства на указанный тобой счёт. А ты ночью дай знать дочери, что всё в порядке, и электролиз проводить не потребуется. Обещаешь?

– Неужели для вас сотни тысяч долларов ничего не значат? – Нора ослепительно улыбнулась Филиппу. – Уважаю богатых и щедрых друзей! Это как раз то, чего нам не хватает. Дядя, Веталь, вы оба в долгу перед герром Готтхильфом! Сечёте?

– Это уже давно так, девочка, – хмуро сказал Холодаев, наконец-то насаживая на специальную вилку кусочек стерляди.

Он был прав – весь преступный мир Питера пользовался снадобьями Обера; с их помощью людей убивали и лечили. Кроме того, он выгодно торговал препаратами на вывоз, так что заплатить по счетам Веталя мог совершенно спокойно.

– Твоя взяла. Фил. Я отменяю.

– По этому поводу надо выпить шампанского! – Нора вскочила из-за стола, поправила шаль и выглянула за дверь. – Злата! Бутылочку «Куантро» и «Реми Интернасьональ»! Быстренько! Что же вы не едите, господа? Уже всё остыло… Надо всем расслабиться и просто посидеть спокойно. Я, как врач, считаю – длительные стрессы до добра не доведут. Всё кончилось к всеобщему удовольствию, а теперь – дискотека! Помните, как в анекдоте?..

Все засмеялись, а Уссер с умилением посмотрел на Холодаева.

– Вот и ладушки. Зачем сразу же на мокрое?.. Так, дружище, дров наломать недолго!..

Хозяин взял у Златы бутылку шампанского «Куантро» и, открыв её, принялся разливать вино по бокалам. От усталости и волнения он обляпал руки гостей пышной пеной.

– Отметим счастливое завершение дела, и по домам! Если нужно, я дам водителей. А мы со Златой останемся здесь. Люблю мороз и яркую луну, как сегодня. Северная природа, полярная ночь – моя слабость. Вы знаете…

* * *

Квартира Власты Михайловны Сорец-Шатаевой, удачливой контрабандистки и второй подруги Веталя, располагалась на Кировском проспекте, на два этажа выше известного молочного магазина.

Власта была личностью выдающейся – по всем статьям. В ней сочетались яркая южная красота и отточенный, холодный, мужской ум. Поэтому Веталь приблизил её к себе, несмотря на истерики Дездемоны. Когда та пригрозила просто-напросто перерезать Власте глотку, Веталь напомнил, что сама Мона тоже не из благородных. Она была женой одного из узбекских хлопковых миллионеров, но после ареста благоверного сразу же с ним развелась. А потом заплатила Веталю двести тысяч советских рублей только за то, чтобы он устроил ей ленинградскую прописку.

А дальше, то ли в знак благодарности, то ли по сердечной склонности, Дездемона стала жить с Холодаевым одной семьёй. Но, к её вящему неудовольствию, Власта с каждым днём оказывала на Веталя всё более сильное влияние. Молодость была её козырем в борьбе с увядающей Моной. Кроме того, девушка совершенно спокойно переправляла солидные партии золота, прочих драгоценностей и антиквариата, никогда не жаловалась и не грузила Холодаева своими проблемами.

Андрей Озирский и Власта Сорец были знакомы с детского сада. И потому сейчас капитан решил, на случай неудачи Обера, подстраховаться с её помощью. Они провели вместе не только детство, но и юность. Учились в одном классе сто семьдесят первой французской школы на улице Маяковского. А потом, после долгих лет разлуки, судьба свела их на Пулковской таможне.

Власта везла золотые монеты царской чеканки, но где-то сплоховала. На её счастье, делом занимался непосредственно Озирский, и он пожалел подругу детства. Разумеется, не даром – с тех пор она должна была при случае скидывать ему интересную информацию, касающуюся дел Холодаева. Власта, понимая, что ей светит реальный срок, согласилась.

Кроме того, она преследовала и личные цели. Девушка, не привыкшая быть пассивной, возобновила свои ухаживания – ведь она влюбилась в Андрея ещё будучи пионеркой. Но капитану удавалось держаться – было стыдно перед Еленой, которая так много сделала для него. Уже от Власты Андрей позвонил Захару и узнал, что Минц сейчас в реанимации. Врачи ничего не обещают, потому что состояние критическое. Но делают всё возможное, и потому надо просто ждать.

Потом Горбовский объяснил, почему Веталь не дождался его у магазина. Захар, как и было условлено, выехал на «стрелку» с Веталем, чтобы выпустить проклятое золото. Нервы уже не выдерживали чудовищного напряжения. Не только сам майор, но и генерал, и другие большие начальники понимали, что в любом другом случае произойдёт катастрофа. Все слишком хорошо знали отставного ракетчика, чтобы надеяться на его милосердие и благоразумие.

Они доехали до Парголова, и там мотор служебной «Волги» намертво заглох. Сидевший за рулём Борис Гук починить его не смог – руки примерзали к металлу. Засели так глухо, что пришлось вызывать по рации тягач и возвращаться в город. Само собой, пока искали другой транспорт, Веталь уже сделал выводы. Ждать на морозе ещё час он не пожелал. И трубку не взял, хотя Захар несколько раз звонил ему в машину.

Сейчас Андрей и Власта сидели в большой комнате за овальным столом, пили кофе и ели чёрный виноград. Всё это выглядело экзотически и шикарно в середине января – Власта вообще обожала эпатаж. На широченной тахте лежал магнитофон «Сони» и пел по-итальянски хрипловатым женским голосом. Под багровым абажуром горела стосвечовка, но свет всё равно казался тусклым.

Андрей чувствовал себя хамом – ведь он был одет очень небрежно, даже неряшливо. Скинув дублёнку и шапку, он остался в грубом сером свитере и поношенных джинсах «Ливайс». Власта же смотрелась истиной туземной королевой, снизошедшей до беседы с белым путешественником.

Сейчас она – скуластая, смуглая, с волнами чёрных волос на обнажённых плечах – нюхала букетик искусственных фиалок, ароматизированных сиреневой эссенцией. Андрей вспоминал мать Власты – Бэлу Хусейновну Джабраилову, чеченку по национальности. В молодости она, должно быть, выглядела так же. Озирский помнил её, вечную свою защитницу, уже поседевшей после трагической гибели первого мужа и скоропостижной смерти второго. В те годы Бэла была уже хмурой и неразговорчивой, но чувства свои умела скрывать и никогда не унижалась ни до слёз, ни до скандалов.

Власта прикурила от серебряной зажигалки сигарету «Вирджиния», и только это заставило Андрея мысленно возвратиться в двадцатый век. Подруга Веталя была похожа на прекрасную дикарку. Ей очень пошли бы шкура леопарда, ожерелье из клыков и изящное копьё с наконечником из слонового бивня. Но она надела сегодня ультрасовременное вечернее платье из густо-бордового бархата и такие же митенки – перчатки без пальцев. Под платьем было и бельё-люкс в стиле «Кружева Кале».

– Значит, вы решили обратиться к Оберу на узкой сходке?

Андрей отрывал обветренными пальцами ягоды от грозди и клал их в рот. Он всегда считал, что сахар необходим для работы мозга, и не стеснялся при случае полакомиться. Он подавал пальто дамам, но не считал это признаком особой мужественности. Кроме того, Озирский любил кошек, а не собак, и не скрывал этого.

– Да, мы в ноябре собирались у Веталя на Гороховой. – Власта накинула на точёное плечо боа из эвенкийского меха. – Веталь долго допытывался, можем ли мы с Моной перевезти большую, в двадцать кило, партию золота. Мы ответили, что не сможем – даже в несколько приёмов и вдвоём.

– Ты же, помнится, раньше товар тюками возила! – Андрей весело подмигнул Власте. – Да и Мона тоже… Она – контрабандистка со стажем. Я слышал, ещё в Узбекистане баловалась.

– Она оценила ситуацию так же, как и я. – Власта придвинулась поближе к Андрею. У неё перехватило дыхание, и защипало в глазах. – У многих «гонцов» Веталя начался геморрой. Кроме того, они нацело посадили кишечник, желудок. А теперь «с задницей», ты знаешь, накрыться проще простого.

– А другого способа не было? – Озирский старался обратить всё в шутку, но понимал – уйти сегодня от Власты будет трудно. – Ты же, наверное, много их знаешь. Что же касается задниц, то при таком количестве золота надо целый полк через таможню гнать…

– Да, я знаю много возможностей провезти товар. Возила и в желудке, и во влагалище, спала с нужными людьми. Веталь разрешал нам расплачиваться натурой – в интересах дела. На Мону охотников находится всё меньше, поэтому отдуваться приходится мне. Но на той сходке я сказала, что сдаюсь. Нужно искать какой-то оригинальный способ – слишком большая партия. И риск велик – начальники заочкуют. Семён предложил подключить Обера – он химию очень хорошо знает. Веталь долго колебался, но выхода у него не было. Мона выступала категорически против. Она заявила, что Обер когда-нибудь зашухерит нас всех, и с ним лучше не связываться. Биография у него, говорит, безупречная, а вот не лежит душа!

Озирский в очередной раз подивился женской проницательности, но вслух ничего не сказал.

– И всё же… – Андрею надоело молчать, а Власта так и сидела неподвижно.

– Что делать – пришлось просить Обера. Время поджимало. И как вы только узнали про «царскую водку»? Без «слива» вряд ли смогли бы. Веталь считает, что не надо было Кислякова посвящать в эти тонкости. А от него и вся бригада узнала. Пришлось подтирать за собой…

– Ты права, если честно, – подтвердил Андрей. – И Веталь как в воду глядел. Но ты всё-таки попробуй повлиять на него? Люди ведь погибнут в самолётах. А за что, собственно? Они-то тут причём?

– Я-то попробую… – Власта стащила с плеч боа и бросила его на тахту. – Но ведь ты знаешь нрав Веталя. Во всех случаях я здорово рискую. – Власта сняла митенки и отправила их вслед за боа. – Веталь не терпит, когда влезают в его дела – даже если это я…

– Чего ты хочешь? – Андрей, в принципе, уже всё понял.

Он ждал звонка Обера, и в данный момент напряжение достигло апогея. Каждая жилка в нём трепетала, и потому Озирский боялся сейчас сплоховать. Кроме того, он был действительно болен, и раздеваться при Власте ему совершенно не хотелось.

– Чего я хочу? – Власта качнулась к нему, обняла за плечи. – Тебя хочу, а больше ничего.

Она откинула назад волосы, завела руку за спину и расстегнула «молнию» на платье. Бархат легко соскользнул к её ногам.

– А чем ты, мусорок, ещё заплатить-то можешь? Сейчас всё – по бартеру, и это тоже…

– Да уж понятно. – Андрей понял, что именно сегодня Ленке придётся изменить. Сейчас Власта – хозяйка положения. В принципе, Озирский не имел ничего против небольшого приключения, но только не сию минуту. Впрочем, он давно привык превозмогать себя.

Андрей умоляюще смотрел на телефонный аппарат, стоящий на столике у тахты, но тот упрямо молчал.

– Понятно? Ну и ладушки! – Власта привычно раздевалась, и очень быстро осталась без ничего. Теперь на ней были только туфли и украшения, но почему-то казалось, что она одета – во что-то тёмное и узкое.

Ругая последними словами и Обера, и Веталя, и неповинный телефон, Озирский принялся стаскивать свитер. Власта тем временем рывком выдвинула ящик полированного комода. Порылась в бумажках и вытащила фотографию три на четыре. Она положила карточку на свою узкую, горячую ладонь и протянула Андрею.

– Видишь? Храню. С тех пор…

– Ты что, рехнулась? – Андрей отнял у неё фотку и сунул в карман своих джинсов. – Если найдёт Веталь, он лично отрежет тебе все прелести…

Он вспомнил, что этот снимок был сделан пять лет назад, для удостоверения таможенника. Он тогда сфотографировался в форме, и вышел очень удачно. Только Власта-то откуда раздобыла снимок? Впрочем, сейчас это уже неважно…

– Верни! – Голая вакханка подбоченилась Ноздри её угрожающе раздулись. – Верни сейчас же!

Андрей знал взрывной характер своей подруги. Но оставить в её квартире такой компромат не мог. Окаянный телефон всё молчал. Чёрт, то ли Обер не договорился с Веталем, то ли позвонить никак не может…

Когда Озирский снял футболку, Власта увидела синяки, ссадины и вмятины от каблуков Ременюка. Она громко ахнула, прикрыв рот рукой.

– Господи! Что это?!

– Последствия вашей авантюры. Золото-то в партии шло с Шафировского. Вот там и оставили мне автографы на вечную память. Ладно, в печь не засунули. А насчёт фотки… Я только тебе добра желаю. Мне-то наплевать, если честно.

– Добра? – Власта, содрогаясь от бешеного желания, положила руки на плечи Андрея. Того словно ударило током. Он понял, что сознание уходит, и дальше сопротивляться бессмысленно. – Добра… – хрипло повторила Власта, расстёгивая «молнию» на его джинсах. – Ради этой минуты я пожертвую всем, даже жизнью. Хочешь, я Веталя сделаю? Думаешь, не смогу? Ты только прикажи! О, если бы ты только знал, как долго я ждала… Ещё в школе мечтала потерять с тобой невинность. Но ты на меня наплевал – на чистую девочку! Предпочёл Нику Марьясову, которую уже трахали в очередь. Пришлось идти за старого импотента с деньгами. Он по-нормальному не мог, совсем. Только минет, и пальцами…

– Я женат, и я – свинья…

Озирский без сил упал на тахту. Телефон безмолвствовал, и Андрей понял – у Филиппа что-то сорвалось.

А Обер в это время всё никак не мог уйти из-за стола, чтобы позвонить.

– Да хватит ангела из себя строить! Можно подумать, ты ей не изменял. – Власта обняла Андрея, сцепив пальцы за его спиной. Потом откинулась назад, и в её чёрных глазах задрожали хрустальные слёзы. – Не смотри на меня так – я этого не заслуживаю. Все мужики лезут, как обдолбанные, а тут я сама предлагаю… Два удовольствия сразу! Ленка давно в больнице, а ты всё один живёшь. В монастырь, что ли, собрался?..

Власта вдруг опустилась на колени, прижалась так тесно, что Озирский окончательно сдался. Жаркие ласки южной женщины доводили его до неистовства, и позабылись все беды, все печали и тревоги. Остались только они одни – в целом мире.

Андрей и Власта с упоением целовались, когда раздался мелодичный телефонный звонок. Озирский вырвался из объятий своей подруги и схватил трубку, отбрасывая растрёпанные волосы.

– Алло!

Андрей постарался так изменить голос, чтобы его невозможно было узнать.

Филипп, тем не менее, не оплошал.

– Добрый вечер! Марину Петровну можно позвать?

– Извините, но вы ошиблись номером…

– Прошу прощения, – поспешно сказал Обер. И в трубке послышались короткие гудки.

Андрей слушал их и улыбался. Власта грустно смотрела на него, понимая, что совсем близкое счастье тает, как дым. Похоже, удалось справиться и без неё. А, значит, платить не за что…

– Порядок! Поздравь меня! – Андрей перекатился на бок и крепко обнял Власту. – Ну, не дуйся! Как я счастлив, если бы ты знала! Ты чего ревёшь? Думаешь, сбегу? Не тут-то было! Теперь я сделаю всё от души, а не из-под палки. Ты ещё пощады попросишь, обещаю…

– Зажги свет! Люстру! На всю ночь… Я не хочу в темноте. Мне нужно видеть тебя! – Власта встала на колени и сама ударила ладонью по выключателю. Хрустальная люстра вспыхнула под потолком так ярко, как никогда не бывало в квартирах.

В шесть часов утра тринадцатого января, в субботу, прошли сутки с тех пор, как Андрей Озирский не спал. Но пощады так и не попросили ни он, ни Власта…