В самом центре города, на углу Садовой улицы и Невского проспекта, пасмурным вечером тридцатого мая было особенно душно. Тошнотворно пахло выхлопами машин, забивших узкую Садовую. Трамваи, звеня, еле протискивались между ними. Плотная толпа валила под сводами галерей Гостиного двора в обоих направлениях.

Какая-то женщина в маленькой шляпке на ещё более маленькой головке едва не попала под автобус – засмотрелась на окна кулинарии «Метрополя». У подземного перехода на Невском, который молодёжь называла «трубой», тусовались подвыпившие подростки. Их речь состояла из совершенно не понятных слов и звуков, перемешанных с гоготом и матом.

Филипп Готтхильф приехал к «Метрополю» на своей «Волге», прямо из института. Он захватил с собой Марка Лукича Доценко, заведующего физической лабораторией – их обоих пригласил на товарищеский ужин общий знакомый, успешно защитивший докторскую диссертацию.

Всю дорогу Марик, надев очки, листал книгу Сахарова. Сегодня на распродаже ему повезло, и удалось при жеребьёвке вытащить заветную бумажку с плюсиком. А Филипп думал о том, что небеса благоволят ему сегодня даже больше, чем всегда. Ведь Толька Кириков совершенно случайно выбрал для банкета именно тот ресторан, куда можно было пригласить для встречи такого сноба, как Веталь…

Вчера вечером Тим приехал к «Электросиле» на грузовике с фургоном и подобрал двух ментов. Несмотря на то, что Горбовский надел поношенный джинсовый костюм, в котором работал на даче, Тим попросил и его, и Андрея надеть грузчицкие робы. Андрей выглядел так, словно неделю не вылезал из запоя, и вряд ли кто-то смог бы его узнать. Захар тоже смотрелся не лучшим образом – после трагедии с Павлюкевичем и дальнейших разносов.

Тим отвёз их в Песочный, потом обратно. В кузове и был составлен план нынешнего вечера в «Метрополе». Андрей действительно профессионально ворочал мебель, Захар по мере сил помогал ему. А Готтхильф про себя посмеивался, наблюдая за тем, как для офицера милиции таскают его барахло. Такого, наверное, никогда ни с кем не было и не будет, думал он, и вспоминал, что делают они это не даром. Удалось, наконец, встретиться с Горбовским. Захар показался Филиппу простым и понятливым мужиком, от которого можно не ждать подвоха.

У входа в ресторан приткнулись две чёрные «Волги» с милицейскими номерами. Скорее всего, это была часть общей операции. Одновременно с охотой на Веталя в ресторане собирались пошерстить рэкетиров и проституток – чтобы матёрый волк ничего не заподозрил. Всё, что невозможно скрыть, нужно, наоборот, выставить на всеобщее обозрение; а потом сказать, что так и было задумано…

Марк Лукич оторвался от книги, тоже заметил номера и тоскливо сказал:

– Даже погулять не дают приличным людям. Везде разборки…

От парадного входа в «Метрополь» им замахал Кириков, неуютно чувствующий себя в дорогом костюме – вместо обычных джинсов и свитера. Марк, всплеснув руками, выбрался из «Волги» ногами вперёд и побежал к Анатолию – будто покатился на колесе. Прижимая к себе букет из девяти гвоздик, Марик толкался на забитом народом тротуаре. И Филиппу казалось, что его кривые ноги сейчас сломаются под тяжестью жирного тела.

Потом они долго и шумно здоровались с новоиспечённым доктором технических наук. Анатолий интересовался, когда защищается Филипп. Ему ведь всего сорок один, всё впереди. Тем более, с его головой и руками…

– Мне с этими премиями и диссертациями работать некогда, – пожаловался Готтхильф. – Для Совмина двадцать раз пересчитывали экономический эффект и заполняли анкеты. От бумажек так тошнит, что уже никакой премии не хочется!..

Готтхильф вернул Кирикова туда-сюда, словно пытаясь увидеть произошедшие с ним изменения.

– Но я тебя, Толян, скоро догоню. Недолго осталось нос задирать…

– Ещё и перегонишь, супермен! Получишь профессора, уйдёшь из своего НПО. Чего преподавать не остался?

Швейцар и прочая обслуга «Метрополя» смотрели на Кирикова с ужасом, не веря своим глазам. Фраер-очкарик запросто колотил по плечу самого Обера, а тот только улыбался, и говорил с ним на равных. Филипп заметил это и испугался, что Толик и Марик заметят рабские взгляды неприступных с виду холуёв. А потом начнут обсуждать это на работе.

– Дурак был, – честно признался Готтхильф. – Захотелось на производстве себя попробовать. А пришлось дамский коллектив пасти. Сегодня захожу в лаборантскую, а они там бельё примеряют, которое на распродаже купили. Визгу было – до сих пор в ушах звенит. Хоть бы на задвижку закрылись, что ли…

Филипп взял под руки Кирикова с Доценко и. прикрываясь ими от знакомой обслуги ресторана, вошёл в вестибюль.

– Никогда не поздно возобновить, – важно сказал Кириков.

К счастью, он не обращал на швейцара никакого внимания. Чтобы скоротать время, стал рассказывать о том, как они всей семьёй крестились в Смоленской церкви. Доценко тоже принялся излагать свои взгляды на проблему приобщения детей к Богу. Филипп же, послав приятелей вперёд, изобразил, что хочет отлучиться в туалет. А сам задержался, чтобы проверить подступы к залу.

Веталь вполне мог расставить своих людей и здесь. Он часто практиковал комбинацию из внешнего и внутреннего кольца охраны. Это существенно усиливало его личную безопасность и повышало риск для противников. Гардеробщик горел желанием помочь ему снять замшевую куртку. Это дало несколько секунд, и Филипп сумел как следует осмотреться.

В дальнем углу холла, под пальмой, сгрудились задержанные лица под присмотром двух оперов в штатском. Филипп, изображая из себя любопытного посетителя, приблизился на нужное расстояние. В валютном баре только что изрядно потрепали рэкетиров, которые собирали дань с путан. Девочки были хоть куда – в боевой раскраске и коротких платьях разнообразных цветов, с самыми немыслимыми причёсками всех оттенков гаммы. Груди у них буквально вываливались из декольте, а длинные ноги перегородили проход. Все, кроме одной, были невесёлые; кое-кто даже пустил слезу.

Готтхильф обратил внимание на интердевочку в жёлтом платье, отороченном лебединым пухом. Невысокая, стройная, как статуэтка, с веером осветлённых волос и чуть косящими карими глазами, она производила довольно-таки приятное впечатление. С её лица не сходила лёгкая загадочная улыбка, а в ушах, на запястьях, на шее качались и звенели многочисленные подвески.

Дама полусвета в жёлтом с наслаждением издевалась над милиционером – молодым деревенским парнем, который отворачивался от неё и краснел, как свёкла. Филипп оглядел собравшихся и понял, что здесь телохранителей Веталя нет. Он уже хотел уйти, но в это время появились двое мужчин в серых костюмах. Они устроились на диване рядом с девочками и стали переписывать их данные.

На первый же вопрос жёлтая дива ответила приятным, серебристым голоском:

– Ну что ты, спецура, стебаешься? Знаешь ведь – Озирская Наталья Ивановна, она же – Фея Кренского озера! На лбу тебе написать, что ли?

– Год рождения! – Парень привык и не к такому. Он был невозмутим, как скала.

– Тридцать один мне Скоро уйду на пенсию – подожди немного…

Филипп, услышав знакомую фамилию, передумал уходить. Он даже шагнул к диванчику, и Наталья тут же среагировала. Она сплела ноги и сверкнула мелкими, как жемчуг, зубками.

– Ух, какой фирмач! С ума сойти! Глаза – как бирюза, и при «капусте», мало собой. Эф-эр-Ге? – безошибочно определила она. – Марки-марки? Понимаешь по-русски? Вижу, петришь… Возьми мою визитку, а то пока не могу с тобой поехать. Под арестом сижу…

– Наталья, помолчи, – бросил один из ребят в сером. – Не думай, что скоро выйдешь. Суток пятнадцать тебе точно ломится…

– Ну и что? Он меня подождёт. Герр Ганс, ты надолго в Питере? В «Прибалтийскую» приезжай, в Гавань. Любой ко мне проводит… – Наталья изловчилась и тайком опустила ему в карман мелованную с золотом визитку.

Филипп обрадовался, потому что эта женщина носила дорогую ему фамилию. Его ждал ещё один сюрприз. С улицы сначала вошёл Аркадий Калинин во всегдашней кожаной куртке, а за ним – Андрей собственной персоной. По торжественному случаю, он был в сером костюме с полосатым галстуком.

Озирский с каждым из ментов поздоровался за руку, и только потом посмотрел на девочек.

– Ну что, сладкие мои, допрыгались? И не стыдно, а? Миленка, тебе одного «чайника» мало? Заразишь клиента – в лагеря поедешь. Не будем больше с тобой возиться. А ты, Сабина, опять за старое взялась? Клялась же, что после «генерала» завяжешь. Тебе ведь за тридцать уже – пора менять профессию. Справку-то хоть носишь с собой? Смотри – она только месяц действительна…

– Не бери на понт – взяла! Хочешь – сам попробуй, – зло сказала Сабина – шикарная брюнетка с длинными, до пояса, волосами.

– Спасибо на добром слове, но ты не в моём вкусе. Вон, Карина… Ничего, только пьяная очень. А самой всего шестнадцать. Паспорт-то получила уже?

– Да вот, обмывала как раз! – не осталась в долгу молоденькая девчонка с короткой стрижкой. – Теперь могу с тобой пойти. Ты ж вон с Феей брачевался даже, так чего ж мною брезговать?

Наталья, не переставая улыбаться, влепила ей затрещину – малявка не имела права задевать старших.

– Анджей! – Она, не обращая внимания на собравшихся, обняла бывшего мужа за шею и усадила рядом с собой. Потом устроилась у него на коленях, поболтала стройными маленькими ножками в белых «лодочках».

– Ну что, мать, всё мою фамилию позоришь? – добродушно попенял капитан.

– Чья бы корова мычала! – Наталья явно была в ударе. – Сам ларьки казачил, а мне погулять нельзя! И ведь, гад такой, растлил девушку, когда та ещё молодушкой была… – Она наигранно-печально вздохнула. – И как тебя только хватало на всех? Ко мне по пять раз за ночь лез, а потом ещё по ассистенткам на съёмках свистел! К хорошему быстро привыкаешь, и теперь мне не в лом на хор вставать. Девки, я вам рекомендую! Он в любви – Бетховен…

– Да что ты несёшь, Наталья? – наконец опомнился тот, кто брал данные. – Товарищ капитан…

– А чего? Я правду говорю. А правда – дело святое. Чего молчишь, муженёк? При тебе женщину оскорбляют, а ты зубы скалишь. Пан Анджей, называется! Послужил в ментовке, и сам стал, как эти серые… Тьфу, портупея! – Наталья в шутку дрыгнула ногой.

Молодой милиционер снял фуражку и вытер лоб ладонью. Остальные только качали головами.

– Как была без чердака, так и осталась! – Андрей спихнул Наталью с колен. – Сиди и молчи, а я с мальчиком вон поговорю. Вроде бы фейс его мне знакомый…

Озирский обратил внимание на мрачного громилу со светлыми волосами ёжиком, одетого с ног до головы в «варёнку». Его только что вывели из зала.

– Как фамилия, герой?

– Горшков Сашечка! – неожиданно заулыбался рэкетир. – Что, Блад, теперь и кабаки шмонаешь?

– Сашечка, здоровому бугаю, «тёлок» потрошить? – Андрей проигнорировал вопрос Горшкова. – На тебе же пахать можно!

Наталья щекотала волосами его щёку и страстно закатывала глаза, но бывший супруг не обращал на неё внимания.

– А катушки из-под ниток надоели! – Парень сплюнул прямо на пол.

– Гражданин Горшков, ведите себя культурно! Тут иностранцы ходят. Какие катушки? Не ботай по фене, у меня от неё сыпь…

– Да это не «феня»… – Сашечка вытер мокрые красные губы ладонью. – Те самые катушки, которым советский ребёнок должен радоваться. Мать меня хотела человеком будущего воспитать. Нарожала двух сестёр и брата – чтобы не рос эгоистом. Специально в дрань одевала, потому что не в тряпках счастье. Важно, чтобы человек душой был красив! На руки никогда не брала, по голове не гладила. Чтобы мороженое купить – удавиться легче! За худое слово про Брежнева она меня носом в угол ставила. Помню, на приёме у логопеда я спросил: «Мам, чего ты меня сюда водишь? Вон Ленин картавил, а к логопеду не ходил!»

Проститутки засмеялись. Милиционеры ухмыльнулись тоже.

– Вот вы ржёте, а меня мать на неделю прогулок лишила. Две недели со мной не разговаривала, пока я на коленях перед портретом прощения не попросил. Или даст, бывало, бутерброд, и смотрит, поделюсь ли с младшими. Если сам с голодухи сожру – она меня по затылку! А я жить хочу по-человечески, без большевистских закидонов, понятно?! Жить! А как надо? Никто не научил. И мама тоже… Теперь самогон варит и в церковь бегает – грехи замаливать. Уже сама круто забурела, и портрет Ленина со стены сняла…

– Филипп Адольфович! – крикнул Кириков, наконец-то заметив пропавшего приятеля. – Ты куда подевался? Не стыдно? Мы сидим, ждём. Банкет начать не можем…

– Сейчас иду! – Готтхильф с сожалением покинул своё место и стал пробираться к выходу.

Андрей скользнул по нему ничего не выражающим взглядом, потом вскочил с диванчика. Он кого-то увидел в дверях и поспешил поздороваться. Протискиваясь мимо Обера, он равнодушно извинился. А сам сунул ему в карман бумажку, свернутую особым образом. Такими обычно мальчишки плевались на переменах, и Андрей тут не был исключением.

Записку Обер прочитал уже в зале, когда все чокались и славили виновника торжества. Супруги Кирикова за столом не было. Толя сказал, что Люба решила не стеснять своим присутствием мужскую на девять десятых компанию. Филипп, зажёвывая коньяк лимоном, развернул под скатертью узкую полоску тетрадной бумаги в клеточку, исписанную загогулистым почерком Андрея.

«Осмотри зал и иди в туалет, во вторую от входа кабинку. Выбери момент, не вызывая подозрений. В дверь стукни три раза, потом – два».

Филипп шёпотом сказал Анатолию, что Регина просила его срочно позвонить. Легенда с туалетом была уже использована. Сам он направился туда, куда велел Озирский. Простучал пять раз, и быстро попал в кабинку.

Давясь от смеха, Андрей спросил шёпотом:

– Веталь там?

– Там. В серой паре и белом шёлковом жилете. Очки у него в золотой оправе. За столиком один, что тоже нам на руку. Я к нему подсяду, когда нужно будет.

– А охрана? Разглядел?

– Двое с бабами неподалёку, но мне они должны поверить. Вы с группой туда не суйтесь, лучше погуляйте по Садовой. В восемь часов я Веталя в курилку приведу – он, как и я, без этого не может. Но ещё раз прошу вас всех – наденьте «броники», потому что Веталь бьёт без промаха. И невооружённым уже давно не ходит даже по квартире…

– Понял, всё передам ребятам. Выходи, а я – немного погодя. Записку отдай, я её сожгу, чтобы у тебя из кармана не выпала. Вдруг танцевать придётся?

– Не знаю. Вполне может быть… Не подведите, умоляю – ставки слишком высоки. Держи записку! Между прочим, с облавой получилось очень здорово. Я бы на месте Веталя тоже ни о чём не догадался…

* * *

Рашен, рашен, рашен!..

Залихватская песня гремела на весь зал, когда Филипп вернулся к своему столику. Хмельной Марик никак не мог попасть вилкой в куриную котлету «Де валяй». Кириков налегал на водочку и уже здорово набрался. Остальные гости ели так, что трещало за ушами. В голодное время попасть на банкет в «Метрополь» считалось огромной удачей.

Веталь пока не замечал Готтхильфа, но ждал его и всё время поглядывал то на часы, то на дверь. Наблюдая за ним со своего места. Филипп решил обещать ему всё – лишь бы не спугнуть в последний момент, когда обратной дороги не будет…

– Ламбада! – донеслось со сцены. И тут в зал полилась завораживающая, супермодная в этом сезоне мелодия.

Зал в момент наэлектризовался, и единственная дама за их столом, Ниночка Нефёдова, заулыбалась Готтхильфу. Тощая, высокая, с конским хвостом за спиной и хрипловатым страстным голосом, она как нельзя лучше подходила для этого танца. Только они с Филиппом сумели постичь сие сложное искусство. Ему ничего не стоило освоить любой танец, но особенно хорошо удавался степ. А ламбады мужики элементарно боялись, так как сильно возбуждались – буквально до судорог. Обер же выполнял все движения ламбады, оставаясь холодным, как айсберг.

Сейчас он танцевал более эмоционально – не потому, что очень уж запал на Ниночку. Просто ему хотелось выплеснуть где-то своё внутреннее напряжение и заглушить голос совести. Он должен был сейчас сдать легавке если не друга, то доброго знакомого, товарища по несчастью, тоже рождённого в ссылке. И, честно говоря, Обер плохо представлял, как потом будет жить с этим…

На Филиппа и Нину засмотрелись уже не только сидящие за столами, но и танцующие; они стали потихоньку копировать движения. Веталь тоже развернулся, внимательно наблюдая за Обером и его партнёршей. На лице его Филипп прочитал гамму самых разных эмоций – от искренней радости до злобной тоски. Когда по аплодисменты Филипп с Ниночкой возвращались к столу, отбиваясь от желающих взять у них уроки танцев, Веталь поднялся. Раздвинув в салонной улыбке тонкие губы, он подошёл к пирующей компании учёных.

– Добрый вечер! Приятнейшего вам аппетита! – Веталь пожал руки мужчинам, а Ниночке поцеловал. – Мы хорошо знакомы с непревзойдённым танцором Филиппом Адольфовичем уже очень давно. Он не даст соврать.

– Да? Серьёзно?! Подсаживайтесь к нам, милости просим! – Пьяный Кириков сделал разухабистый жест.

– Благодарю, я уже сыт и пьян. А пока, тысяча извинений, но мне нужно утащить на минутку вашего друга. Позволите?

– Ради Бога! Филипп у нас такой занятой, что и выпить некогда. Но я давно знаю, что он себе не принадлежит. – Кириков вертел в пальцах белую гвоздику из букета. Нина испуганно отняла цветок и вернула в вазу – чтобы было девять штук.

Готтхильф, с одной стороны, был рад тому, что Веталь объявился сам. С другой стороны, он понимал, что криминальный налёт на физиономии Холодаева слишком уж бросается в глаза, и нужно поскорее удалиться.

Они сели за стол Веталя, и тот сразу спросил:

– Семён передал тебе, что мне хата нужна? Всего на три дня, а потом я к Аде уеду. Надолго, может, навсегда.

Готтхильф про себя отметил, что лучшего момента для ареста Веталя точно уже не будет.

– Да, передал, так что можешь не рассказывать. В Песочном отсидишься, хотя там пока беспорядок. Ну, да три дня вытерпишь…

– Обер, ты заметил, что вокруг полно мусоров? Интересно, по какому поводу? «Тачки» их, гляжу, на приколе…

Веталь налил себе «Камю», пригубил и отставил рюмку подальше от Обера.

Тот усмехнулся:

– Странно как-то… Не доверяешь мне, а просишь помощи. Ясно – за неимением гербовой бумаги пишут на простой. А что касается мусоров… Рэкетов ловят в валютном – шлюх совсем зажрали. Веталь, да что с тобой? Ты в испарине весь – оботрись!

– Ты уверен, что рэкетов? – Веталь наклонился к лицу Обера, и тот почуял запах водочного перегара. – Руки мёрзнут, как ледышки. Сердце трепыхается уже неделю, и ничем не снять перебои. Мать от этого же скончалась, ей семьдесят два года было. А мне – и шестидесяти двух нет. До июля не доживу, наверное, не справлю. Всё может случиться, Обер. Возможно, мы видимся в последний раз. Мона мне не советовала сегодня сюда ходить. Но я тебя к ней на хазу не могу позвать. Дом мусора пасут плотно, а здесь всё же легче встретиться. – Веталь своими холодными пальцами стиснул запястье Филиппа пониже манжеты. – У меня ствол с собой. И живым всё равно не дамся. Не увидеть гадам меня на скамье подсудимых, и в зону меня не упечь! Ночами не сплю, хоть и глотаю «колёса». А сегодня задремал ненадолго, и сон увидел. Будто идём мы втроём – мама, я и брат Викентий, который во время войны умер от скарлатины. А я не такой, как сейчас. Тоже ребёнок, ну, может, подросток. Мать ведёт нас обоих за руки. И вот идём мы по скошенному полю, а вокруг осень. Жёлтые листья кругом, дождь сыплет. И вдруг перед нами – дом. Новый, тесовый, с высоким крыльцом, с резными наличниками. Я даже оробел, остановился. А мать ласково так говорит: «Виталик, иди скорее под крышу, промокнешь! Мы с Викешей тут давно живём. И ты теперь будешь с нами жить…»

Готтхильф даже вздрогнул – слишком уж нехороший сон увидел Веталь. А тот через плечо взглянул на учёных.

– Обер, посиди ты со мной! Брось своих фраеров с… матери! Ты их увидишь ещё, а меня – вряд ли. Митька сейчас в Прибалтике, встречает транспорт с товаром. Потом вывезет меня в Соуми, а сам останется на хозяйстве. Надеюсь, его звезда будет счастливой. Толкового парня сестра мне родила, спасибо ей. И ты, Обер, делал мне одно добро. Выручи в последний раз – и расстанемся друзьями…

– Веталь, я тебя тоже кое о чём хочу попросить – любезность за любезность. Отпусти свою охрану. Видишь, я один тут, без «шкафов». Не надо нагнетать психоз. Во-первых, они мне на нервы действуют. Во-вторых, сами в розыске. Лично на тебя в ментовке вряд ли есть компромат, а вот на твоего Аленицына – свежая ориентировка. Он же позавчера намочил на Загородном. За своего менты люто мстить будут, Семён сказал. И тебя подставить может запросто. Отошли его сейчас же, а то я в твою проблему вписываться не стану. Ещё обоих нас загребут из-за твоего секьюрити! Решай, Веталь, твоё слово. Или он, или я.

– Даже так? Ладно.

Веталь поднял руку, словно хотел позвать официанта. Тотчас же сидящий неподалёку парень шепнул что-то своей девушке и на полусогнутых подбежал к Холодаеву. Тот молча дёрнул головой в сторону выхода. Телохранитель кивнул. Подал руку спутнице в платье до пола, и оба красиво удалились.

– Фу-у! – Филипп прикрыл глаза. – И второго тоже!..

– Обер, ты меня голого оставить хочешь? – Веталь скрипнул зубами.

– Роскошь большая – с охраной ходить. Да ещё с такой, по которой и тебя узнать могут. У них же срока на лбах нарисованы. Поменяй потом ребят – мой тебе совет.

– Этот у меня за рулём, – задумчиво сказал Веталь. – Ладно, пусть в машине подождёт…

– Ты что, сквасился совсем? После пол-литра водки когда-то гоночную водил, а сейчас очкуешь. Тебя что, первый раз обложили? Вспомни, что после грозы солнышко ярче светит. Ты ещё поживёшь, Веталь, верь мне, я знаю. А если решат взять тебя, ни один, ни двое не спасут. В ментовке знают, кто ты такой и подготовятся, как надо…

Холодаев, поморщившись, всё же отправил вон и второго телохранителя с дамой.

– Я сделал всё, как ты хотел, Обер. Теперь выслушай и мои резоны. На Бронницкой хаза засвечена – там мне нельзя оставаться. Мона к своим родным уезжает, в Ташкент, а мне нужно три дня перебиться. Поскольку Песочный – на Выборгской трассе, мне он подходит…

Из-а стола, где гуляли учёные, Филиппу уже давно делали знаки. И он понял, что нужно возвращаться во избежание кривотолков.

– Ты вот что… – Обер наклонился к уху Веталя. – В восемь часов выходи в курилку, и там всё обсудим. А пока я пойду, а то вон чувак, – Обер глазами показал на нерасторопного официанта, – уши повесил на сук. Слишком долго шампанское открывает…

– Если не хочешь или не можешь принять меня, так и скажи. – Холодаев воспалёнными глазами сквозь очки смотрел на Обера.

– Ворон ворону глаз не выклюет, – примирительно сказал Филипп, хотя внутри у него всё клокотало. – Знаешь такую пословицу?

– Извини – нервы. – Веталь отвернулся и будто бы начисто позабыл о Филиппе.

Тот пожал плечами и вернулся за свой стол.

– Знал бы, что ты всё время бегать будешь, не звал бы сюда! – раздражённо сказал Анатолий. – Что это за торгаш?

– Да так, гаражи у нас рядом. Не хочется человека обижать – неприятности у него. – Готтхильф взял бутерброд с севрюгой – Нет, нет! – он отстранил наклонённую бутылку, – мне за руль. Марика вон надо доставить к Валентине вместе с лифчиком и пеньюаром. Распродажа от «Пассажа» сегодня у нас в институте была, так он с боем вырвал… Алё, Марк Лукич, вы спите?

Филипп встряхнул своего сотрудника, но тот что-то промычал и отмахнулся.

Паша Зайцев, школьный приятель Кирикова, сочувственно покачал головой:

– Глядите, как мало человеку надо! А я две недели назад гулял на свадьбе – племянник женился. Ему двадцать два, жене – девятнадцать. В первый же день нарезала муженьку селёдку с кишками – такая вот хозяюшка. Это моего родного брата сын, Рудиком зовут. Сейчас всё пишет по инстанциям – ссуду хочет получить на молодую семью. А то, видите ли, помогать им некому! Брат не знает, что делать. Супруга умоляет не бросать сыночка, а сама тоже не работает. И брату, получается, кроме них с Рудольфом придётся ещё и эту кикимору содержать…

– Сами виноваты предки – надо было давно об этом подумать, – заметил Филипп. – Если знаешь, что помочь тебе некому, будешь думать, как жить. Я, например, женился только после того, как защитил диссертацию. «Нищие потому и просят, что им подают» – слышал такую поговорку? Так нужно просто не подавать! Отделить его, раз женился, и пусть в своём соку варятся. А как они там жить будут, не родительская забота. Восемнадцать лет стукнуло – и никто тебе ничего не должен. Не можешь содержать семью – не женись, вот и всё. Бабу сейчас найти – не проблема. Так нет, мамочки развели племя непонятного пола. Вроде, в штанах, и причиндалы на месте, а не мужик! Никакой ответственности – ни за себя, ни за других. Предки утесняют, я их ненавижу, но доить их буду – они мне по гроб обязаны…

Филипп старался не думать о том, что предстояло вскоре. За всю жизнь он никого никогда не предал. Это казалось ему ещё более страшным, чем убить или быть убитым. Десять минут остаётся до восьми, а там… Если бы не Андрей, Обер никогда не пошёл бы на такое. Но слово было дано, и забрать его назад он не мог. Теперь уж Обер точно – сука. А ведь, бывало, искренне не понимал, как умудряются ссучиваться другие…

– Мужики, анекдот расскажите, что ли! – попросил Филипп. – А то тоска какая-то за столом…

– Ну, такой вот! – Зайцев, жуя бифштекс, заранее рассмеялся. – Звонят из комендатуры Кремля в Елисеевский магазин и делают разные заказы. То достать, сё… А директор им в ответ: «Я всё выполню, а уж вы устройте мне местечко у Кремлёвской стены…»

– Ну-ну! – подбодрил Кириков.

– Наутро звонят из Кремля в Елисеевский и сообщают: «Есть одно место у Кремлёвской и два – на Новодевичьем. Только ложиться нужно сегодня!»

– Зловещий анекдотец! – под общий хохот сказал Готтхильф. – Но сомневаюсь, что директора Елисеевского после расстрела схоронили там…

Он встал, взъерошил шевелюру Кирикову, похлопал по плечу Зайцева, заботливо взглянул на Марика и вышел из-за стола, зацепив скатерть. Веталь уже чеканил шаг впереди. Филипп догнал его у двери курилки и взял под руку.

– Извини, что так вышло! Не могу же я им всё объяснить…

– Обер, я сумею расплатиться. И помню всё, что было зимой. Не люблю оставаться в долгу, ты знаешь. А Сене ни черта не верю. Он сдаст меня при первой же возможности. – Веталь снял очки и тщательно протёр стёкла.

В зале за крайним столиком сидели молодые люди – все в одинаковых кожаных пиджаках. Обнявшись, они раскачивались и орали, заглушая гортанное пение полуголой мулатки на эстраде.

– Короче, Веталь, я решил так. Сейчас, прямо отсюда, везу тебя в Песочный. Ты мою «дуру» не посмотришь на досуге? Что-то спуск барахлит… Ты куда пошёл – вон там курилка! Хорошо, народу, вроде, мало…

Как в кино, при замедленной съёмке, они шли навстречу самим себе в громадном зеркале. Филипп достал любимые Веталем сигареты с ментолом, надорвал пачку и достал две штучки. В одной из них содержалась особая начинка из нескольких трав, предназначенная для Холодаева. Теперь оставалось молить Бога, чтобы Веталь не потребовал поменять сигареты, а потом на него ещё и подействовало. Мужик он волевой, даже сейчас может не поддаться…

«Где мусора-то? – думал Обер, закуривая. – Мне решили предоставить честь его брать, что ли?..»

– Трудно стало работать. – Веталь взял сигарету и поблагодарил кивком головы. – На «тамге» не такие теперь лохи, как раньше. Лютуют страшно. Один наш транспорт неделю назад зашухерили. Теперь вот за другой груз душа болит. Про рыжьё до сих пор без дрожи вспомнить не могу. Как проклятье какое-то обрушилось с тех пор…

Наручные часы Филиппа пропищали восемь раз. Холодаев как раз поднёс огонь зажигалки к кончику своей сигареты. В курилке почти никого не было, и Готтхильф занервничал ещё больше. Ведь Веталь вырубится ненадолго, а потом придёт в себя. Впрочем, там ещё одна травка есть, от которой любой сердечник быстро протянет ноги…

Филипп не успел довести мысль до конца. Как завороженный, он смотрел на Холодаева и видел, что после второй затяжки он широко открыл глаза. Зрачки его расширились, а рука потянулась к губам, к горлу. Он надсадно закашлялся, и с удивлением уставился на входящих в курилку оперативников.

Впереди всех следовал вылощенный лупоглазый юноша в «тройке» кофейного цвета. Типичное «дитя фестиваля», какие табунами бегали по Москве после отъезда на родину их арабских и негритянских отцов. Зажав пальцами сигарету, Филипп пригляделся к нему и сразу вспотел. Мальчишка, сразу видно, без «броника», а Холодаева давно уже прозвали «Вильгельм Телль»! Одна надежда на то, что он не успеет пальнуть…

И всё-таки травка подействовала не до конца. Когда громила-блондин в синей куртке и черноглазый коренастый парень в «варёнке» по всем правилам рванули вперёд, Веталь молниеносно рванул из наплечной кобуры «Питон», и широкое дуло его плюнуло огнём в зеркало. Ориентировку в пространстве Веталь потерял, и поэтому не смог оказать сопротивление.

Первые двое, а потом ещё и третий – интересный усатый грузин – схватили Холодаева так крепко, что он не мог и пошевелиться. Пистолет же оказался в руках юноши со сливовыми очами. Обер искренне подивился мастерству Веталя – на зеркальном отражении он пробил своему врагу дугу аорты…

– Что. Львович, красота? Сейчас бы тебя на том свете архангелы с трубами встречали! – Черноглазый «качок» в «варёнке» осмотрел дырку на зеркале. – Сильно… Эй, Львович, ты его загипнотизировал, что ли?

– Я не знаю, в чём дело, Михаил. Так, Тенгиз, держи его, – не обращая никакого внимания на Филиппа, сказал вылощенный мальчик. Он достал из кармана брюк наручники, надел их на Веталя и защёлкнул.

Тенгиз похлопал в ладоши. Как понял Готтхильф, он был в «бронике», да ещё в нагрудный карман пиджака сунул толстый портсигар. Молодец, сразу видно – мужик тёртый!..

– Что ж, Каракурт, с посторонней помощью ты этот тайм выиграл, – тихо сказал Веталь.

Филипп заметил, что губы его посинели, и на лбу выступил холодный пот. Потом он пристально изучил Сашу Минца и удивлённо скривил рот. Тьфу, соплюха, а уж разговоров-то о нём!..

Курилка постепенно наполнялась народом. Рядом с Минцем как из-под земли возник некий шумный армянин, а после вошёл ещё и красавец-хохол с соболиными бровями.

Саша, не теряя олимпийского спокойствия, указал всем на зеркало:

– Гагик, Борис, Миша, обратите внимание – прямо в дугу аорты! Только почему в зеркало?..

Филипп представил, как таким же нудным тоном Каракурт выяснял, откуда Озирский взял мазь.

Позабыв всяческую осторожность, он подошёл к Саше и шёпотом сказал:

– А ты жалеешь, что не в тебя, блин? Кстати, между нами – ты придурок? Слов не понимаешь? Сказано было – «броники» надеть, и их было достаточно. Ты в петле подвинулся или как?

Веталя ещё не успели увести, и он, как завороженный, смотрел на Обера. Саша же глянул печально, слегка надменно.

– Может быть, и придурок. Но не убийца!

– Да ты можешь хоть каждый день мочить. Тебя всё равно по этому, – Филипп покрутил пальцем у виска, – оправдают!

Он потушил сигарету об урну и пошёл к выходу, не оглядываясь на Веталя. Навстречу бежали привлечённые выстрелом служащие «Метрополя» и посетители – все с осоловелыми и шальными глазами. Похоже, им было не страшно, а интересно. Двое из них пытались понять, наяву или в бреду это всё происходит.

Два швейцара, ругаясь и пыхтя, разгоняли любопытных, объясняя, что тут не цирк Шапито. Спустившийся в курилку Петренко от дверей приказал Борису Гуку найти гильзу и пулю.

Потом Готтхильф услышал его голос:

– Минц, ты вообще уже!..

– А что, Геннадий Иванович? – Саша тихо торжествовал и не воспринимал никаких упрёков. – Вы чем-то опять недовольны?

– Я согласился бы на то, чтобы вместо Васиного некролога висел твой, – прямо заявил майор. – Но двое – это уже слишком. Хоть бы о Захаре подумал! Пристрели Веталь тебя сейчас, с него погоны полетели бы… Исусик несчастный! Всё героем хочешь быть! Додумался жилет демонстративно в машине оставить… Выговор ты получишь, и пусть Горбовский хоть лопнет!

Филипп обошёл парня в белой рубашке с закатанными рукавами. Тот сметал в совок зеркальные осколки, и его галстук болтался над полом. Взгляд Веталя жёг спину, и Готтхильф не мог обернуться. Иудины лавры никогда не прельщали его. И всё-таки удалось услышать тихие, но отчётливые слова, в которых излилась вся горечь преданного, обманутого в лучших чувствах человека.

– Когда же ты только ссучился, Обер, мент вонючий?..

В дверь вбежали с Садовой Андрей и Аркадий – оба взмокшие, усталые, но довольные.

Озирский пожал Готтхильфу сразу обе руки и сказал, по своему обыкновению, сквозь зубы:

– Я теперь твой до гроба…

Обер вымученно улыбнулся и прошёл к двери. Сзади раздался голос неугомонного капитана.

– Сашок, ты рехнулся, что ли? Без жилета – да на Веталя…

– Я специально выбрал такой костюм, чтобы кровь не была заметна. А ведь, признайся, гуру, что ты сам презирал бы меня… Разве ты надел бы жилет?

– Наверное, нет! – расхохотался Андрей. – Один-ноль в твою пользу.

– Оба параноики, – процедил Филипп, еле сдерживаясь, чтобы не разбить голову о стену. Его тошнило от собственной измены. И в то же время он знал, что, если Андрей прикажет, сдаст кого угодно…

И всё-таки Филипп увидел Веталя, когда того вели к выходу из ресторана. Глаза бывшего полковника стали пустыми, морщины разгладились. Казалось, Веталь помолодел лет на двадцать.

«Я не продал его, а предал. Мне не платили за это…»

Филипп пытался отделаться от омерзения к самому себе. Чтобы забыться, он направился обратно в зал, где гремела музыка, и слышался заливистый женский смех. Нет, Веталя надо было взять. Он перебил бы весь отдел Горбовского, включая Андрея. Но и без того на совести Веталя слишком много грехов…

Окончательно Филиппа вернул к действительности многоголосый рык компании юношей в чёрных пиджаках, на которых не действовала никакая стрельба:

Потрясённо смотрели сгрудившиеся около стола Кириков, Зайцев, Ниночка, Марик и прочие научные сотрудники. Филипп, преодолевая головокружение, шёл к ним, словно плыл по воздуху. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось отвечать на вопросы и что-то объяснять.

Брызгали огнями люстры, волновался пёстрый зал «Метрополя», хлопали пробки шампанского. Гремела музыка, орали «кожаные» мальчики, и кровь колотила в виски.

Чёрт, почему Веталь так спокоен?.. И если это был только первый тайм, то когда начнётся второй?..

* * *

Они распрощались у ярко освещённого подъезда, на мокром от недавно прошедшего дождя тротуаре. Солёный ветер с залива выдул из мозгов хмель, и люди понемногу пришли в себя.

Милицейских «Волг» у «Метрополя» больше не было. По Садовой сновали такси, подбирая припозднившихся гуляк. Почти все гости Кирикова разъехались на машинах с шашечками. Исключение составили Зайцев и Ниночка. Первый отправился пешком на улицу Плеханова, собираясь по пути проводить даму до её дома. Нефёдова с семьёй занимала две комнаты в коммуналке на набережной Мойки. Так они и пошли – по пустынному Невскому к Адмиралтейству.

Цветы из огромного букета Кирикова то и дело падали на асфальт. Виновник торжества наклонялся за ними, ронял другие, и ржал, как лошадь. Потом вместе с Гришей Колоколовым они втиснулись в «Москвич» и уехали на Васильевский остров. Кириков проживал на Мичманской, Колоколов – на Первой линии. Готтхильф в свою «Волгу» посадил двоих – Марка Лукича и не знакомого ему Толькиного дружка по фамилии Туз. Тот попросил высадить его на улице Куйбышева – сразу за Кировским мостом.

Транспорта на улице становилось всё меньше. Чем дальше от центра, тем более безлюдными становились магистрали. Только статуи, как призраки, белели в Летнем саду, горел Вечный огонь на Марсовом поле, да плескалась чёрная вода в Лебяжьей канавке.

Филипп чувствовал себя плохо – видимо, сильно повысилось давление. Кровь колотилась в ушах, в сонных артериях, даже в пальцах рук, сжимающих руль. Марк Лукич похрапывал сзади, положив щёку на предназначенный для жены пеньюар. Жил Доценко на Поклонной горе, у станции метро «Озерки». Оттуда Филипп собирался заехать в Песочный и выспаться. На участке оказалось много сирени и черёмухи, и всё это сейчас благоухало.

Кстати, бутоны на яблонях развернулись непривычно рано, и в мае их не побило морозом. Филипп надеялся, что урожай получится хороший, если не наступит засуха, не нападут вредители. Как здорово будет отправить туда летом Магду! Болтался ребёнок в городе, пусть и на окраине, а теперь поживёт на даче. Она окончила седьмой класс без троек – на большее Филипп и не претендовал. Отработает дочка практику в своей школе, а потом поедет на два месяца к отцу.

Филипп съехал с Кировского моста, выпустил Туза и принял кучу благодарностей. Потом снова тронулся по Кировскому проспекту, мимо тёмных окон и серых стен старых домов. Кое-где мерцали стёклами витрины магазинов, и качались в сквериках деревья. Пахло морем, травой, землей, цветами, и Готтхильф немного успокоился, расслабился.

Он подумал, что надо бы бросить всё – и институт, и «малину». Переехать в Песочный с концами, и там заниматься садом-огородом, делать лекарства, наслаждаться жизнью. Собаки и то счастливее хозяина – давно бесятся на травке. Две немецкие овчарки – Андерра и Родриг, их щенок Анита надёжно охраняли свой новый дом. Щенка у Филиппа уже купили, но попросили подержать за городом до полугода – чтобы не делал лужи на полу.

Щенки родились новогодней ночью, и сейчас им было около пяти месяцев. Двух других, Асафа и Амату, Готтхильф пристроил ещё раньше, но до сих пор по ним скучал. Помёт особенно ценился потому, что в жилах Родрига текла волчья кровь.

Они проехали безымянную площадь, впоследствии названную Австрийской. Над ней висели гирлянды никогда не загорающихся лампочек. Через некоторое время впереди показалась площадь Льва Толстого, от которой по пяти направлениям расходились лучи улиц и проспектов. Готические башенки тянулись к небу, а внизу, на автобусной остановке, жидкая компания полуночников орала песни.

Филипп просигналил метнувшейся из-под колёс кошке, усмехнулся и поддал газу. Он уже представлял, как шумит парк на Каменном острове – настоящее Берендеево царство. Жаль, что не выйти, не прогуляться – а ведь так хочется наконец-то вздохнуть полной грудью! Даже на Ушаковском мосту не покурить, как бывало. Телебашня отражается в воде, Нева шумит внизу, и сам как будто плывёшь куда-то – в Финский залив, в Балтийское море…

«Волга» проскочила через Карповку, когда на нечётной стороне Кировского, у глухой жёлтой стены, появилась девочка лет тринадцати. Она была в летнем платье и в прозрачном дождевике. Заливаясь слезами, откидывая со лба и щёк светлые волосы, она «голосовала» и что-то кричала.

Филипп затормозил у поребрика и разобрал слова:

– Остановитесь, пожалуйста! Да постойте же… Я прошу вас!

Девочку колотило так, что это было видно даже в темноте. Как только машина остановилась, она начала дёргать дверцы.

– Там, у телецентра, стоит такси, – заговорила она, то и дело всхлипывая. – Меня послали за милицией, но я не знаю, как их найти! Мне так страшно…

Готтхильф, забыв о своём пассажире, высунулся наружу. Он пожалел, что не взял в ресторан оружие, которое тут могло бы пригодиться. Девчонка была чем-то похожа на Магду, и потому Филипп не мог спокойно смотреть на её страдания.

– Какое такси? Девушка, да успокойтесь же, лучше объясните поподробнее. Зачем так нервничать?

– Я долго пыталась машину остановить, но никто не хочет. Они приказали мне в восемнадцатое отделение сообщить. Это на Петрозаводской, у Чкаловского. Но я боюсь туда идти, там пьяные шляются каждую ночь. Хотела по ноль-два позвонить, так все автоматы сломаны…

– Кто такие «они»?! – не выдержал Готтхильф.

Он вышел из «Волги» и осмотрелся. Опять закапал тёплый, парной дождик, и зашумели от ветра деревья.

– Да бандиты же! – Девочка, ничуть не стесняясь, вцепилась в замшевый рукав Филиппа. – А водилы даже тормозить не хотят. Один, правда, встал. Но как только я сказала, что случилось, он сразу же газанул и смылся. Трус паршивый… Не уезжайте, мне одной жутко… Я же их видела – вдруг убьют? В машине этой люди сидят, и два мужика здоровенных. Мальчик там малюсенький с мамой…

– Два?.. – Готтхильф вздрогнул. С Веталем в ресторане было именно двое охранников. – Повторите ещё раз, чего они хотят!

– Надо в милицию сообщить, что сегодня в «Метрополе» задержали какого-то… кажется, Холодова… забыла… Короче, требуют его освободить. Ой, они же мне пятнадцать минут дали на всё, а я гораздо больше бегаю. Часов нет, я ведь на минутку из дома выскочила. Наверное, убили уже кого-то в такси! Решили, что я убежала совсем…

Доценко проснулся, несколько раз моргнул и сипло спросил:

– Что случилось, Филипп Адольфович?

Он стал растирать ладонями свою круглую мордаху, уже заросшую щетиной.

– Ничего, ничего… Как вас зовут?

– Вита.

– Вита, бегите домой. Сейчас же! Расскажите всё родителям. Нужно позвонить в милицию и всё рассказать. Где они?

– На Чапыгина! Вернее, у палисадничка напротив телецентра. А вы как же? – Вита немного успокоилась.

– Я разберусь с ними сам. Вы где живёте, Вита?

– На Академика Павлова…

– Не так и близко, между прочим! Родители, наверное, с ума сошли уже. Возвращайтесь немедленно!

– У меня только мама, – стыдливо сказала Вита. – Ну, я побежала. Мы обязательно сообщим в милицию про такси…

– Садитесь, подвезу вас. Давайте – рядом со мной…

– Филипп, да что произошло, в самом деле? – не отставал Доценко. – Зачем молчать – я же вижу… Плохо с кем-то? Или грабёж? Преступность-то сейчас страшная!

– Я сказал – не волнуйтесь, сейчас всё выясним.

«Волга» рванулась с места, оставив за собой мостик и строительные леса. Филипп тем временем раздумывал, что делать. Он-то решил, что охранников тоже замели, но, оказывается, те успели скрыться. Шутить они не любят, как и босс; здесь всё серьёзно. И место выбрали удачное – шуму около телецентра можно наделать много.

Окна на Кировском погасли, и проспект казался сейчас длинным, жутким коридором, которому не будет конца. Вита потеряла много времени, но «быки» Веталя вряд ли, не дождавшись ответа, начнут убивать заложников. Зря тратить силы они не привыкли, а это лишило бы их козырей в переговорах и ускорило развязку. Два вспыхивающих и гаснущих огня напоминали светофор на нерегулируемом перекрёстке, но располагались значительно ниже. Фары моргали неустанно, но поражённые тиком электрические глаза.

– Видите – вон они! – Вита снова заплакала. – Чёрная машина с белыми шашечками. Они и тогда фарами мигали. Я как раз от подружки возвращалась…

Филипп замедлил ход, вглядываясь, и уяснил ситуацию. В «Волге», действительно, человек шесть. Сидят они, плотно прижавшись друг к другу. В свете мощных фар машины Обера мелькнуло белое, застывшее лицо старой женщины. Она выглядела, как мёртвая, и единственным признаком жизни была лишь трясущаяся голова.

– Марк Лукич, нам придётся ещё раз сюда вернуться. Только девушку к дому подкинем…

Ответа Доценко Готтхильф уже не услышал. Теперь он догадался, почему Веталь и бровью не повёл там, в курилке. Знал, что спектакль далеко не окончен, и ждал второго действия. Веталь ведь не знает, какую травку покурил, и ждёт освобождения. Чем-то его заготовка напоминает историю с самолётом, но на сей раз других вариантов, кроме этого, нет.

Нынче не в моде битва за принципы, и тут Аленицын с коллегой рассчитали верно. Обер и сам наследил, как полусонный медведь. Настырно настаивал на уходе охраны из зала, увёл Веталя в курилку, где того и взяли. А потом, прямо при нём, объяснялся с ментами! Если Веталь перед тем, как откинет копыта, кому-то расскажет об этом – хана! Чем скорее травка подействует, тем лучше. Остаётся только молиться и верить в свою звезду. Интересно, ребята действуют просто по плану, или догадались о чём-то нехорошем?..

Вита, горячо поблагодарив, убежала домой. Филипп развернул машину, торопясь, потому что не знал, до какого градуса завелись там «быки». Он подъехал к такси сзади, остановился у поребрика и предупредил Доценко, что ненадолго выйдет. Потом захлопнул дверцу и по проезжей части подошёл к такси, склонился у ветрового стекла.

– Привет, Витёк! – сказал Обер.

Аленицын вздрогнул – он никак не ожидал встретить здесь именно его.

– Ты?.. – Витя признавал только своего босса, но голос его всё-таки дрогнул. – Какими судьбами?

– Да вот, мимо ехал. Ребята, кончайте бардак, девчонку до смерти напугали… Я всё о Ветале знаю, лично там присутствовал. Так вы его не вынете, только сами сядете. Давайте лучше вместе помозгуем, как дальше себя вести…

Филипп совершенно позабыл о Доценко, которого обещал отвезти домой. Отсюда транспорт к нему не ходил, и нужно было, по уму, ссадить его у станции метро «Петроградская». Но тогда они ещё ничего не знали о бандитах, а теперь уже было поздно возвращаться.

Аленицын осклабился, потом сплюнул сквозь зубы прямо на колени молодой женщины. Она, прижимая к себе мальчика лет трёх, сквозь слёзы смотрела на Филиппа и даже не замечала оскорблений. Бабушка, в чёрном платье белыми горошинами, бессмысленно глядела перед собой и дёргалась, как заведённая.

– Э-э, не пойдёт! – сразу же отказался Аленицын. Он показал Оберу свой «Бульдог», а потом мотнул зачёсанным вбок тёмным чубом. – Веталь уже всё обдумал, надо исполнять. Менты приедут, и мы поставим свои условия. Кстати, герла звякнула в гадильник?

– Телефона не нашла, сейчас звякнет из дома. А пока слушайся меня и не хипишись. Есть ещё время повернуть всё по-мирному…

– Обер, у меня свой пахан имеется, – напомнил Аленицын. – И мира с мусорами мне не надо. Но Веталь тебя уважает, а я – его. Потому и говорю с тобой. Но если начнут порожняк гонять, всех на Луну пошлём. Нам терять нечего…

– Вить, ты на поворотах-то полегче! Я не хочу кровянки…

Филипп сжал кулаки до хруста, сильно натянув карманы куртки. Он мог выразиться и покруче, но злить гусей сейчас было рискованно. Оставив разборки на потом, он решил начать долгие переговоры, в чём никогда не был особенно силён. Но оружия с собой он не взял, о чём пожалел уже в который раз. Но после подумал, что в такой тесноте можно перестрелять заложников.

– Будешь дальше базарить, я уезжаю. Мне с вами вместе чалиться в лом…

Аленицына явно трясло – похоже, он сел, по крайней мере, на травку. Слюна текла у него изо рта, а глаза становились совсем безумными.

– Обер, тебе тут ошиваться не фиг. Когда менты причалят, уже поздно будет. Мочилово начнётся крутое, век воли не видать! Ты – мужчина рисковый, так что знай – нас тут много. Снайпер у нас на крыше, и вокруг люди. Заартачатся менты, начнём стрелять. Бабку первую. Как, одуванчик, согласна? Хватит уже небо коптить…

Автомобили сновали туда-сюда по проспекту, а некоторые сворачивали с Каменноостровского моста на Песочную набережную. Вызвала ли мать Виты милицию? Она ведь может испугаться, спрятаться в квартире вместе с дочкой. Подумает, что им отомстят. Но ведь именно этого и требовал Аленицын…

– Ладно, ждите. Только ты всё же фильтруй базар – мой тебе совет… – Готтхильф повернулся на каблуках и подумал, что Витёк слишком уж осмелел. Если его сегодня не возьмут и не вправят мозги, станет совсем борзым.

В такси заплакал ребёнок, и второй охранник шикнул на него. Потом забубнил водитель, и его вроде бы ударили. Мимо, громыхая, проскочил самосвал, обдав Филиппа выхлопами. И в этот момент он отчётливо понял, что ещё до приезда милиции надо освободить заложников. По крайней мере, попытаться это сделать, иначе Веталя могут отпустить. Время сейчас такое…

Никто не станет рисковать людьми из-за контрабандиста, пусть даже его так долго искали. Он повинен в гибели многих, но сейчас на кону стоят ещё как минимум четыре жизни. Репутация Веталя и его людей работает на них. Да неужели он не подохнет сейчас? Выйдет и всё расскажет своим? Тогда Оберу лучше сейчас застрелиться – но «волыны» с ним нет.

Когда явятся менты, у него уже не будет возможности действовать по своему усмотрению. Но пока никого – то ли всё люди у них заняты, то ли с заложниками связываться не хотят. Будут теперь до утра решать, чья компетенция. А с Литейного или с Фонарного ехать – мосты разведены. Значит, время ещё есть…

А потом начнётся операция по вызволению заложников, которая может всяко обернуться. По первому варианту – выпустят Веталя. По второму – начнут брать такси штурмом. Неизвестно, кто будет командовать парадом, как сумеет всё организовать, рассчитать, разведать. Сейчас кругом процветает формализм. Всем всё лень. Легче сослаться на гуманность и спихнуть сложное дело с рук. За трупы никому отвечать не хочется. А так – все будут довольны, особенно Веталь. А вот людям Горбовского это вряд ли понравится, но кто их будет спрашивать?

Филипп вспомнил этих ребят в курилке – каждого по отдельности. Особенно хорош был бы черноглазый шатен в «варёнке», которого Минц назвал Михаилом. Да и остальные тоже добры молодцы… Жаль их, а особенно – себя. Ну, хотя бы двоих мужиков найти – не таких, как Марик. Он, видать, полные штаны уже наделал…

Конечно, водилы не остановятся, сколько ни «голосуй». Не тот народец пошёл – хлипенький. Помнится, интервью Горбовского неделю назад в «Ленинградской правде» читал. Так майор то же самое говорил. Мол, пока народ не включится в борьбу с преступностью, милиция бессильна. А народу всё до фени – только выпить, покурить и пожрать. Отдувайтесь сами, легавые, а нам жить охота. Вы нам всё на блюдечке принесите, пока мы на диванах валяться будем!

Конечно, Обер и сам виноват, кто бы спорил. Нечего было себя раскрывать в курилке – видно сам той травки вдохнул. Следовало сначала выяснить, где охранники – арестованы или нет. И обыкновение брать заложников он почему-то не учёл там, в «Метрополе» – а надо бы. Теперь они вытащат босса на волю, а уж потом начнут охоту на Обера. Даже если Веталь умрёт, колесо покатится. И ладно бы только на него – семья тоже в ответе…

* * *

Филипп поднял глаза к номерному знаку дома – 59. Кружок под козырьком светился зелёным. Надо идти на телевидение, звонить Андрею, и уже вместе с ним решать вопрос.

В лиловом небе горели красные огоньки не телевышке, а вокруг нависали каменными громадами спящие дома. Тут всё зависит от того, где сейчас Андрей, сможет ли он быстро подъехать сюда. Но с его помощью в любом случае будет легче разрулить ситуацию. Менты Озирского послушают, и это уже хорошо…

Но всё равно очень не хочется связываться с официальными лицами – самонадеянными или, наоборот, трусливыми. А как им быть другими? Начальство – плоть от плоти народа. Законопослушных граждан во много раз больше, чем преступников, но они боятся, затыкают уши, ничего не хотят знать. Надеются, что лично с ними никогда ничего не случится. Улицы буквально забиты людьми, но когда нужна любая помощь, как в пустыне оказываешься.

«Да, я – мизантроп, думал Филипп, сжимая кулаки и скрипя зубами. Да, я бандит и убийца, я – псих и садист. Я – человеческий брак, и место мне в лечебнице или в тюрьме. А вот эти, кто, как тараканы, разбегается при малейшей опасности? Они нормальные, хорошие, добрые. Просто жить хотят…»

Проходя мимо парковки у гостиницы «Дружба». Филипп совершенно случайно взглянул на машины. И узнал одну из тех, что уже вчера стояли у «Метрополя». Бог опять помог – в машине кто-то был, и даже не один. Обрадованный Филипп быстро подошёл к «Волге», нагнулся и сплюнул. На заднем сидении трахалась парочка – кудрявая молодая женщина в расстёгнутой блузке, без лифчика, и парень в белой рубашке. Они находились как раз на той стадии, когда люди вообще не способны воспринимать реальность, и потому вряд ли могли быть полезны.

Но кавалер вдруг обернулся, услышав шаги рядом с машиной, и Обер оторопел – это был Андрей Озирский. Глаза их встретились, и капитан, что-то шепнув своей пассии, свалил её на задний диван «Волги». Потом он застегнулся до нижней черты приличия и щёлкнул дверным замком. Дама лежала неподвижно, время от времени вздрагивая.

Андрей, ни капельки не смутившись, расхохотался:

– Ну, где тебя только нет! Извини, ты у нас пуританин – не любишь таких сцен. А Ленке пока нельзя, врач сказал. Вот, Катюша выручает. Она в нашем отделе работает. Сейчас немного отдышится и выйдет…

Филипп изумлённо смотрел на Андрея и думал, что тот, похоже, действительно робот. Он словно только что встал из-за своего стола на Литейном, был собран и готов действовать.

– Да, что ты тут делаешь? Успел узнать, что у нас в гостинице офис? Если насчёт Веталя, то всё в порядке, он в «Крестах». Я собирался тебе завтра утром звонить…

– Не всё в порядке, понимаешь ли! – Филипп вздёрнул рукав и взглянул на светящиеся стрелки своего «Ролекса». – Лох я последний, не подумал – а должен был…

Он хотел курить и в то же время понимал, что не сможет зажечь сигарету. Катюша тем временем приводила себя в порядок. Она думала, что пожаловало какое-то начальство и застало их в таком непотребном виде. Впрочем, на Озирского нельзя было долго сердиться, и он не боялся даже генерала.

– А что случилось? – Андрей перестал улыбаться. Он то и дело смотрел на вход в гостиницу, как будто кого-то ждал.

– Час назад или чуть больше Веталева кодла захватила такси. Там, внутри – водитель, женщина, старуха и ребёнок. Они требуют освободить босса, иначе перестреляют всех. Отнесись к этому серьёзно – ты их знаешь. Девчонка, которая меня тормознула, пообещала позвонить в милицию. Но пока никого нет, и причину я не знаю. Впрочем, я не особенно-то и хочу их здесь видеть. Власти, боюсь, Веталя выпустят, и тогда мне хана. Надо бы нам, пока суд да дело, с ними разобраться…

– Ещё того не хватало! – Андрей сложил кукиш и протянул его в сторону Кировского. – После всего-то!.. «Быки» в курсе, что ты… наш? – Озирский говорил теперь шёпотом.

– Не могу сказать точно. Пока не проявлялись.

– А где такси? – Андрей посмотрел в ту сторону.

– Отсюда не видно – это чуть в стороне.

Хлопнула дверь гостиницы, и на ступеньках появился высокий светловолосый парень с тёмными глазами, с усами, в кожаной куртке. Филипп вспомнил, что он тоже был в «Метрополе».

Андрей свистнул сквозь зубы, и парень мгновенно оказался рядом.

– Чего, всё уже? – просто спросил он, кивая на машину.

– Давно уже. – Андрей приоткрыл дверцу. – Кать, вылезай, дело есть. И куртку мне дай, а то испачкаюсь. Филипп, познакомься – мой друг до гроба, Аркаша Калинин. Я, кажется, упоминал о нём…

Калинин ещё ничего не знал, но понял, что предстоит какая-то работа. Он подтянул ремень на джинсах, размялся. Сделал несколько дыхательных упражнений. Катерина, уже застёгнутая и причёсанная, ничуть не смущаясь, сделала Оберу лёгкий реверанс. Андрей надел куртку и приступил к делу.

– Значит так, ребята! На Кировском, напротив дома шестьдесят один, припарковано такси. Там находятся два бандита и четыре заложника – две женщины, ребёнок и шофёр…

– Снаружи всё под контролем – по крайней мере, Витёк так сказал. На крыше снайпер – оттуда отличный обзор. Не знаю, так это или нет, но якобы и в сквере у них есть люди. Надо взять машину и освободить заложников. Аркадий, вы, конечно, хорошо подготовлены?

– Ну, надеюсь. Я в десанте срочную служил. В Афганистане, между прочим.

– Он ещё и каратист, – добавил Андрей, любовно оглядывая своих подчинённых. – Катюша – дзюдоистка. Ничего группа, сойдёт.

– Аркадий, вы согласны нам помочь? Работа с риском – сразу предупреждаю.

– Филипп, что за вопрос? – Озирский даже обиделся. – Когда Аркадий мне отказывал? Тебе надо их заговорить, навешать побольше лапши на уши. А я тем временем поднимусь на крышу и поищу снайпера. Если удастся, отберу у него ствол. Как бы знак подать, что всё готово? Гавкнуть? Нет, на крыше неуместно. Ладно, мяукну.

– А мне что делать? – встряла Катерина.

– А ты поднимись на последний этаж дома пятьдесят девять. С лестницы будешь наблюдать за нами. Если потребуется – стреляй, делать нечего. Но это – в крайнем случае. Как только всё будет сделано, звони Захару, лично. Возьми в машине рацию и ствол. Тебе понятно, что говорить надо?

– Не тупая, – дёрнула плечом Катерина. – Разрешите выполнять?

– Иди. – Андрей хлопнул её по плечу, как хорошего парня. – Осторожнее только – банда очень серьёзная.

Проводив Катерину взглядом, капитан повернулся к оставшимся.

– Аркадий! – Филипп тронул Калинина за рукав. – Вам нужно скрытно, ничем себя не обнаружив, пробраться за барьер на той стороне проспекта. И когда наблюдатель будет нейтрализован, взять такси. При вашей выучке это труда не составит. Не стесняйтесь применять приёмы, если потребуется. Они вас не пожалеют…

– Разумеется. – Калинин почесал затылок. – Лишь бы удалось всё скоординировать.

– Да, все подъезды в доме, где снайпер, скорее всего, перекрыты – чтобы никто не поднялся на чердак. У Веталя такое бывало не раз. Ну, всё, я должен идти…

– Постарайся их отвлечь, – Андрей опять улыбнулся. – Ни пуха тебе, ни пера!

– К чёрту!

– Вперёд, орлы! – скомандовал Озирский.

Все трое обменялись рукопожатием и разбрелись в разные стороны. Андрей остановился у гостиницы, задрал голову кверху и принялся изучать стену примыкающего к ней дома. Потом покачал головой и вернулся назад, рассудив, что лучше всего будет лезть через стену самой гостиницы.

На чердак заведения, предъявив ксиву, можно подняться. А оттуда перебраться на крышу нужного дома – по водосточным трубам, лепнине, карнизам и подоконникам. Жильцы, конечно, спят, и ничего не заметят. Лишь бы какая-нибудь старуха, страдающая бессонницей, не заголосила раньше времени…

Аркадий направился в другую сторону, чтобы как можно дальше от захваченного такси перейти проспект по «зебре». Проскакивали мимо него редкие, словно испуганные, машины. Несмотря на то, что недавно прошёл дождь, по проспекту ползла поливальная цистерна, от которой в обе стороны били фонтаны.

Андрей без труда оказался на крыше гостиницы – в этом ему помог дежурный администратор. Там он ещё раз размялся, осматривая отвесную стену. Он был оптимистом и никогда не унывал, а потому сейчас был спокоен.

Подъём занял не так уж много времени. Трудности возникли только под крышей, где пришлось сильно изогнуться. И в этот момент. Вытянувшись вверх. Озирский ощутил уже забытую опухоль под левым ребром, оставшуюся после крематория. Ременюк, единственный, чей труп так и не был найден, умудрился всё-таки порвать мышцы. Эх, зря учил он Савву Панкратовича в подвале на Литейном! Не впрок пошли уроки. И ещё неизвестно, где применяет сейчас он своё мастерство…

Теперь разрыв с трудом заживал, превратившись в болезненный желвак. Он мешал до конца вытянуть руку, чтобы ловчее прицепиться к краю крыши. Озирским всем нутром почувствовал, как утекают в небытие минуты. И бандиты в такси вполне могут сорваться, тем более, если примут дозу. Он уже не улыбался, потому что знал – сейчас придётся туго. Сжав зубы и привстав на цыпочки, Андрей повис под самой крышей.

Яркая, как молния, боль, рванула слева – там, где катался желвак. Искры, хвостатые загогулины, звёздочки и радужные кольца в бешеном темпе завертелись перед расширенными зрачками. Ноги не имели сейчас опоры, и на руки пришлась вся тяжесть тела. Не было ни страховки, ни амортизаторов. В любой момент Андрей мог рухнуть вниз, на крышу гостиницы. И на какой-то момент он по-настоящему испугался, почувствовав, что сил подтянуться не хватает…

Озирский представил себя лежащим на крыше «Дружбы». Потом – Филиппа, рядом с бандитами, которые в любой момент могут сорваться. Аркадий за барьерчиком ждёт сигнала, которого никогда не услышит. Катерина будет ждать с вызовом милиции до того момента, когда заложники окажутся на свободе, и тоже упустит время. И всех подведёт он, капитан Озирский, на которого все надеялись, не представляя, что он может сплоховать.

Никогда такого не случалось, и сейчас этому не бывать! Нужно наплевать на боль, на слабость, и подниматься. Здоровьем можно заняться позже, когда не будет на чаше весов стольких жизней. Ведь там, среди прочих заложников, и Филипп – спаситель, без которого Андрея не было бы сейчас на свете! И друг, Аркадий, который тогда вытащил его из кремцеха, может пострадать, если его обнаружат. А, главное, Веталю-то какая радость будет!

В мерцающем свете окна последнего этажа возник Васька Павлюкевич, умирающий на ступенях тёмной, сырой лестницы. Сашок Минц с полосой на шее и разбитым в кровь лицом – у дежурной на переезде. Толька Тарасов с бинтами на лице, заколотый обезболивающими – чтобы не разорвалось сердце от мучений…

Тарасов, совсем недавно симпатичный, молодой лейтенант, сжимал руки Андрея в своих, беззвучно рыдая от обиды и злости. Он даже не знал, кем была эта губастая, вальяжная особа, которая плеснула в лицо серой кислотой из пульверизатора для одеколона. Андрей думал, что Кикина тоже запросто не отделается, и с этими мыслями лез на крышу.

Только там, оказавшись в относительной безопасности, Озирский тихо отдышался. Во весь рост он подняться не рискнул, пополз по мокрой холодной жести – между антеннами, трубами, вентиляционными шахтами стараясь не задеть провода. То и дело он вляпывался в птичьи и кошачьи фекалии, а под конец нечаянно сбросил вниз мумию давно издохшего голубя.

Снайпер лежал у слухового окна, и панорама перед ним открывалась идеальная. Сверху, как на ладони. Были видны Кировский проспект, верхушки деревьев в сквере, обе «Волги», цепочки круглых фонарей вдоль тротуаров. Андрей изучил площадь перед телецентром, красные огни вышки. И заметил Филиппа, пригнувшегося к ветровому стеклу чёрной машины.

Облегчённо вздохнув, Андрей стал знакомиться с оснащением наблюдателя. Кроме винтовки с оптическим прицелом, у него оказалась ещё и рация, откуда доносились обрывки разговоров. Наблюдатель лежал спокойно, зная, что прикрыт с лестницы, и никому сюда по его душу не подняться. Аркадия за барьером ещё не было, и до его появления следовало очистить крышу.

Калинин вывернул из-за угла дома на той стороне проспекта, и палец снайпера тут же лёг на спусковой крючок. Глаз его поймал в прицеле голову Аркадия. Озирский тотчас сделал рывок к краю крыши. Одной рукой он рванул винтовку на себя, другой – заблокировал голову стрелка, не дав ему даже вскрикнуть. Потом слегка надавил пальцами на сонные артерии, и глаза жертвы вылезли на лоб.

Андрей хищно усмехнулся, чувствуя, что парень обмяк в его руках:

– Тихо, голубчик, давай винтарь. Руки разожми осторожненько…

Снайпер задыхался, раскрыв рот, но не дёргался. Больше всего на свете он боялся упасть на тротуар Кировского проспекта. Налитые кровью глаза умоляюще смотрела на Андрея и выражали готовность полностью подчиниться.

– Будешь себя хорошо вести? А то больно падать с такой высоты…

Ещё не получив ответа, он быстро обшарил карманы снайпера. Достал оттуда пистолет Макарова, несколько одиночных патронов к нему и телескопическую дубинку; она была прицеплена к брючному ремню.

– Откуда у тебя табельный? – зло спросил Андрей. – Мента прикончил?

– Да нет!.. Засвеченный дёшево Витька купил и мне дал на сегодня. – Снайпер потихоньку пришёл в себя. – Блад, а ты тут откуда?

– От верблюда. – Андрей взял у снайпера бинокль и глянул вниз, на проспект. – Ты будешь слушаться меня безоговорочно. Иначе пихну вниз, и ни один профессор тебя не соберёт. – Андрей выдернул ремень из-под куртки снайпера. – Чтобы не было искушения брыкаться, мы тебя свяжем. И не вздумай дурить – без всякого пистолета ребром ладони срублю кочан. Я тебе даю рацию, и ты говоришь то, что надо мне. Только без «маяков», а то мало не покажется…

– У тебя крылья есть, что ли? – Снайпер никак не мог поверить, что на крышу можно было попасть, минуя лестницу дома и чердак.

Он был подавлен уверенным тоном Андрея, его силой и мерцанием глаз в темноте. И не подумал, что мент имеет точно такие же шансы грохнуться с крыши – положение их было примерно равным.

– На лестнице есть посты?

– Есть. А ты как попал сюда?

– С парашютом прыгнул, – фыркнул Андрей. – На рацию, говори!

– Чего говорить-то?

– Позови Аленицына. – Андрей включил рацию.

– Вить, слышишь меня? Это Леонид.

– Чего тебе? – отозвался Аленицын зло, напряжённо.

– От Кировского моста ментовские «тачки» едут. Вижу три штуки…

– Мост разведён, фанера! Откуда они там?

– Едут, я и говорю, чтоб ты знал.

– Ладно, продолжай наблюдение. А то мы уж хотели…

– Молодец! – Андрей предварительно выключил рацию. – Давай так и дальше. Объявляю благодарность от имени начальника ГУВД, хоть и не имею права. Теперь закрой глаза и дыши через раз. Не забывай, что под тобой – пустота…

Далее, убедившись, что Калинин уже за барьерчиком. Андрей протяжно мяукнул. Снайпер от удивления чуть не полетел вниз. Готтхильф не видел ни Озирского, ни Калинина. Он спиной чувствовал сумасшедший взгляд Доценко из своей «Волги» и понимал, что жизнь его зависит сейчас от Андрея с Аркадием. Да ещё от того, какая муха укусит Аленицына и его людей, станут они стрелять или побоятся.

Виктор с кодлой могут только о чём-то таком подозревать. Но наверняка они об измене Обера ещё не знают. С Веталем после ареста они точно не виделись, и по каким-то другим каналам получить информацию не могли. Сейчас главное – как можно дольше дурить им головы. О том, что у Озирского с Калининым что-то могло не получиться, Филипп старался не думать.

Мальчик в машине захныкал на руках своей зарёванной матери. Бабушка, закрыв лицо скрюченными пальцами, тряслась – её знобило. Пожилой водитель в кожанке промокал носовым платком кровь на разбитой губе. Но все были живы, хотя пятнадцать минут давно истекли.

– Слушай, Обер! – Витёк покурил травки и потерял остатки приличия. – Чего это шеф, как побазарил с тобой, так нас и бортанул? Ты попросил, что ли?

– Вот у него и спросишь, когда на одни юрцы сядете, – в тон Аленицыну ответил Готтхильф.

– Обер, ты не плюй в колодец-то! Если ссучился, худо будет. Ты шефа в курилку увёл, а там его уже мусора поджидали. Мы, конечно, сейчас в «тачку» тебя посадить не можем – места нет. Но если ты хоть шаг сделаешь, маслина твоя. Обер, скажи, не ты ли зимой рыжье слил в легавку? Шеф говорил, что ты очень уж о самолётах пёкся…

– Ты, порчак! – Филипп говорил с тихим бешенством. – «Дури» перебрал, что ли? Забыл, на кого хавало раззявил? Сукой меня честишь, крысёнок? Я ж знаю, что ты у Веталя три куска в «зелени» под шумок замылил! Что, молчишь? Телись, лопушок! А потом, козёл грёбаный, шефа ментовке заложил, чтобы тот ни о чём тебя не спрашивал…

После такого обвинения Аленицын вполне мог выстрелить. Но он, сражённый невероятно тяжким, страшным обвинением, вроде бы даже не понял, как обратился к нему Обер.

– Ты что!.. Не бери на понт, понял? Ничего я у Веталя не замыливал – сам себе не враг…

– Вот потому и решил в санаторий пахана отправить! Ты на меня, сявка. не дави – не обгадишь. Сам виноват во всём, торчок поганый. Его по тебе в «Метрополе» узнали. Ты мента на Бронницкой замочил, и тебя из окна срисовали…

– Не гони, фашист проклятый! – раздался из такси срывающийся голос.

– Где бы лежбище найти, ховиру поукромнее, ты здесь «дурой» машешь, – продолжал Филипп, не обращая внимания на оскорбления. Но тут же он оговорился, понизив голос до зловещего шёпота: – Ни одного слова твоего, урод, не забуду. Если сейчас свалишь, потом из-под земли достану. Когда проспишься, обложишься со страху, да поздно будет…

– Поглядим ещё, кто обложится! – нагло ответствовал Витёк. – Веталь выйдет скоро. И ты сам сейчас до смерти захочешь, чтобы он вышел…

Филипп услышал, как в такси затрещала рация. Аленицын схватил его, как горилла банан.

– Едут менты, – сообщил он своему молчаливому напарнику. – Володь, готовься вести переговоры. Гляди, чтобы не обдурили. Обер, стой смирно, и молись. Чует моё сердце – не тот ты, за кого себя выдаёшь…

– Не шипи, мудило. Не тебе меня на оттяжку брать, – спокойно ответил Готтхильф. – Это ведь всё тебе не снится и не мерещится.

– Обер, пятый заложник нам сейчас нужен, – Аленицын качнул своим «Бульдогом».

Он положил согнутую руку на спинку сидения так, что дуло буквально упёрлось Филиппу в живот.

– Зачем вы так с ним? – Молодая женщина заплакала громче. – Он ведь всех нас поубивает!..

– Ты, лярва, молчи, а то язык выдеру! – пообещал Аленицын и пальцами хлестнул её по губам. Женщина ойкнула и прикрылась шарфиком. – Обер, мне терять нечего, так и так «вышка». Страшнее ничего не будет. На мне пятнадцать «дубарей» – столько раз не умирают.

Готтхильф вдруг, неожиданно для самого себя, представил затянутый в белую перчатку безымянный пальчик синеглазой блондинки Регины Фюхтель. И он, молодой, рыжий, в твидовой «тройке», надевает на пальчик золотое обручальное кольцо. Совсем недавно Филипп Готтхильф с блеском защитил кандидатскую диссертацию и сказал сам себе, что теперь может жениться. Потом он вспомнил, как шли они к алтарю в эстонской кирхе, между скамейками, и ждал их улыбчивый худой пастор с белым галстуком. Две маленькие девочки, спотыкаясь от волнения, несли за Региной шлейф, и играл орган…

А через девять месяцев, морозным солнечным днём, он вылез из такси у пятиэтажки на улице Руставели. И Регина из машины подала ему белый свёрток с розовым пышным бантом – самую драгоценную ношу в его жизни. Сверкающий снег визжал под ногами, когда Филипп с женой, тёщей и Регининой подругой шли к подъезду. Из всех окон на них смотрели соседи. Молодая мать прижимала к себе букет сиреневых хризантем и боялась, что цветы замёрзнут. А Филипп, не удержавшись, заглянул под кружевной уголок.

Это был единственный человечек на всей Земле, которому Обер дал жизнь; до этого он только отнимал. Его сердце, давно ставшее куском кварца, больно и неровно забилось от сумасшедшего волнения. Он не мог оторвать взгляда от крохотного красного личика с белыми бровками. Еле заметный носишко сморщился – девочке стало холодно…

Вой гулящего кота на крыше все восприняли довольно равнодушно. Даже Готтхильф не распознал в нём условного сигнала – так глубоко задумался о прошлом. Но из скверика метнулась тень, и от рывка такси наклонилось на правую сторону. Зазвенело разбитое стекло, и Филипп услышал чей-то стон, потом – хрип, густую, отчаянную матерщину. И сам, плохо понимая, что делает, выбил из рук второго бандита «Зауэр», привычным движением сбросил предохранитель.

– Вот теперь, падла, тебя научу со старшими разговаривать!..

– Я писать хочу! – заныл мальчик явно не в первый раз. Его сердитые глазки сверкнули из-под козырька кепочки. – Писать!.. Мама, я уже больше не можу!..

– Что? Что происходит? – Старуха вертела головой. В свете фонаря на её морщинистых щеках слёзы вспыхивали, как стекляшки.

– Выпусти мальца до ветру, а то сам сейчас в штаны сделаешь! – приказал Аркадий, поигрывая «Бульдогом» и обыскивая карманы обоих бандитов. – Открывай другую дверь! Или тебе помочь, тварь?

Но мальчик вдруг заревел, а его мать взвизгнула.

– Опрудил! Игорёшка, как тебе не стыдно?

Готтхильф чуть позже, чем следовало, разгадал заготовку Аленицына. Бандит всё искал кого-то за его спиной, и вдруг в свете фонарей на той стороне Кировского возникла одна фигура, другая, третья. Все они были с оружием…

Опять повеяло близким дождём, и Филипп глубоко вздохнул, уже ни на что не надеясь.

«Амба! Вот теперь точно амба! Они все, как звери… Им терять действительно нечего. Будут стрелять…»

– Бросай оружие! Руки за голову! – срывающимся, истерическим голосом крикнул один из них.

Филипп не видел зрачок дула, но чувствовал его спиной. И не бросал пистолет, потому что должен был, пока жив, держать на прицеле Аленицына.

– Смотри сюда, Обер! – крикнул тот же высокий голос. – Хочу, чтобы ты смерть свою увидел…

Филипп не успел среагировать, потому что грохнул выстрел. Тот, писклявый, дико заорал, и схватился за правое плечо. И в ту же секунду сверху, будто с небес, раздался мощный голос.

– Эй, красавцы, хватит дурить, а ты каждому прививку сделаю! На Луну без скафандров запущу, как Белку и Стрелку. Раз заложников взяли, вы вне закона! – Андрей, держа снайпера за шиворот, стоял на самом краю крыши. – Слышите, говна, или повторить?

– Пацаны, не надо, не стреляйте! – завопил и снайпер. – Хана вам будет…

Но другой, стоящий несколько позади раненого, всё же попытался поднять пистолет. А в следующий миг оружие вылетело из его руки, выбитое безупречно метким выстрелом. От соседнего дом, откуда и прилетела пуля, послышался разбойничий свист в четыре пальца.

– Квадрат под прицелом, нас здесь много! – закричала Катерина. – Подмога за квартал, так что бросай оружие! Живыми брать не станут…

Над Кировским повисло напряжённое молчание. Из окна верхнего этажа того дома, где засела Катюша, выглянул мужик в майке.

– Вы, шпана, кончайте балаганить – шеи сверну! Совсем сдурели – ночью орать, чтоб вас, вы…ки!

– Папаша, отойди он окна! – Андрей, казалось, мог докричаться до Литейного без помощи телефона. – Поранить тебя могут, так что свали в ванную или в сортир. Быстро!

– Мать, сказали, спрятаться надо, – тут же стих скандалист. – Иди в прихожую, быстро, и внучку с собой возьми…

Теперь Андрей действительно видел машины, вернее, фары и мигалки. Но ехали они не со стороны Кировского моста, а с Песочной набережной.

* * *

Молодая женщина выбралась первой, прижимая к себе сына в мокрых штанишках. Милиционеры в это время разговаривали между собой, и один из них что-то передавал по рации. Снова пошёл дождик, и небо за Невками, на севере, то и дело вспыхивало зарницами. Капли застучали по крышам автомобилей, и лучи фар скрестились на такси.

Доценко вышел из «Волги» Готтхильфа и сидел на парапете, всего несколько минут назад скрывавшем Аркадия Калинина от бандитов. Он думал только о том, как будет оправдываться перед женой, и заранее дрожал от страха.

Молодая мать сквозь слёзы и капли дождя смотрела на Готтхильфа:

– Вы тоже из милиции?

– Нет, я наоборот.

Он отдал «Зауэр» сержанту, и сейчас вытирал руки носовым платком. Чужим оружием Обер почему-то всегда брезговал.

– Как это – наоборот? – улыбнулась она.

– Да так… Ваше имя?..

– Алина! – Женщина нервно захихикала. – Бабуль, ты онемела? Давай я тебя вытащу!

Водитель между тем, затягиваясь «Астрой», рассказывал, как один из двоих «проголосовал», а потом пристал к затылку пистолет.

– Я смекнул, что деньги вымогать будут, а у меня в кассе-то всего сороковник. Думаю, отдам, у меня же семья на руках. Пускай только уберутся поскорее. А они и выдают: «Будете заложниками, пока не выпустят нашего шефа. А если менты не согласятся, мы вас пристрелим. Так что молитесь за его здравие!» Весёленькая история? Я хотел их пристыдить, а они мне в рыло! – Водитель дотронулся до ссадины на губе. – Сыновья у меня и то старше! Кто только таких сучат растит, а, ребята?..

Алина тем временем кокетничала с Филиппом, гладя по голове хныкающего Игорёшку.

– Мы с Поклонки ехали, со Шверника. А эти перед Ушаковским мостом, у Морской Академии подсели. Мы-то сами в центре живём, на улице Декабристов. Бабуль, что, худо тебе? Подыши глубже – сиренью пахнет. Честно, я думала, что больше никогда мне цветов не нюхать…

Старуха выползла с трудом, опираясь на локоть Алины. Её тёмные глаза под тяжёлыми веками смотрели скорбно.

– А эти-то… где?

– Арестовали их, бабуль! Костюм – в полоску, небо – в клетку.

Озирский в обнимку с Катериной наискосок перешёл Кировский. За ним два милиционера вели снайпера. Андрей и Катя стали по очереди пожимать руки собравшимся, с которыми, похоже, были знакомы. Капитан жмурился, как сытый лев, не останавливал потоки славословий.

– Андрей, ты вообще! Везде поспеваешь! – Капитан из отделения никак не мог успокоиться. – Каждый раз вестерн!

– Просто очередной анекдот из серии «Русский, немец и поляк». Только с нами была ещё и милая украинка Катюша…

– Играючи получилось у вас, прямо «кошки-мышки». Вот что значит профи! А у нас на бензин лимит как раз вышел, пришлось на свои заправляться. Кому сказать – не поверят!..

– Значит, помогли мы вам чуток? Магарыч будет? – Андрей достал из кармана пачку «Голд-доллар» и с поистине львиной щедростью угостил собравшихся. – А я на крыше всё закурить мечтал. Аркаш, ты чего там возишься?

– Да ге за барьером, собачье. Я и вляпался. Где вот теперь руки помыть?

– Вечно ты! – Андрей посмотрел на Катю и от полноты чувств щёлкнул ей по носу. – А здорово ты «дуру» у него вышибла! Ювелирная работа…

– А вот по поводу своего раненого ещё пачку бумаги испишешь, – напророчила Катерина. – Любите вы, мужики, кровь понапрасну лить…

Алина, приоткрыв рот, восторженно слушала этот разговор. Сын её дёрнул Андрея за рукав.

– А ты чего, на крыше был? Пистолет у тебя есть? Покажи!

– У-тю-тю! – Озирский присел на корточки. – Тебе который год?

– Четыре с половиной, а всё в штаны дует! – ответила за сына Алина. – Игорёшка, не говори глупостей! Никто тебе пистолет показывать не станет. Лучше скажи «спасибо» дяденькам за то, что жизнь нам спасли!

– Да что вы, в самом деле! Это – наша работа. – Андрей тщательно отряхивался, а Катерина ему помогала. – Ну, и грязь же там, на крыше. И на чердаке ужас полный. Кажется, что вокруг упыри летают…

– А кто это – упыри? – не отставал мальчишка.

– Да помолчи ты, мокроштанник! Людям вовсе не до тебя. Где только переодеваться будем?

– Найдём, где сменить ему штанишки, – успокоила Катюша. У неё тоже был сын, и она прекрасно понимала чувства Алины. – Еще простудится под дождём…

– Я ж просился – дядьки не пускали, – пробурчал Игорёшка.

– Не пускали! – Алина, вспомнив пережитое, всхлипнула. – Могли ведь застрелить… А кутёнок там был, второй, весь наколотый. Мне под плащ залез, всё там ощупал. И в рожу не дашь. Боже ты мой!..

– Филипп Адольфович! – Доценко подошёл к заведующему химической лабораторией, глядя на него испуганными медвежьими глазами. – Долго ещё задержитесь? Меня жена убьёт!

– Так позвоните – вон автомат! Две копейки есть?

– Есть. – Марк Лукич поёжился, слушая шелест дождя в пышной зелени тополей.

– Филипп, я сейчас по рации с Захаром свяжусь, а ты поезжай, – сказал Озирский. – И людей надо домой отвезти. Им ещё долго в себя приходить нужно будет…

– А мне в парк надо, – подал голос водитель. – Стекло вон разбили – кто платить будет?

– Я вашему начальству позвоню и всё объясню. Нужно будет – сам подъеду, – успокоил Андрей. – Но вы пассажиров-то своих доставьте по адресу. Ребёнок заболеть может, с мокрой-то попой…

– А ГАИ остановит? – не сдавал водитель.

– Ничего, Опустите стекло, и всё. Сейчас мосты сведут, и вперёд…

– Мы их на своём транспорте отправим, а такси поподробнее осмотреть нужно, – подал голос капитан из отделения. – Это на Петрозаводской, недалеко.

– Маме надо позвонить – у неё сердце больное, – предупредила Алина.

– Из милиции и позвоните, – успокоил Филипп.

– Тогда прощайте, мой спаситель! – Алина пожала руку Готтхильфу. Она улыбалась, но глаза её были полны слёз.

– Садитесь! – Местный капитан распахнул дверцу одной из машин.

Старуху и мальчишку уже усадили на заднее сидение. Игорёшка, оттягивая мокрые штанишки назад, корчил рожи, чесался и раздувал окиданные диатезом щёки.

– Я бы скрыла всё от мамы, – призналась Алина. – Но они всё равно проболтаются. Я вас век помнить буду! – Женщина обвела собравшихся счастливыми глазами.

– Вот, возьмите! – Филипп сунул Алине половину голубой упаковки с таблетками. – Это реладорм, хорошее успокоительное. Не знаю, можно ли бабушке, а вы молодая. Счастливо!

Алина забралась в милицейскую машину, и Готтхильф захлопнул за ней дверь. Потом долго смотрел вслед, на красные огоньки, пока они не скрылись в тумане, поднимающемся от сырой земли. Когда машина свернула на Песочную набережную, сзади подошёл Андрей. Он был без куртки, с зажжённой сигаретой в руке, и белая рубашка плотно облепила его рельефный торс. Катерина висела на плече любовника и поигрывала его золотым крестиком – не тем, что видел Филипп зимой.

– Уехали? Ну и ладушки. Одна проблема с плеч долой! А у меня для тебя новость. Веталь Холодаев три часа назад волею Божией помре…

– Отлично! – Филипп с шумом выдохнул и рассмеялся. Теперь никто и никогда не узнает о его измене. В противном случае Веталю не стоило бы труда передать «маляву» на волю. Ради его любой баландер выложится на полную катушку. – От чего?

– Сердце прихватило, ещё когда в «Кресты» ехали. Его сразу туда отправили, минуя ИВС, ввиду особой опасности. Так что отдавать нам Витьку с Володей было некого…

Уже совсем рассвело. Марк Лукич так и не нашёл исправный телефон, и поэтому сник окончательно. Он точно знал – жена Валентина вполне может после случившегося подать на развод. Она ни за что не поверит, что по дороге из ресторана они наткнулись на преступников. Счастливый Филипп, в свою очередь, не понимал, как про Марика можно подумать что-то неприличное – ведь он боялся женщин.

Наконец, пережив волнение и радость, Готтхильф увидел, что в домах светятся окна, люди высунулись на улицу прямо в ночных рубашках и майках, и только немногие догадались надеть халаты. Жильцы возбуждённо переговаривались между собой, взахлёб комментируя недавние события. От молочного магазина и ближайшей подворотни, как куры, бежали наспех одетые бабы, и Обер, не успев успокоиться, опять начал сатанеть.

Утреннее небо налилось фиолетовым – тучи висели очень низко, буквально над крышами. По каменному коридору проспекта расползлась духота – было около двадцати градусов. В сквере шелестели тяжёлыми, мокрыми кронами деревья.

Калинин пошевелился на парапете и встал.

– Андрюха, я из гостиницы позвоню Римке и твоей Елене. А то, боюсь, Лёлька грудного молока лишится…

– Можно подумать, я аккуратно дома ночую, – махнул рукой Озирский. – Ленка больше боится, когда я вовремя прихожу. Впрочем, звони, – разрешил он другу. – И возьми с собой гражданина, – Андрей подтолкнул вперёд удрученного Марика. – Вот уж его жена точно сильно волнуется… – Потом взглянул на Филиппа: – Тебе, наверное, ехать нужно?

– Да мы с Марком Лукичом уж сразу – на работу! – Готтхильф чувствовал себя так, будто всю ночь грузил кирпичи. – Сразу предупреждаю, что обыск у Холодаева мало что даст. Он на квартире и на даче ничего криминального не держал. Но в посёлке, где его хоромы, есть своя «прачка». Это – заведующий разрешительным отделом, через которого часто реализуется оружие, если только нет конкретного покупателя. Он же скупает «стволы» и у «чёрных следопытов». Тип это интересный – надо бы им заняться…

Через некоторое время приплёлся Доценко, нахлёстанный гневными словами жены. Он стал запихивать в спортивную сумку вчерашние покупки, про себя проклиная Готтхильфа, который заварил всю эту кашу. Марик поискал на проспекте такси, но его не было. Зато бродили туда-сюда возбуждённые местные жители и громко галдели, делясь впечатлениями от прошедшей ночи. Оказывается, многие из них увлечённо наблюдали события едва ли не с самого начала.

Готтхильф, Озирский и Катерина стояли уже около магазина, на углу. Два милиционера ждали своего капитана, который по рации улаживал какие-то формальности. Обыватели пытались узнать у них, что же конкретно здесь произошло, и какие это бандиты, но ответа не получили и отошли.

Потом Филиппа увёл в сторону Марк Лукич и стал просить поехать сегодня к ним домой, на проспект Энгельса, чтобы подтвердить рассказ о преступниках. Мол, Филиппу Адольфовичу Валя поверит, а вот законному супругу – ни за какие пряники. Пока они разбирались, стоит ли везти домой кандидата физико-математических наук, словно нашкодившего школьника, на тротуаре перед магазином стало невозможно пропихнуться.

Филипп потерял Андрея из виду, потому что толпа валила сплошняком. Жильцы окрестных домов вызванивали тех, кто жил подальше, и они торопились присоединиться к друзьям. Зеваки галдели наперебой, вставали на цыпочки, лезли вперёд, вытягивая шеи, будто рано утром прямо на панель выбросили контейнер с дефицитным товаром.

Готтхильф подошёл поближе, чтобы попрощаться с Андреем, и столкнулся с очередным активным гражданином. Тот едва не ударился лбом о подбородок Филиппа и обдал его несвежим дыханием. «Хоть бы рот прополоскал, что ли…» – мелькнуло в голове, а дурнота уже подступала к горлу. Филипп видел кругом тапки, босоножки, голые пальцы. Поднял глаза чуть повыше, он содрогнулся от вида свалявшихся волос под мышками женщин и щетины на лицах мужчин. Споткнувшись о чью-то ногу, Обер вклинился плечом в толпу, и другая ступня, с жёлтыми, съеденными грибком ногтями, придавила его блестящий, остроносый полуботинок.

Зеваки, как всегда, готовы были опоздать на работу, но обязательно поглазеть на какое-нибудь чрезвычайное происшествие. Они жаждали развлечений, которых им так не хватало в обыденной жизни. И за мытарствами заложников, за действиями оперативников они наблюдали почти целую ночь – и всё равно казалось мало. Где-то в стороне стояла и Вита с измученной, худенькой женщиной – наверное, матерью.

Как всегда, припадок обрушился на Филиппа внезапно. До этого он ещё мог держать себя в руках, но сейчас ярость перехлестнула через край. Он никак не мог подойти к Андрею, пожать ему руку, сказать несколько слов на прощание. Весь базар шумел так, что даже собственного голоса Обер уже не слышал.

– Убирайтесь все отсюда! Вон! – заорал он и схватил за плечо первую попавшуюся бабку, отшвырнул её в сторону.

Та завизжала, схватилась высохшими руками за стоящего рядом мужика, и с её ноги свалился стоптанный шлёпанец.

– Суки, падлы вы позорные!

И далее Обер расцветил свой монолог таким отборным лагерным матом, что вопли стали стихать. В это же время он раскидывал во все стороны тёток, и они тонко, пронзительно верещали.

– Пошли все к такой-то матери, уроды засранные! Кино вам здесь, что ли, показывают? Телика мало? Не офонарели ещё?! Где вы все были, когда он, – Филипп наконец-то добрался до Андрея, – на крышу лез и снайпера снимал? Я твою, твою и твою рожу в окне видел! – Обер бесцеремонно указывал на каждого пальцем. – Чего ж ментам не позвонили? Чего расселись, как король на именинах? Да у нас под носом людей убивать можно, а вы только оближетесь… Счастливо жить хотите, перхоть заразная? На чужом члене в рай въехать? Саранча вы, и травить вас надо, как саранчу!..

Филипп был безумен. Волосы прилипли к его мокрому лбу, и на багровом лице выделялись абсолютно белые глаза. Зеваки поняли, что дело плохо, и поспешили отбежать подальше.

– Для чего вы вообще на свете живёте? Как микробы – только жрёте и всё живое травите… Или вы сейчас свалите отсюда, или я стрелять буду!

Филипп запустил руку в карман куртки, забыв, что оружия там нет. Всё с воплями кинулись врассыпную. Какая-то молодуха в расстёгнутом халате улепётывала к Карповке, хотя была в противоположной стороне. Готтхильф замолчал, увидев, что вокруг никого не осталось. Катя и остальные милиционеры не знали, что делать, и смотрели на побледневшего от злости Андрея. Доценко поспешил забраться в белую «Волгу», чтобы не попасть под горячую руку сотрудника.

– Ты что, белены объелся? – Андрей хрустнул пальцами, сжал их в кулаки и проглотил комок. – Надо же себя в руках держать, в конце концов… Как будто ты один задерживал их, а мы загорали на песочке. Ты разве не видел, что тут ветераны были, с орденскими планками? Женщинам пришлось услышать такое, что теперь их долго трясти будет. Да, люди выглядят не так, как ты! У них нет средств для ухода за собой. Работают за гроши, а другие на мизерные пенсии живут. Всю жизнь – по очередям, буквально за каждой мелочью. Так где уж вид наводить, себя холить и лелеять? Ну, не повезло им, потому что честно жили. А впереди и похорон человеческих не маячит… Надо только помнить, что старикам этим, старушкам, которых ты сейчас расталкивал, мы самой жизнью своей обязаны! Мне так стыдно перед ними – за то, что не смог тебе помешать… Сдохнуть хочется, если честно!

Филипп сморщил нос гармошкой:

– Да, особенно я им жизнью обязан! На литерной пайке стерегли моих родителей в трудармии – земной им за это поклон. Ты думаешь, хоть один настоящий ветеран после войны проживёт столько? Пусть ещё скажут, что в Освенциме сидели! Я по своей семье знаю, как люди в невыносимых условиях сгорают. Как свечки тают, все болезни на них наваливаются и сжирают… А у этих страдальцев – вон какие ряхи! Они нас с тобой переживут, помяни моё слово. А здесь они торчат не потому, что заложникам сочувствуют. Им просто впечатлений не хватает, пойми ты это. Станут тебя на площади казнить, они прибегут смотреть в охотку! Не спасают эти сволочи страну, а гробят, и скоро угробят совсем! Они, как опарыши, лучше всего на трупе себя чувствуют. Ну ладно, дело твоё. Тебе судьба в руки шла, а ты, смотрю, упустить её хочешь. Насильно мил не будешь, и я без тебя не сдохну. Только всё же подумай, когда остынешь. Я много могу тебе дать, и обязательно приду на помощь. А вот они – ни за что! Только с тебя тянуть станут, использовать – и впрямую, и втёмную. Кстати, о начальнике своём вспомни. Ему-то как всё это покажется?..

Филипп устал после того, что случилось вечером, ночью и утром. А впереди был длинный рабочий день с мелкими проблемами, склоками, заботами. Он хотел только спать, как всегда бывало после припадка, но не мог себе это позволить.

– Мне тоже мало радости с тобой дело иметь. И так уже…

Филипп ждал, когда Андрей хоть что-то скажет. Но тот молчал, и все, кто был рядом, не решались обратиться к нему. Катерина, Аркадий и прочие отлично знали, что значит его синевато-жемчужная бледность. К счастью, под рукой Обера не оказалось пистолета, так как в беспамятстве он был способен на всё. Но сейчас «авторитет» постепенно приходил в норму, и его тон становился всё более мирным.

– Вот уж не думал, что ты так чернь обожаешь. Ах, да, – возлюби врага, подставь щёку! Но я уже грешник отпетый, и в аду меня давно здоровенный котёл поджидает. Да, виноват, не смирился! Должен был «спасибо» сказать за то, что с моей семьёй сделали безвинно. Мог бы спиться там, на родине, и был бы хороший. Как они… – Обер мотнул головой куда-то в сторону, где раньше волновалась толпа. – Ты ещё вспомнишь мои слова, когда жареный петух клюнет. Поймёшь, что я был прав. Молчишь? Фасон держишь? Мальчишка ты ещё… Благородный, наивный максималист, как твой дружок Сашуня. А тебе одного добра желаю. Мало таких людей на земле, и я ценю это. Да, я тяжело болен, и потому часто срываюсь. Но у меня есть одна положительная черта – мне можно верить.

Тучи над Кировским проспектом внезапно разошлись, и брызнуло солнце. Ветер усилился, и над каменными громадами домов заголубело уже летнее небо.

Филипп открыл дверцу своей «Волги», ещё раз оглянулся:

– Нужен буду – звони!

Он быстро сел за руль и, не отвечая на вопросы Доценко, рванул с места к Каменному острову.

Андрей тихо застонал, упёрся кулаком в плечо Аркадия, а лбом – в подбородок Катерины. И выдавил сквозь зубы, глядя в ту сторону, куда уехала белая «Волга»:

– Ну, гад… Ненавижу его и люблю…

– Разве так бывает? – удивилась Катерина.

– Бывает, как видишь…

– А кто это был вообще-то? – наконец, уже в отсутствие Обера, решился на вопрос Калинин.

Андрей глубоко вдохнул, медленно выдохнул, цедя сквозь зубы воздух:

– Наш товарищ, ребята. – И посмотрел на часы. – Всё, мосты уже опустили. Захар дома ждёт меня для доклада. Я ведь зимой так и не успел отчитаться по этому делу…

НЕОБХОДИМЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ

БАБКИ – деньги. Сюда же: БАКСЫ – валюта; БАШЛИ, ДЕРЕВЯННЫЕ – просто деньги, обычно рубли; ЗЕЛЕНЬ – доллары; КАПУСТА, ШУРШИКИ – тоже деньги; ЛИМОН – миллион; КУСОК, ТОННА – тысяча

БАЗАР – разговор, скандал

БАЛАНДЕР – заключённый, который раздаёт пищу в тюрьме

БАН – вокзал

БОБЁР – богатый, солидный человек

БРАТЬ НА ОТТЯЖКУ – запугивать криком, грозным видом, но без рукоприкладства

БУХОЙ – пьяный

ВОЛЫНА – оружие (пистолет, револьвер). Оно же – ДУРА, СТВОЛ

ВЫШКА, ВЫШАК – высшая мера наказания (в то время – расстрел)

ГАД – милиционер

ГАДИЛЬНИК – отделение милиции

ГЕНЕРАЛ – сифилис

ГЕРЛА – девочка, девушка

ДАТЬ ДУБАРЯ – умереть

ДУБАРЬ – мертвец

ЗАМЫЛИТЬ – скрыть, утаить что-либо

ЗАОЧКОВАТЬ – испугаться

ОСТАТЬСЯ В БОЛЬШОЙ ЗАМАЗКЕ – крупно проиграть

ЗАЛЁТНАЯ ШАЛАВА – проезжая воровка, гастролёр. Здесь – иногородний, провинциал

ЗАМАРЬЯЖИТЬ – соблазнить

ЗАДЕЛАТЬ, СДЕЛАТЬ – убить

ЗАШУХЕРИТЬ – сдать, предать

ИВС – изолятор временного содержания

КУМ – оперуполномоченный, который сватает со статьёй

КИЛЛЕР – наёмный убийца

КИЧА, КИЧМАН – тюрьма

ЛАПА – взятка

ЛЕПИЛО – медработник

ЛЯРВА – женщина, хуже некуда

МАЛЯВА – письмо, записка

МАРЬЯНА – женщина. Без особых уточнений – всякая

МАСЛИНА – пуля

МЕНТ, МУСОР – милиционер

МОКРУШНИК – убийца, тот, кто идёт на мокрое дело

МОКРОТА – убийство

МОЧИТЬ – убивать

ПАДЛА – нечто среднее между падалью и подлецом. Относится только к людям

ПАХАН – пожилой вор из авторитетных. Часто, но не обязательно, руководитель шайки

ПЕРО – нож

ПОНТ – обман, надувательство, наглое очковтирательство. БРАТЬ НА ПОНТ – обманывать

ПОРЧАК – порченый фраер. Уже не фраер, но ещё не блатной. Используется для того, чтобы оскорбить блатного

ПРОСТЯЧКА – честная давалка, б…. не из воровок. Не обязательно проститутка, но иногда и она, если работает по душе, не только за плату

ПРАВИЛКА – воровской суд

ПУСТИТЬ НА ЛУНУ – расстрелять

РЫЖЬЁ – золото

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ МУЖЧИНА – элемент уважения. Мало пьющий, мало лгущий, мало таскающийся по бабам

СРИСОВАТЬ – узнать, заметить

ССУЧИТЬСЯ – начать сотрудничать с милицией, изменить своим

СУКА – вор, связавшийся с милицией и нарушивший воровской закон. Вообще – предатель

СЯВКА, он же ЛОПУШОК – молодой, неопытный вор

ТОРОПЛЮСЬ, АЖ ВСПОТЕЛ! – плевал я на твоё предложение (или просьбу). Говорится, не шевеля ни одним членом

ТЕЛИТЬСЯ – здесь: отвечать, говорить

ФАНЕРА – дурак, недотёпа

ФАРТ – счастье, удача

ФЕНЯ – воровской язык

ФРАЕР, ФРЕЙ – вольный, преимущественно из интеллигенции. Тот, кого чаще всего облапошивают, обкрадывают

ФУФЛО – дрянь, дерьмо

ХАВАЛО – рот

ХАЗА – квартира

ХАНА – конец, гибель

ХОВИРА – укромная, конспиративная квартира

ХИПЕШ – скандал, драка

ЧАЙНИК – триппер. НАВАРИТЬ ЧАЙНИК – заразиться гонореей

ШЕРУДИТЬ РОГАМИ – размышлять, задумываться

ШИПЕТЬ – ругаться

ШМОН – обыск

ШУХЕР – опасность

ЮРЦЫ – нары