Странно, но после бессонной ночи Филипп совершенно не устал. Несколько часов Андрей находился буквально на краю гибели, и пришлось применить всё переданное дедом мастерство. Обер комбинировал настойки, колол Озирскому камфару, то и дело менял лёд в резиновой грелке, чтобы положить её Андрею на живот.

Утром в своём институте Готтхильф появился даже более энергичным, свежим, чем обычно. Белая «Волга» ночевала в гаражах, располагавшихся неподалёку, ближе к проспекту Ветеранов. Один из боксов всегда пустовал на случай непредвиденных обстоятельств. Следил за всем хозяйством сторож Трондин – уголовного вида детина, который умел молчать.

Прежде чем во второй раз подняться к Озирскому, Готтхильф оставил «Волгу» у него. Туда же вернулся и утром, так и не попрощавшись со спящим Андреем. Руками в кожаных перчатках он взял с письменного стола телефонный аппарат, запомнил написанный на бумажной полоске номер. А потом покинул квартиру, сильно хлопнув дверью, чтобы замок закрылся сам.

Ближе к обеду Филипп наконец-то принялся писать отзыв на отчёт заведующего отделом из их иногороднего филиала. А сам всё вспоминал, как Трондин отпирал замок гаража, и на пальце его выделялся «перстень». Самая невыразительная татуировка означала, что сторож отбыл свой срок целиком, и судим был всего один раз. Рядом сидела умная злющая овчарка; но Филиппу, видимо, она доверяла.

За что Трондин чалился, Филипп не знал. Сторож никогда ни с кем не откровенничал, и лишь вкось заштрихованный перстень сообщал некоторые подробности его нелёгкого жизненного пути. Тёмным морозным утром, выдав Готтхильфу помытую машину и получив положенное вознаграждение, сторож молча навесил замок и отправился кормить собаку. Он растворился в предрассветном сумраке, покачивая широкими прямыми плечами под обтрёпанным ватником.

Впервые в жизни писать отзыв было трудно. Мысли о науке ускользали, терялись; и вспоминалось что-то совсем постороннее. Например, бутыли с «царской водкой», которые буквально стояли перед глазами.

«Ссучился. Значит, ссучился прямо за так… Вот и всё, Рыжий. Вот и хана тебе, Обер. Теперь ты – сука ментовская. Не заметил даже, как ею стал…»

Интересно, поверит ли Горбовский в его внезапное раскаяние? Не заподозрит ли подвоха, провокации, ловушки? Всё-таки Обер – это не Володя Каневский, не прочие шестёрки. Он имеет слишком много для того, чтобы так вот запросто от всего отказаться.

Но, если Захар не примет информацию к сведению, греха на Филиппе не будет. Что ли делается, всё к лучшему. А вот если рыжьё всё же осядет на катоде по эту сторону границы, Уссер проглотит свою вставную челюсть. Конечно, на Обера он вряд ли подумает. Тот Сене, как сын родной. Сто лет знакомы, к тому же Уссер вылечится от безнадёжного уже рака желудка очередным препаратом «Г».

Но и особо расслабляться не стоит – всякое может случиться. Веталь, гад, давно уже косо смотрит. А особенно его Дездемона – всем на плешь капает, что Оберу доверять нельзя. Впрочем, женское сердце – вещун. Так оно и вышло. Но, с другой стороны, не зря ведь Андрей мучился у печей и потом, в своей постели. Должен быть и на его улице праздник – заслужил. Здорово Горбовский ребят подбирает – значит, и сам не дурак.

Посмотреть бы на Уссера, на Веталя, на ту же Дездемону – если бы их так к носилкам привязать! Как минимум бы в штаны наделали, и все их «быки» – тоже. А почему Обер должен за них под суд идти, интересно? Сами, видите ли, чистенькие, а немец-чужак пусть пропадает. Так ещё лучше – в «царской водке» золото возить, и комиссионные ему не отстёгивать…

Так сорвался он с крючка или нет? Оценит Горбовский его жертву, войдёт в положение или отвернётся, как от обыкновенного уголовника? Если майор – мужик с мозгами, то постарается свой интерес поиметь. Ничего, потерпим немного – скоро всё прояснится.

С самого утра навалились административные заботы. Руфина Яковлевна Копман, семидесятилетняя шепелявая заместительница Готтхильфа, обожала перекладывать их на начальника. Для виду она, конечно, поднимала жуткую суету, от которой не было ровным счётом никакого толку. Старуху было никак не выгнать на пенсию, потому что грозилась в таком случае сразу же умереть. Готтхильфу, конечно же, было на это наплевать, но директор почему-то на эти угрозы реагировал и Руфину не увольнял.

С половины девятого до двенадцати Филипп Адольфович успел пристроить к быстрейшему исполнению на допотопном пламенном фотометре по кличке «Адмирал Нахимов» директорские образцы – там требовалось определить щёлочи в цементах. Кроме того, он выбил в отделе снабжения баллон с ацетиленом, который едва не вывезли в кузове грузовика для продажи налево, по примеру недавнего баллона с аргоном. Потом пришлось искать на Опытном заводе электрика для починки трубчатой печи СУОЛ. В самом институте электриков не было. То есть по штату они числились, но один заседал в суде, второй находился в отпуске. А третий, хоть и был в наличии, но с утра валялся синий и на вопросы не отвечал.

Далее пришлось, чтобы не отрываться от коллектива, принять участие в импровизированном диспуте на тему «Нужен ли Советскому Союзу Президент?». И под конец выяснилось, что красавица Наташа Коровина ещё даже не начинала делать бокситы для отдела абразивных материалов. Готтхильф, перед которым навытяжку стояли уркаганы, здесь не мог справиться с обыкновенными бабами, заставить их нормально трудиться – только лишь потому, что не мог пригрозить им пистолетом.

В качестве наказания он велел той же Коровиной определить кислотное число в глифталевой смоле, чему красавица совсем не обрадовалась. Уже перед самым обедом Филипп отправился на четвёртый этаж к редактору Борису Вениаминовичу Лаврову для обсуждения готовящейся к печати статьи.

Странно, но после возвращения от редактора отзыв пошёл довольно гладко. К тому времени, как зазвонил местный телефон, Филиппу оставалось дописать лишь несколько слов. Он поднял трубку, одновременно закуривая и отодвигая исписанные крупным почерком листы.

– Слушаю.

– Филипп, приветствую вас! Я на проходной. Можете спуститься?

Скучающие сотрудницы могли подслушивать разговоры начальника по параллельному аппарату. К тому две из них зашли в кабинет, где сидел Готтхильф, и стали убивать в сейф платиновые чашки. Открытым текстом с Семёном Уссером отсюда говорить было нельзя, и Филипп воспользовался испытанным ранее приёмом. Он обратился к Уссеру, как к командировочному, и тот сразу всё понял. Для виду нужно было перекинуться парой общих фраз, а потом уже встречаться.

– Давно из аэропорта?

Обер постукивал сигаретой по краю пепельницы, стараясь забыть о вчерашнем вечере и сегодняшней ночи. Для Уссера он – крайне заинтересованное лицо, угробившее столько времени и сил на маскировку золотой стружки в «царской водке». То, что Филипп нервничает – нормально; переживает за свой проект. А вот то, что он сам и поставил на детище жирный крест, потеряв при этом большую сумму в валюте, Уссеру и в голову не придёт.

– Только что прилетел. – Уссер, похоже, дымил своей вечной «гаваной». – Вылет задержали. И добирался неудачно…

– Одну минуту. Я к вам сейчас выйду. – Филипп сдёрнул с плечиков белую дублёнку.

Женщины поняли, что ничего особенного не произошло. Опять кто-то приехал в командировку, и к личной жизни начальника это отношение не имеет. Разочарованные, они ушли на обед. Готтхильф, два раза повернув в скважине ключ, вытащил его и сунул в карман. Все семь комнат химической лаборатории звенели гулкой тишиной. Начальник закрыл и общую дверь – из коридора; через две ступеньки сбежал вниз.

Почему звонит Семён, а не Валерий, как договорились? Неужели его уже взяли? И когда только успели, чёрт побери? А, самое главное, как там золото? Прошло или нет?

Уссера Филипп знал давно, несколько раз ездил к нему на родину, в Одессу. Семён Ильич устроил им с Региной и Магдой круиз по Чёрному морю на теплоходе, принадлежавшем грузинскому мандариновому королю. Предки Семёна испокон веков были ювелирами, но сам поначалу изменил традиции. Получил специальность художника-мультипликатора, и тогда же впервые женился.

Семён во всём был оригиналом, а уж в семейной своей жизни, похоже, побил рекорд. Официально он женился четыре раза, и всё время менял фамилию. Урождённый Гольдман, он стал Кацнельсоном. Но Филипп впервые услышал о нём как о Сене Ханелесе – когда тот жил и работал в Киеве. Познакомился же он уже с Сёмой Вицем. Знаменитый ювелир как раз загибался от рака, а потому сулил громадные деньги тому, кто сумеет помочь выжить.

Вот тогда и пригодились дедушкины рецепты. Правда, за травами пришлось ехать в тайгу, и на это ушёл весь отпуск. Но зато теперь Семён Ильич души не чаял в Обере, защищал его от нападок, ручался за него своей головой. По жизни великий грешник, Уссер имел одну несомненную добродетель – был памятливым, благодарным человеком.

Ни от одной из четырёх жён Уссер не прижил ребёнка. Сейчас он пестовал родную племянницу Элеонору Зусис, в замужестве Келль. Семён любил проводить время с Норочкой и её семейством – мужем и сыном. Писаная красавица, Элеонора вышла за почтенного профессора Педиатрического института, не поглядев на солидную разницу в возрасте, и пять лет назад родила Уссеру двоюродного внука Оскара.

Кроме фамилий своих жён, Семён Ильич использовал и их самих – как средство передвижения. Рая перевезла его из Одессы в Киев. Фрида ввела в тесный круг уважаемых ювелиров. Сима обеспечила ему ленинградскую прописку. А Рива отправилась в Соединённые Штаты – сбывать советские наркотики, золотишко и купленные по дешёвке якутские алмазы.

Сейчас дела Семёна Ильича, которому в начале декабря минуло пятьдесят восемь лет, находились в полном расцвете. За это он при каждом удобном случае благодарил Готтхильфа, без которого лежал бы сейчас в сырой земле…

Семён стоял в проходной, без шапки, несмотря на мороз, в длинном кожаном пальто и блестящем кашне. Как всегда, он был очень похож на хомяка, набившего за щёки слишком много зерна. И сразу же, не сказав Уссеру ни слова, ничего не услышав от него, Обер понял – золото через границу не прошло.

– Ещё раз добрый день! – Филипп прошёл через вертушку и взял Уссера под руку. – Почему вы сами приехали? Это же крайне опасно…

Уссер гостеприимно распахнул дверцу своего «Мерседеса-Бенца», на который сотрудники института смотрели с восхищением и завистью.

– Давайте покатаемся, Филипп. У меня, как в вертолёте, ничего не слышно. – Уссер всё же понизил голос, и в глазах его блеснули слёзы. – Не добрый день, Филипп, совсем не добрый! Представляете – полный провал! – Семён Ильич включил зажигание. Мотор ещё не остыл, и они сразу выехали на Белоостровскую улицу. – Провал совершенно неожиданный и убийственный… Мне самому, поверьте, ужасно даже думать о том, что ваша гениальная идея по вине разной мрази не была реализована. – Где желаете проветриваться? Смотрите – настоящая зима пришла. Святки, колядки, ворожба, разная чертовщина. Вот и у нас какие-то чудеса творятся…

– Ну, давайте поедем туда. – Филипп махнул рукой в сторону Торжковского рынка. – По набережным можно прошвырнуться, до ЦПКиО и обратно. Да, жаль, что всё сорвалось. – Обер закусил губу, доставая длинные сигареты «Море» из карминно-красной блестящей пачки. – Я прямо в шоке. Никак не ожидал…

Уссер даже согнулся за рулём, стараясь не встречаться взглядом с Обером. Он с преувеличенным вниманием смотрел вперёд и почти плакал.

– Семён, надо что-то делать, и причём срочно! – Филипп постоянно помнил, что концы ещё не зачищены. – Кладовщик с завода, Зауличев… Он меня знает. Хотите курить?

– Благодарю вас. – Уссер, как и Готтхильф, мог дымить сколько угодно – лишь бы сигареты были хорошие. Сейчас он сделал левый поворот на Торжковскую улицу, поехал к станции метро. – Что касается кладовщика – это не проблема. Свидетелей я уберу. Здесь скорбь другая. Веталь, как вы знаете, должен был в самое ближайшее время рассчитаться этим золотом за партию оружия. Теперь мы оба попадаем в пиковое положение – в следующий раз нам могут не поверить. Так странно всё вышло! И совершенно внезапно…

Семён Ильич остановился у светофора близ моста через Чёрную речку. Слева, в окружении разноцветных машин и экскурсионных автобусов, жила бурной жизнью гостиница «Выборгская». Впереди, в голом, дрожащем от мороза скверике, бывшем саду «Вулкан», у павильона метро, мельтешила вечная толпа. Сейчас над скоплением людей плавали клубы пара. Температура воздуха понижалась так быстро, что у Филиппа заломило лоб.

– Я не могу просить вас простить меня, потому что ни в чём не виноват. Мы оба стали жертвами измены, понимаете? Кто-то из знающих об операции «Нильс Бор» работает на ментов. Поскольку круг совсем узкий, мы найдём его быстро. Кто это может быть, как думаете?

– Моё предположение кому-то будет стоить жизни, так? – Готтхильф покосился на Уссера. Они как поворачивали на Приморский проспект.

Тот кивнул:

– Безусловно. Вам ли не знать, Филипп!

– Да, я знаю, и потому подхожу к делу ответственно. Первое – мы с вами не засвечены?

«Мерседес» проскочил мимо ресторана «Околица», понёсся по Приморскому к «Океану». Развилка Большой и Средней Невок у Елагина острова быстро приближалась. Лёд уже сверкал на тёмной воде, и в широких ещё полыньях плавали утки.

– Нет. Впрочем, на всякий случай надо бы принять меры. Я уже сказал – надейтесь на меня.

– Да, я надеюсь. А как всё, собственно, произошло? Только подробно. Мне ведь трудно судить вслепую.

– В начале девятого утра на таможне в Лужайке была задержана для проверки вся партия соляной кислоты. Так, собственно, и полагается делать, но… Всегда ведётся проверка на хлор, правильно?

– Да. А сегодня? – Филипп замер.

– А сегодня, представьте себе, вышло иначе. Во-первых, обнаружили, что в одной из бутылок содержится азотная кислота…

– Извините, я перебью. – Филипп смотрел не на Уссера, а на бегущую меж белых берегов быструю воду Большой Невки. – Они определили наличие оксидов азота?

– Вам виднее, вы специалист. Таможенники – люди культурные. Знают и кодекс, и право… Всё объяснили доходчиво. Мол, раз там есть азотная кислота, значит, содержимое бутылей – «царская водка». Отсюда вывод – там что-то растворено. Просто так «царскую водку» не перевозят – это опасно.

– И провели электролиз? – Филипп не знал, радоваться ему или огорчаться. Да и ухо нужно держать востро – ещё неизвестно, как Уссер повернёт разговор.

– Совершенно верно. – Семён бросил быстрый взгляд на Филиппа. А. может, на буддийский храм, мимо которого они проезжали. – У них там такой компактный, современный аппарат. Из каждой бутылки берётся проба для анализа. Опускается два электрода. И на одном из них…

– На катоде, – подсказал Филипп.

– Да, на катоде, осаживается некий жёлтый металл. Это были четыре пробы – как раз из тех бутылок.

– И они, конечно, опустили осадок в азотку, – задумчиво предположил Филипп.

– Вероятно. Определили, что это – золото. Установили пробу. Как сами понимаете, положение хоть куда.

– Да, ведь медь тут же должна среагировать. А золото спокойно там висит. Семён, я вам одно могу сказать: всё это – не случайность. Они знали, что искали. Хотя таможенники тоже бывают разные. Если попался излишне бдительный, нам просто не повезло.

– Но почему именно сегодня, мой дорогой Филипп?! А я вам скажу, почему. Кисляков не сумел убрать Озирского, когда это можно было сделать запросто. Вы, кажется, хотели с вельможным паном Анджеем встретиться?

– Да, там получилась некоторая накладка. Я думал застать его дома, но не вышло. Он из крематория поехал не в Ульянку.

– Само собой. Его на Васильевском видели, на Морской набережной. Он сразу же к Горбовскому рванул, доложился. И послушайте, что случилось дальше. Сегодня, где-то около четырёх утра, к Валерию на Ириновский пожаловали мусора. Двое поднялись в квартиру, двое, включая водилу, ждали внизу. Без всякой санкции прокурора Валеру увезли на Литейный, а потом выпустили – в восемь утра. Через пятнадцать минут состав задержали в Лужайке. И сразу же принялись искать «царскую водку». По-моему, Филипп, далее лень ворочать языком.

– А по какому поводу пожаловали мусора? Из-за того, что случилось в крематории с Озирским?

– Скорее всего. У них же были записи с «левыми» кремациями. Да и то, как в печь запихивают живого агента, тоже сняли. Не говорю уже о том, что с коронками Валера достаточно наляпал – десятка полтора заявлений граждане накатали, шум подняли. Мне такой человек больше не нужен. Я ему не верю. Оставить Озирского в цехе без охраны, позволить ему уйти мог или круглый идиот, или сука. А зачем мне это? Похоже, Валера действительно был взят из-за Озирского. Он забздел и решил спасать свою шкуру. Решил, что если сдаст ментовке нас с вами, раскроет канал переправки золота, то его помилуют, защитят. Кстати, план не лишён здравого смысла. Как по-вашему? Или другое – Валера сам был агентом. В таком случае менты забрали его под видом дела о коронках и случая с Озирским для отчёта и консультации. Он пытался оправдаться вчера вечером. Говорил, что Озирский уже был без сознания от побоев, и сбежать вряд ли мог. Но ведь сбежал, факт! А были ли в действительности побои, я не знаю. Это же надо – исчезнуть ровно настолько, чтобы сообщник успел вытащить Блада из кремцеха! За кого он нас-то держит, Филипп? За сущих олигофренов?

– Как бы там ни было, а Валерий виноват. Он с самого начала и до конца вёл себя неграмотно, халтурно. – Готтхильф слегка улыбнулся, но тут же вздрогнул. Они доехали почти до Лахтинского Разлива. – Семён, поворачивайте назад! У меня обед через пять минут кончается, а я ещё ничего не ел.

Обер понял, что его задумка удалась. Всё будет свалено на Кислякова, который, скорее всего, ни в чём не виноват. Хотя кто его знает? Валера сегодня утром в ментовке мог и расколоться, чем просто продублировал информацию. И в таком случае Захар Горбовский должен был поверить безоговорочно. Ничего нельзя ни утверждать, ни отрицать. Но если бы Филипп не посвятил в свои дела Андрея Озирского, такой вариант выглядел бы единственно правильным.

«Были ли в действительности побои, я не знаю…» А я знаю, Семён Ильич! Видели бы вы, что вытворял там Ременюк по приказу Кислякова! То есть, по вашему приказу, как ни крути! Но вы запрещаете своим людям говорить при вас о всяких зверствах. Потираете чувствительное сердце под кожаным пальто и кашне с блёстками. И получается, что вы не в курсе происходящего где-то внизу, в подвале, в кремцехе, в гараже на окраине города, в лесу, в заброшенной избе.

Сейчас Готтхильф видел, что босс и кумир Валеры Кислякова утвердился в мысли убрать его. Убрать за верную службу и собачью преданность. Сразу поверил, что сдал их именно Кисляков, а про Обера такое даже и не подумал. «Быдла подлы», – всегда говорил Уссер. И сейчас, наверное, он думал о том же самом.

Снова пролетал за ветровым стеклом сначала Елагин, а потом Каменный остров. Морозное сияние скрадывало очертания деревьев и домов. Ветви покрывались пушистым инеем, и розовело низкое небо. Дымы из труб поднимались вертикально вверх. Ночной ветер стих, и трудно было себе представить, как бесновался шторм ещё совсем недавно.

Филиппу вдруг стало противно – рот словно залепило холодным жиром. Это действительно надо скурвиться, чтобы подставить невиновного человека, пусть хоть и Кислякова. Остановить бы Семёна, только как?.. Возбуждать его подозрения тем более неразумно. Лучше раз и навсегда позабыть, что приложил руку к пресечению контрабанды. Своя рубаха ближе к телу, а других вариантов нет.

– Вы согласны на то, что я предлагаю? – Уссер лихо вписался в поворот у Ушаковского моста. – Или вам мои умозаключения кажутся высосанными из пальца?

– Нет, почему же? всё логично. Кладовщик сам в милицию не пойдёт – рыло в пуху. А чтобы его забрать, надо иметь наводку. Да, залысили мы, Семён, ничего не скажешь! Сейчас главное – обрубить концы. Весь балласт за борт! Кроме нас с вами, да ещё Веталя. никого не должно остаться. Жаль, конечно, что зря побеспокоили Аду Витальевну.

– Да. Мне в особенности жалко её и вас. Все труды псу под хвост! Значит, насчёт Кислякова у вас возражений не будет?

Филипп знал, что надо сейчас же решать. Хоть Валера и в подчинении Уссера, тот для большей уверенности хочет заручиться согласием своего компаньона. Кисляков и его ребята успели доложить, что Обер поехал на квартиру Озирского улаживать дело. Но Сене вряд ли придёт в голову, что после всего Андрей наедине встретился с человеком, который распоряжался омерзительным шабашем в крематории. Сам Уссер никогда бы так не поступил, а, значит, и от других этого не ждёт.

Нет, хватит рефлексировать! Эту мразь, которая обирала мёртвых и истязала живых, надо отдать на расправу своим же. Имя Валерия Кислякова должно быть навеки проклято. Сегодняшнего дня он не переживёт. Его достанут везде – и на воле, и в изоляторе.

Так что, друг любезный Валера, прощай! Нет на голове шапки, а то бы снял. Ты знал, на что шёл, когда сворачивал на кривую дорожку. Хотел сладко пить да жрать, ездить на иномарке, лапать дорогих девок – и получил всё это. А теперь будь добр расплатиться – даром только птички поют.

Филипп вспомнил, как ночью едва успевал отшибать щелчками горлышки ампул и набирать в шприц лекарства. Андрей лежал без сознания, весь в кровоподтёках, с резиновым пузырём на животе. А когда приходил в себя, сначала смотрел с тревогой. А потом, увидев Обера, улыбался…

– Да, его надо убрать, Семён. И чем скорее, тем лучше, – спокойно сказал Филипп, снова закуривая. – Это – непременное условие нашей с вами свободы.

– Короче, вы возражать не будете? – Уссер взял из «бардачка» рацию, готовясь отдать приказ. – Отдаёте его мне?

– Так он же и так ваш, Семён Ильич. Но если вам нужна моя резолюция, то считайте, что вы её получили…

* * *

Изморозь закрыла лобовое стекло микроавтобуса; боковые запотели от дыхание набившихся внутрь людей. В быстро наступающей темноте виднелись лишь красные огоньки габаритных фар идущих впереди машин. И валили ставшие особенно заметными на морозе выхлопы из труб.

В РАФе, как всегда, стоял невообразимый гам. Ребята обсуждали последние крематорские новости, а Андрей, опустив со своей стороны стекло, курил «Данхилл». Шёл уже шестой час вечера, но с таможни пока никто не звонил. Скорее всего, Горбовский просто не мог застать Андрея – тот весь день провёл на Шафировском.

Озирский до сих пор ничего не ел. Во-первых, после вчерашнего аппетит пропал начисто. Во-вторых, Готтхильф строго-настрого запретил принимать какую-либо пищу. Он оставил на кухне две бутылки с травяной настойкой цвета жигулёвского пива и сказал, чтобы Андрей выпил стакан отвара утром, а потом – вечером. Желательно бы, конечно, и днем, но это как получится.

Озирский, собираясь с ребятами в крематорий, хотел захватить бутылку. Но тут ему позвонил Никита Бориспольский, следователь из ОБХСС, который тоже занимался Кисляковым. Он и сообщил, что с Валерой и прочими дело неладно – ни кто из них на Шафировский сегодня не явился. По идее, так и должно было быть – бригада числилась выходной. Но и на квартирах у них к телефонам никто не подходил, и это уже вызывало беспокойство.

Андрей как сел утром за стол Кислякова, предварительно его обыскав, так и встал лишь к вечеру. Он допросил в Валеркином кабинете человек тридцать служащих, со многими из которых был знаком. А тем временем опергруппа во главе с Бориспольским – вальяжным, модным мужчиной, похожим на Никиту Михалкова – сгоняла на Ириновский проспект и доставила оттуда заплаканную Алесю Кислякову. С Краснопутиловской улицы привезли обоих родителей Ременюка, у которых сынок проживал после драматического развода с третьей женой.

Далее пред светлые очи Озирского были представлены домочадцы Коли Мажорова – супруга Татьяна с сыновьями. Один, грудной, сидел у неё на руках, другой держался за подол. И пока Андрей, не обращая внимания на попытки его разжалобить, допрашивал гражданку Мажорову на предмет местонахождения её супруга, вопрос прояснился сам собой.

С улицы Смолячкова, где проживало семейство, и размещалось местное отделение милиции, позвонили Петренко. А он уже передал на Шафировский, что Николай Мажоров был найден мёртвым в автомобиле «ВАЗ-2108». Выхлопная труба выведена в салон, что указывает на вероятное самоубийство. Впрочем. Выводы делать пока рано. Машина, ярко-красная «Лада», стояла не во дворе Мажоровых, а напротив, через улицу, у молочного магазина. Смерть Мажорова, по заключению экспертов, наступила в девять часов утра…

Андрей, допрашивая близких родственников пропавших бандитов, заодно наблюдал и за другими служащими крематория. Судя по их встревоженному, но не особенно испуганному виду, никто не знал толком, что могло произойти тут вчера вечером. Собственному спокойствию Озирский удивлялся тоже – ведь только по счастливой случайности его прах не высыпали ещё затемно на поля совхоза «Ручьи».

Вместе родственников Андрей не сводил. Пока Аркаша Калинин ездил на улицу Сантьяго-де-Куба, по месту прописки Алика Беллавина, а Володя Маяцкий разбирался с родителями Ременюка, он веселым голосом задавал вопросы Тане Мажоровой, которая ещё не знала о гибели мужа. Очаровательный и похудевший, в расстёгнутой кожаной куртке, капитан развалился за столом – ему ещё трудно было сидеть.

– У вас автомобиль имеется?

Озирский наклонился через стол к женщине. Та отпрянула, испугавшись его огромных светящихся глаз. Лёгкая и в то же время полупрезрительная галантность капитана постепенно сводила Татьяну с ума. Андрей, в свою очередь, не мог возвыситься духом то того, чтобы простить вчерашнее.

– Да… Конечно.

– Конечно, – усмехнулся Озирский, сбивая пепел с сигареты. – Опишите его.

– «Шестёрка» цвета кофе с молоком, – совершенно естественно, не задумавшись ни на секунду, ответила Татьяна.

Она постоянно покачивала на руках младшего сына, чтобы тот не орал. Старший бродил по кабинету, тыкал пальчиком в клавиши не включённого в сеть «Роботрона» и удивлялся, что машинка не печатает.

– А красная «восьмёрка» есть у кого-нибудь из ваших знакомых? – Андрей начинал нервничать. Судьба всех, кроме Мажорова, пока оставалась неизвестной.

– Да, у Саввы Ременюка. Извините, а что случилось?..

– Пока вопросы задаю я, гражданочка. – Озирский глубоко затянулся, соображая, каким же образом мёртвый Мажоров оказался в машине Ременюка.

Выходит, к убийству Коли причастен скрывшийся Савва. А родители его клятвенно уверяют, что понятия не имеют, куда пропал сынуля.

– Ваш муж сегодня дома ночевал?

– Нет.

– Он часто дома не ночует? – Андрей потрепал по головке старшего сына Коли. Тот заинтересовался фурнитурой на его кожаной куртке.

– Частенько, – спокойно сказала Татьяна. Но губы её тряслись, а глаза выражали немой, душераздирающий вопрос. Она чувствовался, что Озирский о чём-то умалчивает.

– Значит, частенько. А Савва Ременюк – близкий друг Николая?

– Да, хороший приятель. В баню, на рыбалку вместе ездили.

– На чьей машине? На вашей или на его?

– Когда как. Но чаще на «восьмёрке». У неё скорость выше, и проходимость лучше.

– Вы правы, – согласился Андрей. Потом, помолчав, попросил: – Подождите пока в коридорчике. С вами побудет наш сотрудник. Володя! – крикнул Андрей, только сейчас заметив, что уже вечереет. А у него ещё уйма дел, из которых главное – поиск Кислякова.

Когда появился Маяцкий, Андрей мигнул ему, покосившись на Татьяну. Володя вывел из кабинета Мажорову с детьми и пропустил к Озирскому мать Ременюка – худую, заплаканную старуху в тёмно-синем пальто с лисой.

– Присаживайтесь, Акулина Львовна.

Озирский привстал за столом. После ухода детей в кабинете стало очень тихо. По распоряжению капитана его сотрудники следили за родственниками, чтобы те не сумели даже перекинуться взглядом. Чёрт их знает – вдруг весь спектакль с пропажей мужиков разыгрывается по сценарию Уссера?

– Я вам два вопросика хочу задать…

– А где мой сын, Савочка, вы хоть знаете?! Единственная радость моя, кровиночка бесценная! Никого больше у нас со стариком нету на белом свете… Все глаза выплакали. Панкрат Васильич сейчас сердечные пьёт. Успокойтесь хоть старика, уважьте…

– Сначала вы мне скажите, Акулина Львовна! – Андрей положил перед собой чистый лист бумаги, чтобы при случае записать показания. – У Саввы машина есть?

– Есть, сынок, есть у него машина! Недавно куплена, на честные деньги. Не слушайте никаких наветов – на честные! Савочка как в отпуск уходил, так и шабашил по участкам. Огородникам домики собирал, колодцы рыл. Вы не думайте ничего такого…

– Машина красного цвета? – уточнил Андрей, потому что в моделях старуха могла и не разбираться.

– Ага, красного. Красивая, будто заграничная. Немного рубином отливает, – охотно подтвердила Акулина.

– Ваш сын дома ночевал сегодня?

– Нет! Как вчера на работу уехал, так и сгинул начисто. Вы уж найдите его! Где он, сыночек наш любимый? Мы – одинокие старики, пропадём без него. Он – кормилец наш и защитник. Я вам всё, как есть, скажу, только найдите…

– Савва на машине уехал из дома? Ну, с Краснопутиловской?

Андрей спрятал под стол руки, истоптанные каблуками нежного сына этой неутешной старухи.

Она поправила мокрую чернобурку на плечах.

– Да-да! Он всегда на машине, когда та исправная. Мы-то со стариком в магазин только…

– Спасибо. И ещё вопрос. У Саввы был друг по имени Николай?

– Да, Мажоров. На рыбалку они вместе…

– Спасибо, мне всё ясно. А Алика Беллавина вы знаете?

– Как же, знаю! Втроём и ездили – Савочка, Коля и Алик. Я слыхала, они все трое пропали…

– Да. Скорее всего, их исчезновение связано с одним и тем же событием. А Валерий Алексеевич Кисляков вам знаком?

– Нет, сынок, такого не знаю. А можно полюбопытствовать, кто он такой?

– Я сейчас за его столом сижу. И он, представьте себе, тоже пропал…

Дверь распахнулась, и вошёл Никита Бориспольский. Он должен был проверить показания Татьяны Мажоровой насчёт их машины в МРЭО на Лабораторном, обслуживающем выборгский и Калининский районы. На случай, если Андрей окажется не один, Никита заранее заготовил записку. И сейчас положил её на стол, заполнив кабинет Кислякова благоуханием французской туалетной воды.

Андрей покосился на аккуратные фиолетовые строчки.

«Сведения верны. Номерной знак, номера двигателя, кузова и шасси совпадают. Машина час назад обнаружена пустая у платформы «Фарфоровская». Среди прочих вещей – права на имя Мажорова…»

Дальше Андрей читать не стал, отодвинул записку. Никита сунул её в карман и выжидательно на капитана. Тот вырвал листок из блокнота и чиркнул несколько слов. Нужно было срочно проверить в межрайонном отделении по регистрации и учёту автомобилей, обслуживающем Кировский район, «ладу» Ременюка, найденную на улице Смолячкова.

Бориспольский взял листок и направился к двери, где столкнулся лоб в лоб со всклокоченным Аркадием Калининым. Тот тяжело дышал, нервничал и очень хотел пообщаться с Озирским. Но, к сожалению, кроме него и Никиты в помещении находилась незнакомая женщина. И потому Аркадий привалился спиной к стене, досадуя из-за этой заминки.

Андрей моментально всё понял.

– Никита, посиди немного с гражданкой в коридоре. Ничего, Акулина Львовна, разберёмся с вашим сыном. – Андрей недобро ухмыльнулся. – Только вот новости узнаем.

– Кто это? – спросил Аркадий, расстёгивая куртку и садясь на стул, с которого только что встала мать Саввы.

– Ременюк Акулина Львовна. Так как насчёт Беллавина?

– Ременюк… Ах, так, да?.. – Мокрые усы Аркадия задрожали. Он вынул из кармана фотографии всех четверых и бросил на стол. – Я на проспекте Луначарского живу, ты знаешь. Сантьяго-де-Куба от нас недалеко. Приезжаю домой, чтобы перекусить по-быстрому. От себя звоню на Есенина, в тридцать шестое отделение. Прошу прислать человека. Разыскиваем, мол, Беллавина Александра Семёновича. Квартира не отвечает. Надо бы попробовать вскрыть – срочно нужно. Беру я сержанта Барыкина… – Аркадий не сразу смог зажечь сигарету – так тряслись руки. – Ну, и двух понятых, как положено. Римка нашла пенсионерок, которым днём делать нечего. Все вместе идём на угол, к дому Беллавина. Когда поднялись на этаж, оказалось, что дверь не заперта. Входим мы в комнату и видим картину маслом. Беллавин, с перерезанным горлом, весь в кровище, лежит на диване. Я опознал его по фотографии сразу же. Бабки завизжали со страху, и мы их на кухню отправили. Вдруг из платяного шкафа слышится то ли плач, то ли стон. Мы, само собой, шкаф открыли и обнаружили там девочку. Это оказалась дочь Беллавина Маша, двенадцати лет. Пришлось её в чувство приводить, да и понятых тоже…

– Ни фига! – Озирский встал со стула и принялся ходить по кабинету, чтобы унять волнение. За тёмным окном виднелись белые сугробы, строгие ели и ровные ряды колумбария. – А дальше что? Кто его сделал? Как девочка уцелела? Двенадцать лет – уже нормальный свидетель.

– Она в шкаф спряталась. Когда услышала, что отец с дядей Саввой начали на кухне драться, Маша сперва хотела бежать, соседей звать. Но потом вспомнила, что мужчины все на работе, а бабульки. скорее всего, побоятся связываться. Девочка с тяжёлой судьбой – ей не привыкать по шкафам отсиживаться. Когда Беллавин в запой уходил, бывало, и за ней с ножом гонялся. Матери-то нет – в тюрьме сидит за кражу. Говорит, что из школы пораньше пришла – последний урок отменили. Отец опять напился, но тихо сидел на кухне. А тут вдруг дядя Савва приехал. Сначала они о чём-то шёпотом на кухне разговаривали. Маша в прихожую не выходила – отец не позволял подслушивать. Потом вдруг началась драка. Девчонка – в шкаф, по привычке. А Ременюк втащил в комнату Беллавина. Тот, видимо, без сознания уже был – не сопротивлялся. Машка в щёлку видела, как дядя Савва папане её горло перерезал. Со страху, конечно, сомлела. Ладно, заорать не догадалась, а то бы кирдык ей. Ременюк ещё наскоро так квартиру обошёл, проверил, не видел ли кто. А в шкаф заглянуть не догадался. Видно, Бог Машку хранил. И так ребёнок несчастный – в такой обстановке рос…

– Когда это было, Машка не сказала?

– Днём. Около трёх часов. Представляешь – своего дружка, с которым часто на рыбалку ездил… За лоб голову задрал, и ножом на горлу. Как скотину…

– Ясно. – Андрей буквально рухнул на стул Кислякова – ноги будто подломились. – Я так понимаю, что Уссер использует Ременюка в качестве киллера не случайно. Они ведь своему доверяют, а с чужого к себе близко не подпустят. Ременюк удушил в своей машине Мажорова. Не знаю, при каких обстоятельствах Николай встретился с ним, сел в красную «восьмёрку». Потом вывел трубу в салон – чтобы на суицид было похоже. Наивный, конечно, трюк, но дело сейчас не в этом. Потом Ременюк зверским способом ликвидировал Беллавина. Возможно, оприходовал и Кислякова. Это нам ещё предстоит узнать. Всё, Аркадий, забирай людей, и едем к нам. Сил уже нет дальше тут торчать. Наверное, на таможне дела пошли не так, как Уссеру хотелось бы. Вот он и распсиховался. Кстати, машину Мажорова нашли – у «Фарфоровской»…

За дверью раздался высокий, нервный голос Акулины Львовны, которая в десятый раз рассказывала кому-то о своём драгоценном сыночке. У Озирского, который тщательно причёсывался перед зеркалом, от бешенства свело скулы. Ему захотелось выскочить в коридор, схватить за шиворот и старуху, и её муженька. А после треснуть их друг о друга лбами, чтобы искры посыпались. Да, погибли те, кто вчера пихал его в печь, но никакой радости не было. Гнев вскипел на Акулину Львовну, на Панкрата Васильевича, которые воспитали чудовище. В этом виноваты и родители, даже они – в первую очередь. За брак нужно спрашивать с производителя.

Алеся Кислякова и Татьяна Мажорова, а также супруги Ременюк написали заявления об исчезновении означенных граждан, получили повестки и завтра должны были явиться к следователю из уголовного розыска. Там Тане предстояло узнать о смерти супруга, а остальным – пока ещё неизвестно о чём.

* * *

Озирский на короткое время вздремнул, и сигнал услышал Калинин.

– Андрей, рация!

– Что?.. – Озирский не сразу даже понял, где находится.

– Рация, говорю!

Наконец-то нашёлся майор Горбовский. К удивлению, голос у него был тихий и усталый. Будто и не было никакого триумфа на таможне, и генерал всыпал ему под первое число.

– Андрей, ты меня слышишь? Слышишь хорошо?

– Хорошо! В чём дело? Опять какие-то проблемы?

– Ты можешь сейчас подъехать в Управление? Где находишься?

– На Пискарёвском, угол Полюстровского. Так давай, не тяни – что случилось?

– На таможне всё в порядке. Громадную партию остановили. Я сейчас от генерала – все в один голос тебя хвалят. Ты приезжай – без разговоров, немедленно. Тут интересуются, как у тебя выгорело всё. Кстати, я и сам ничего пока не знаю. Сижу, как дурак, и глазами хлопаю.

– Если ничего не случится, приеду.

Андрей положил рацию на колени, но она тотчас же снова загудела. Озирский потёр ладонью заросшие щёки, покусал нижнюю губу. В салоне повисло гробовое молчание. Все смотрели на капитана и ждали, что тот скажет.

Андрей вдруг оживился и, недолго думая, решил:

– Едем!

Выйдя из эфира, он объяснил своим:

– Петя Зубарик из Красногвардейского вызывает. На Ржевке интересный труп нарисовался. Это может быть кто-то из двоих оставшихся. Нужно попробовать опознать, подсобить коллегам в районе. Нужно будет – дам фото на телевидение, всё равно туда еду. Документов при теле нет – всё обыскали.

– А что случилось-то? – Аркадий дожёвывал последний бутерброд. Несмотря на сегодняшние впечатления, его молодой, здоровый организм требовал пищи.

– У Пороховского кладбища выловили мужика с дырой в правом ухе. Ледком воду в Охте схватило, он и вмёрз.

– Андрей, я так и буду с тобой ездить и всяких ханыг опознавать? – недовольно проворчал Бориспольский. – Мне так и работать некогда будет.

– Если чего не нравится, в следующий раз езжай на своей машине. Или на общественном транспорте – как больше нравится. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, – отпарировал Озирский. Максим, сворачивай на Шоссе Революции и – прямо, до Пороховского. Потом сочтёмся!

Андрей хлопнул по плечу водителя Максима Ковригу. А после, считая вопрос решённым, принялся художественно насвистывать какое-то танго.

– Не свисти – денег не будет, – заметил Бориспольский.

– Тьфу, продажная душа! Помнишь, как та снежная баба в сказке, с монетой вместо сердца? Всё о деньгах да о деньгах…

Андрей, конечно, не мог ручаться, но всё же надеялся на удачу. Третий за один день труп, обнаруженный не так уж далеко от крематория, вполне может принадлежать кому-то из участников вчерашней драмы. Хорошо, если не Готтхильфу – мафия за своими смотрит строго. А вдруг Обера раскололи? Он ведь всю ночь привёл в Ульянке, и машину где-то оставлял. Кто даст гарантию, что его не выследили? Не дай-то Бог…

И Андрей стал про себя молиться за Филиппа, да так, что на глазах выступили слёзы. Он жалел не агента, а человека, и прекрасно понимал это. РАФ ехал по Свердловской набережной, и за парапетом сверкала льдистым блеском Нева. Максим Коврига тихонько ругал «лысые» щётки, изморозь на лобовом стекле и плохую видимость. Не первой свежести покрышки на заледеневшем асфальте оптимизма ему тоже не добавляли.

Андрею вдруг ужасно захотелось пить – не кофе, как часто бывало, а ледяной воды. И как можно больше – желательно, целое ведро. Они проехали Большеохтинское кладбище, влетели на Ириновский проспект – там как раз и жил Кисляков. Когда РАФ затормозил у ворот больницы, где размещался морг, Андрей уже не сомневался в том, что найден именно Валера. Прикрытие, изобретённое Готтхильфом и осуществлённое Горбовским, сработало на все сто.

Сержант Пётр Зубарик из местного отделения милиции познакомил Озирского со следователем прокуратуры. Тот уже осмотрел место происшествия и успел получить предварительное заключение судмедэксперта. Валентин Чиряев явно не радовался появлению на горизонте очередного «глухаря», но делать было нечего. Он старался по мере сил облегчить свою задачу, и потому очень ждал Озирского, о котором слышал много лестного.

У Андрея с собой всегда был фотоаппарат «Зенит», выдававший моментальные снимки. Капитан велел своим людям сидеть в салоне, наружу не высовываться и ни с кем посторонним не болтать. Сам он отправился следом за Зубариком и Чиряевым, попутно выспрашивая подробности.

– Когда хоть тело-то нашли?

Следователь распахнул синюю куртку на меху и задумчиво почесал макушку. Шинель Пети была расстёгнута – вопреки уставу.

– В час дня примерно. Прибило тело к берегу, схватило морозцем. А мальчишки там бегали, лазили везде. У младших как раз занятия в школе закончились. Крику, визгу было достаточно. Дети побежали на кладбище, в контору. Сказали там, что случилось. Я произвёл первичный осмотр. Могу сказать, что дело вполне ясное. Убит одним выстрелом из пистолета девятого калибра. Понятно, что шансов выжить не было никаких. Стреляли с близкого расстояния – сантиметров десять-пятнадцать, в правую ушную раковину. Смерть наступила мгновенно, примерно за час до того, как тело нашли. Значит, произошло всё около двенадцати дня. На берегу не обнаружено ни оружия, ни следов крови. По моему мнению, тело привезли на машине и выбросили в реку. Отпечатки протекторов чёткие, след от волочения по снегу – тоже. Я, собственно, хотел бы попросить вас о помощи. Человек по виду приличный, не бомж. В городе кто-то обязательно должен его знать. Молодой ещё парень, жалко…

– Разберёмся. – Андрей тоже расстегнул куртку одним рывком, и кнопки громко щёлкнули.

Петя тем временем открыл дверь, ведущую в морг. Санитар указал на крайнюю каталку, где под белой простынёй лежало тело.

Зубарик подошёл первым и откинул простыню:

– Милости просим!

– Угу!

Озирский уже был готов увидеть Кислякова. И всё же он оторопел, подивившись завидной оперативности людей Уссера. Кстати, и тут мог сработать Савва Ременюк, но которому сейчас на Краснопутиловской улице убивалась любящая мать. Значит, пристрелил здесь Валеру, а потом поехал к Беллавину. Впрочем, это ещё не факт.

– Поздравляю, Валентин Олегович! Искать никого не надо – всё и так понятно. Это Кисляков Валерий Алексеевич, пятьдесят седьмого года – мой ровесник. У меня и домашний его адрес имеется – могу поделиться.

– Я вижу, ты весь город в лицо знаешь! – восторженно заметил Зубарик.

Чиряев не верил своим ушам.

– Вы абсолютно уверены, что это Кисляков? Ошибка исключается?

– Абсолютно.

– Значит, вы были близко знакомы? – продолжал Чиряев, глядя то на Андрея, то на труп Кислякова.

– Достаточно близко. – Андрей спрятал аппарат в карман. – Личность установлена, снимки не нужны.

Теперь есть, что сказать кожано-замшевой, пахнущей духами «Буржуа» Алесе. После недолгого блаженства с зажиточным супругом красавице-белоруске придётся поплакать.

– А когда вы в последний раз виделись? – Валентин обошёл каталку.

Озирскому казалось, что Кисляков смотрит на него мёртвыми глазами. В его широких, посеревших зрачках отражались пронзительно-яркие лампы.

– Вчера вечером.

Андрей вспомнил кремцех, вспотевшее лицо Валеры, белое пламя печей. Прошли только сутки, и ситуация в корне поменялась.

– О, это хорошо! Вы не могли бы предположить, какова была причина убийства? – Чиряев спешил воспользоваться случаем, и Озирский его понимал.

Действительно, вчера вечером Кисляков уже мог о чём-то догадываться, подозревать, проявлять беспокойство. Но Андрею не хотелось вдаваться в подробности, хотя вектор расследования можно было задать.

– Пардон, это уже ваши дела. Скажу только, что Кисляков работал до последнего дня в крематории. Был, мягко говоря, не совсем чист на руку. Мы его наблюдали в связи со злоупотреблениями, и ОБХСС тоже в теме. Будут вопросы – обращайтесь к нам. Но сбивать вас с мысли своими предположениями я не стану. Вот его адрес, – Андрей написал несколько слов на листке из блокнота, вырвал его и отдал Чиряеву. – Надо сказать, что и вы нам помогли. Валерий весь день числился у нас в пропавших. Приятно было познакомиться…

Несколько минут Андрей молча смотрел на мёртвое, но всё ещё красивое, лицо Валерия Алексеевича. Жена Алеся и сын Игнат уже никогда не обнимут его и не поцелуют. Всё-таки бандитская жизнь не подвластна здравому смыслу. Они живут по совершенно другим законам, о которых нормальным людям лучше не знать. Ещё вчера Кисляков мог уничтожить Озирского, а сегодня валяется перед ним с пулей в голове; и только что был в категории неопознанных.

Чёрт, как всё это страшно, противно и просто-напросто непонятно! Все эти Валерки, Кольки, Алики соглашаются так жить, для них главное – не безопасность, не достоинство, не честь. Больше всего на свете им нужны шальные деньги, возможность сладко пить, жрать и лапать валютных проституток. Они ценят себе дешевле барахла. И ведь большинство таких, как Кисляков, именно подобным образом кончают. Вступая на скользкий путь, они предполагают, что вряд ли доживут до старости. Но за возможность обладать деньгами, властью над жизнью и смертью себе подобных отдают себя в распоряжение паханов и боссов.

Дисциплина у них нам построже армейской. Если шеф прикажет чесать себе пятки, мыть ноги и пить воду, унизит любым другим способом, «шестёрка» не смеет отказаться. А если босс захочет избавиться от своего слуги, тот должен воспринимать смерть как данность.

Черты Валерия не выражали ни гнева, ни ужаса. Может быть, первоначальное выражение исчезло – так часто случается, когда тело остывает. А. может быть, Валера не ждал выстрела, и потому был спокоен. Что ж. всё в прошлом. Ни о чём его не спросишь. Андрей смотрел в застывшее лицо своего врага и думал о торжестве справедливости. А потом чувство радости вытеснила брезгливая жалость. И даже боль от вчерашних побоев не могла прогнать её…

– Он жил здесь неподалёку – угол Ириновского и проспекта Наставников. Двадцать шестое отделение… Проверим, прописан ли. Узнаем – может, чего за ним замечали. Пётр, устроишь это всё?

– Устрою, чего там. – Зубарик закрыл простынёй тело Кислякова. – Андрей, ты на Чапыгина собирался сегодня ехать?

– Да, обещал забросить любопытную информацию. – Андрею захотелось поскорее уйти отсюда и увидеть ребят, которые ждали в микроавтобусе.

– Не подбросишь до Финляндского двух человек?

– Если сумеют втиснуться. Предупреждаю – нас там много.

– Да ты одну из них знаешь, Эллу Шогорову. Она тебе куда хочешь втиснется! Вы в Выборге по контрабанде работали, когда алюминий вывозили в фургонах Совавтотранса…

– Да как же, как же! Элку да не помнить! Мне, Петя, вообще везёт на выборгскую контрабанду… Ладно, захвачу. Ей до вокзала?

– Да. Она с сыном приехала в гости к мачехе. Заодно навестила нас здесь, а теперь опаздывает на электричку. Не хочет с автобусом связываться.

Андрей всё никак не мог избавиться от странного чувства. Ему было жаль Кислякова, как жалеют уличного пса, сбитого машиной. Жил бы, дурак, куда тебя только понесло!..

Он думал, что сам никогда не прикончил бы ни Валерия, ни Беллавина с Мажоровым. На обиженных Богом не обижаются. Ну, уродились такими – тупыми, внушаемыми, ведомыми. И убили их сейчас, как животных. Прикончили, будто заразных, паршивых. Их даже можно сейчас пышно похоронить, но всё равно не человеческие это будут похороны, а собачьи. Такие, как устраивают своим четвероногим любимцам миллионеры…

Около автобуса переступала разноцветными унтами симпатичная дамочка в кроличьей жакетке – следователь городской прокуратуры Выборга Элла Рашидовна Шогорова. Рядом с ней мёрз длинный очкастый мальчишка – тот самый сын Ричард. Андрей знал, что у Эллы есть и десятилетняя дочь Астра.

Заметив Андрея, Элла протянула руку и пошла ему навстречу, напевая:

– Прокати нас, Андрюша, на «рафике», до Финбана ты нас прокати!

Восточная красавица лучисто прижмурилась, откинув назад голову в песцовой шапке. Пальчики Эллы, несмотря на мороз, оказались тёплыми и душистыми.

– У нас с сыном через полчаса электричка – без тебя определённо опоздаем. Жена моего отца ничего не желает знать о чужих проблемах. Надо сидеть, не дыша, и слушать только её коммунально-кухонные истории…

– Наверное, твой отец мало ей внимания уделяет…

Андрей попросил двух ребят потесниться, и Ричард с трудом пролез на единственное свободное место. «Рафик» был один на весь отдел и постоянно использовался на полную катушку, Сейчас он вновь был набит до отказа. Поэтому Озирский, наплевав на правила приличия, устроил Эллу у себя на коленях. Та, положив голову на плечо благодетеля, нежно обняла его за шею.

Их знакомству стукнуло три года. В начале восемьдесят седьмого, когда Андрей работал ещё в таможне, они с Эллой провели в кабинетах и на станциях около трёх недель. Если бы не сумасшедшая нагрузка и постоянное присутствие посторонних, крепкая дружба переросла бы во флирт, а то и в служебный роман. Но трудно закрутить с матерью семейства, которая после окончания рабочего дня должна ещё и по магазинам пробежаться, и ужин приготовить, и дочку из садика забрать, и у сына уроки проверить…

– Да нужно папе моему слушать бабские сплетни! – скривилась Элла. – Для этого я есть. Ну, скажи, вот ты Ленке много внимания уделяешь? Только честно!

– Она на это и не претендует.

Андрей перевёл дыхание и осторожно пошевелился. Из-за того, что всё тело болело, держать женщину на коленях было очень трудно. Но тут из-за пелены падающего снега показались шпиль и часы Финляндского вокзала.

Элла тихонько шепнула Андрею на ухо:

– Ходят слухи, что ты прибавления в семействе ждёшь… Или врут?

– Да нет, правда.

– Ты же был против многодетности. Помнишь, в Выборге надо мной смеялся, хотя у меня только двое? Или теперь пересмотрел свои взгляды?

– Меня не могут обмануть бандиты, но может собственная жена. Когда она призналась, ничего сделать было уже нельзя. Хитрюга, каких мало. Твоя электричка десять минут ещё простоит?

– Простоит-то простоит, но пока добежим… Хочется всё же не торчком ехать до Выборга. Так что огромное спасибо тебе, Андрей, и береги себя. Елене привет. Сына, вылезай!

Пока Ричард протискивался между плечами и коленями пассажиров «рафика», снова наклонилась к уху Андрея.

– Какая-то у нас там опять история с контрабандой. На этот раз гору золота везли, представляешь? Офонарели совсем уголовнички! Ничего пока не слышал? Растворили в «царской водке», и в таком виде пытались протолкнуть за кордон. Мне кажется, что на таможне получили сигнал, иначе ни за что не догадались бы!

– Нет, до меня не дошло покамест. Я ж весь день просидел в крематории.

Озирскому не хотелось сдаваться в подробности. Да и Элла рисковала опоздать на электричку, что вызвало бы море слёз у маленькой Астры.

– Тьфу, ужас какой! – Шогорова вздрогнула. – Не слышал, значит? Квело, друг, работаешь! – поддразнила она.

А потом, захлопнув дверцу, долго махала вслед «рафику». И лишь после того, как красные огоньки пропали в метели, она схватила сына за рукав и бросилась на перрон. Электричка уходила через пять минут.

* * *

Они ехали по белой дороге, и снежок быстро заметал наледь. Били в лицо лучи встречных фар, нервируя Озирского сильнее обычного. В Управлении, конечно же, придётся долго объяснять, как удалось получить информацию о золоте. Не хотелось бы рассказывать про Обера – пусть лучше о контакте знает один Захар. Андрей как гипнотизёр на учёте не состоял, подписку о неприменении не давал. Но всё равно над ним постоянно висела угроза всевозможных санкций за использование в работе недозволенных методов воздействия.

Кроме того, не хотелось рассказывать, как его самого едва не запихали в печь. Очень уж стыдно было вспоминать удар Ременюка сзади по голове, проклятую «Калку», где главное – даже не боль, а невероятное унижение. Да и обстоятельства встречи с Обером были такие, что лучше о них помолчать. Ещё, чего доброго, подумают на то же, на что вчера Захар! Ведь не объяснишь же обыкновенному, нормальному человеку, что чувствует садист, когда видит кровь, синяки и шрамы. Андрей в какой-то степени понимал Готтхильфа. Но очень боялся, что генерал и его заместители не поймут…

Аркадий Калинин, вытянув шею, смотрел на убегающий вдаль Кировский проспект. Потом легонько тронул Андрея за плечо. Он единственный знал, как тому больно.

– Слушай, ты на телевидении хоть кофе выпей, что ли! Голодный к Горбовскому поедешь? Он же тебя часа три продержит как минимум.

– Пожалуй, надо.

Андрей не знал, можно ли ему пить кофе, не начнётся ли рвота или чего похуже. Но если он мог свободно обходиться без пищи, но без кофе терял работоспособность начисто. И потому решил рискнуть.

– Ты устал очень! Передохни денёк. Не убивайся. – Бориспольский захлопнул свой «дипломат». Протянул руку к дверце. – Мы все будем ходатайствовать перед Горбовским и выше, чтобы тебя в приказном порядке отправляли на выходные. Так даже ты не выдержишь – точно тебе говорю! – Никита застегнул крючки дублёнки и сказал Максиму: – Я у «Петроградской» выйду, останови.

Бориспольский делал пересадку у «Техноложки», и ехал дальше – до улицы Морской Пехоты. Они с Андреем были почти что соседями. На площади Льва Толстого «рафик» практически опустел. Ребята из ОБХСС и Красногвардейского районного управления договорились продолжить поиски Ременюка и обещали утром связаться с Чиряевым. Но главное было сделано – канал вычислен. Партия золота за границу не прошла.

Вопрос же о том, что катафальщики и прочие служащие крематория приторговывают цветами, одеждой с трупов и гробами, а также извлекают золотые коронки, поднимался настолько часто, что уже потерял свою остроту. А, значит, он вполне мог обсуждаться и не в пожарном порядке.

Оставались «леваки» – то есть случаи сожжения неучтённых трупов. Страшно было даже вспомнить о том, что ещё делали Кисляков с компанией – похоже, под присмотром Обера. Но теперь всё повесят на Кислякова и его погибших архаровцев. И, самое главное. Андрей искренне хотел, чтобы было так.

Аркадий тоже уехал к своему брату. Тот позавчера вернулся из армии – аж через три месяца после осеннего приказа о дембеле. И потому к улице Чапыгина, где располагался телецентр, они, как господа, подъезжали вдвоём.

Капитан Озирский уже около двух лет имел устную договорённость с несколькими тележурналистами. Он время от времени снабжал ребят сенсационными материалами, касающимися деятельности разных преступных групп. По официальным каналам, например, через центр общественных связей ГУВД, их получить никто не мог. А потому среди пишущей и снимающей братии за право получить данные от Андрея шла настоящая битва.

Он, правда, очень тщательно дозировал информацию, стараясь ненароком не повредить делу. То, что вчера у него на квартире сказал Готтхильф, повергло Андрея в уныние. Значит, про визиты на телецентр хотя бы одному из бандитских главарей хорошо известно. А где гарантия, что только ему? Получается, что вновь появился прокол. И много за последнее время этих проколов…

Конечно, Обер знал, что капитан вербует агентов. Сам же он никогда этого не афишировал – просто исполнял свои обычные служебные обязанности. Но когда представлялась возможность договориться о «сливе» информации, всегда этим пользовался. Так повелось с начала восемьдесят восьмого года, когда Андрей по настоянию Горбовского и Петренко перешёл на Литейный с Пулковской таможни. Устная договорённость об этом была достигнута ранее – ещё с Михаилом Ивановичем Грачёвым.

Сохранять манжеты белоснежными, имея дело с местной мафией, не удавалось. Приходилось использовать буквально любую лазейку, чтобы заполучить хоть крупицу ценной информации. Случалось, что, ухватившись за одно звено, Андрей вытаскивал всю цепь, и какая-то группировка прекращала своё существование. Плохо было то, что в условиях разрухи и неразберихи, царивших в стране, на место одной банды возникали пять.

В этих условиях руководство отдела позволяло Андрею многое, потому что работать без него не представлялось возможным. Он был не просто ментом, и в преступном сообществе знали об этом. Озирский имел судимость, что в прежние времена навсегда закрыло бы ему дорогу в милицию и в таможню.

Но Горбовский и Петренко понимали, что именно это обстоятельство заставляет бандитов и воров относиться к Андрею иначе, чем к другим «мусорам». Он слыл среди лихих ребят чем-то вроде «своего». В то же время оба майора были уверены, что Андрей никогда и ни при каких обстоятельствах не переметнётся на ту сторону, не сдаст агентуру. Он умел держать слово, как никто другой, и за это был уважаем по обе стороны «невидимого фронта».

Внук влиятельного и грозного генерал-лейтенанта КГБ, Анджей Озирский был необыкновенным с младенчества. Его мать играла на рояле, а ребёнок хрустальным голоском пел «Аве. Мария», доводя слушателей до слёз. Тогда он был очаровательным голубоглазым ангелочком с золотыми локонами.

Но потом волосы ребёнка стали стремительно темнеть, а голос очень рано «сел». Уже в семь лет, к моменту поступления в хор мальчиков при академической капелле, Анджей мог исполнять лишь «вторые» партии. Впрочем, ему это было выгодно – таких голосов традиционно было мало, и конкуренция ему не грозила.

Через какое-то время выяснилось, что эта стезя Анджея не манит. Имея абсолютный слух и другие данные для того, чтобы стать певцом или музыкантом, он сбежал из капеллы. Мать была очень недовольна, целый месяц не разговаривала с сыном. Но положение спас дед, который за руку отвёл внука во французскую школу. Там как раз и преподавала Мария Озирская, которая, образно выражаясь, драла с сына каждый день по три шкуры.

Мальчик к тому времени уже прочитал все учебники до четвёртого класса включительно, а потому на уроках страшно скучал. Развлекался тем, что под партой раскрывал книги Жюля Верна, Сабатини, Дюма – и погружался в волшебный мир приключений.

Далее всё получилось по классической схеме – переходный возраст, дворы-колодцы, гитара, плохая компания. Шлюха-соблазнительница, сделавшая его мужчиной, и девчонка-ровесница, затянувшая Андрея в омут наркомании. Кроме того, когда ему было двенадцать лет, брат одного из приятелей заметил красивого сорванца из богатой семьи. «Откинувшийся с зоны» парень стал смиренно просить Андрея спрятать дома то чемодан, то коробку, то сумку. Он резонно рассудил, что искать краденое в квартире генерала КГБ никто не станет.

Андрею льстило, что двадцатипятилетний мужик общается с ним, как равным. В то время ему хотелось стать членом вполне серьёзной шайки. Будущий капитан милиции добился этого на четырнадцатом году жизни. С той поры на его груди остался вырезанный ножом крест, а на правом плече – татуировка «Джинн, вылетающий из бутылки». Наискосок, под левой лопаткой, Андрей пожелал выколоть запертые на замок губы. Надпись под ними гласила «Свобода слова»…

Все эти автографы Озирский продемонстрировал Захару два года назад, когда тот явился в Ульянку и предложил перейти в их отдел. Таможенный инспектор как раз спал после дежурства. Он принял Горбовского, сидя на тахте в одних трусах. Совершенно наплевал на то, что гость – майор милиции и начальник престижного подразделения. Мол, если нужен вам, возьмёте и таким. Взяли, несмотря на судимость за ограбление продуктового ларька. Тогда внуку генерала Озирского удалось выплыть на условный срок лишь из-за малолетства. Дед же наотрез отказался ходатайствовать о смягчении участи юного разбойника.

Михаил Иванович Грачёв познакомился с Озирским благодаря двум своим сыновьям. Михаил Ружецкий работал каскадёром бок о бок с Андреем. Всеволод Грачёв знал его по другим делам – и тоже с самой лучшей стороны. Оба отмечали массу достоинств Озирского, не забывая, конечно же, и о недостатках. В итоге Грачёв посоветовал своим замам Горбовскому и Петренко навсегда позабыть об ошибках молодости таможенного инспектора. Потому что во вновь создаваемом подразделении без такого человека не обойтись.

Геннадий Петренко, тонко разбирающийся в человеческой психологии, с шефом моментально согласился. Мальчишка, который хулиганил и даже воровал в четырнадцать лет, мог делать это для самовыражения, из желания показать характер. Потом, переболев этой заразой, он может взяться за ум. И тогда из него можно воспитать уникального опера, то есть знак минус поменять на плюс. А по модулю эта личность давно уже выдающаяся. И счастье, что Андрея тогда не посадили, не толкнули в «малину».

Перед тем, как закончить юридический факультет университета в Киеве, Петренко был учителем в Сумах, а в Ялте работал с несовершеннолетними правонарушителями. Сам он тоже прошёл через трудное детство, имел богатую практику, и потому прекрасно разбирался в людях. Вместе с Горбовским он поручился перед руководством Главка за вновь принятого сотрудника.

Глупо, конечно, было думать, что тридцатилетний мужик будет, как пацан, бить стёкла в ларьках, таскать оттуда вино и папиросы. Но любой неискушённый службист мог лишить отдел уникального сотрудника только потому, что тот так и не встал на путь исправления. Выражалось это в том, что Андрей на следствии не назвал ни одного своего сообщника.

В первую же ночь, когда его взяли у ларька, при задержании как следует побили. В КПЗ, заставили ночь простоять у стены с заложенными за голову руками – чтобы угомонился и не качал права. Потом, конечно, менты долго извинялись перед генералом Озирским, уверяли, что ничего об его внуке не знали. Но ведь нельзя же отпустить мальчишку только потому, что он из уважаемой семьи, которую, кстати, опозорил…

– Я не считаю это позором, – негромким, но властным голосом, с еле заметным акцентом, ответил генерал. – Убытки будут возмещены даже без решения суда. И никогда больше Анджей этого не повторит. А что касается того, что мой внук не желает сдавать подельников, то это правильно. Если ты дал клятву на верность, пусть даже ворам, нарушать её нельзя. Я не могу надавить своим авторитетом и приказать Анджею назвать эти имена, чтобы не поставить его в безвыходное положение…

В итоге на процессе Андрей Озирский оказался единственным обвиняемым. Будь он совершеннолетним, суд закончился бы для него ходкой в зону. А так лишь оказалась слегка подпорченной биография. Самые неприятные последствия для Озирского это имело при приёме в партию, без чего его никогда не взяли бы на таможню.

А вечером одиннадцатого января майор Горбовский нашёл своего сотрудника на телецентре. Беспардонно вытащил его из кофейни, где Андрей в тёплой компании наслаждался ароматным напитком и делился с журналистами своими ценными сведениями. Вполне понимая состояние начальника, всё же считал, что выпить кофе после трудов праведных он имеет право. На телевидение сегодня нужно было поехать – и так уже два раза подряд, извинившись, он переносил эту встречу. Сегодня Андрей упомянул и о золоте в «царской водке», попросив пока не извещать об этом широкую аудиторию.

– Где ты там таскаешься?! Я говорил – срочно ко мне! – заорал Захар, едва Андрей взял трубку. – Тут такое стряслось – не приведи Господи. Сей момент ко мне – и точка! Расскромничался, когда не надо…

– Сбавьте тон, товарищ майор! Орать я тоже умею. – В отличие от деда, голос у Андрея был мощный – от него едва не лопались барабанные перепонки. – Да, немного расслабился, в чём каюсь. А сейчас выезжаю, буду через двадцать минут. И всё, разговор окончен…

Максим, едва успевший что-то прожевать, возился с ведром и тряпкой около запачканного «рафика», стараясь успеть до возвращения Андрея. Но времени не хватило. Озирский, заматывая шею шарфом, появился в дверях здания телецентра.

– Как, совершил туалет? – Андрей окинул взглядом «рафик». Изо рта у него валил пар, и между пальцами тлела сигарета. – Порядок, сойдёт. Сейчас едем в Управление. И так можно скорее – там что-то стряслось…

– Чего-о? – оторопел Макс, разгибаясь. Мелкие капельки пота замерзли на его лице, и потому блестели очень ярко. – Ты точно знаешь?

– Захар бесится, а это неспроста.

Озирский сел рядом с водителем, пригладил тёмные длинноватые волосы. Потом увидел в зеркало, что основательно зарос. Но бриться было уже некогда. Да и от кофе нужно было отказаться – появилась тошнота. Но она быстро прошла, и в желудок вгрызлось чувства голода. Андрей понял, что стал поправляться, и решил немного подремать.

Сидение приятно покачивало, и перед глазами в две белые прямые линии слились фонари по бокам Кировского проспекта. Тело сделалось лёгким, и Андрею захотелось спать. Именно спать – впервые за последние сутки. До этого он забывался, терял сознание, а теперь на него наплыла приятная истома.

И словно в далёком прошлом оказался вчерашний страшный вечер, закончившийся неслыханной удачей. Ясно, что Захар очень заинтересован в дальнейшем использовании Обера. Более того, сейчас непременно поднимется финансовый вопрос. И вот тут нужно подумать, как доходчиво объяснить всё, если доведётся, хоть самому начальнику Управления.

Андрей зевнул, прикрыв ладонью рот, и почувствовал, что сейчас отрубится по-серьёзному. Вздремнуть бы хоть немного – минут десять! Ночи, считай, не было. Весь день он на ногах. Два хватит зевать, как крокодил, чёрт бы его…

– Макс, я малость подремлю, – сказал Андрей, не открывая глаз. – Когда приедем, разбуди, ладно?

Он не успел даже услышать, что ответил шофёр. Сию минуту куда-то пропали фонари, колючая ледяная метель, мост и Нева. На какое-то время пропало всё.

* * *

– Приехали, барин! Вставайте, – Максим тряс Андрея за плечо. Тот с трудом разлепил веки и долго моргал, глядя на шофёра. – Ты сколько ночей не спал, колись! – Коврига ёрничал, ничего, естественно, не зная о случившемся вчера. Но за его шуточками проглядывало серьёзное беспокойство. – Слушай, ты как хочешь, но в ночных сменах нужно сделать перерыв…

– Пошёл ты в баню! – вяло отозвался Озирский, вылезая наружу.

После того, как он пригрелся в «рафике», мороз свирепо схватил за руки, за щёки, за голую шею. Заметив, что шарф давно болтается на правом плече, Андрей окончательно стащил его и сунул в карман.

– Поскольку метро отсюда не близко, подожди меня до конца совещания, или что там у Захара будет. За это завтра получишь выходной – я договорюсь.

– Есть, товарищ капитан! – сразу воодушевился Коврига и тут начал строить планы на свободный день.

Местный мороз был страшным, как и жара. Влажный воздух превращал всяческие погодные экстремумы в сущую муку. Озирский взбежал на ступени, потянул на себя тяжелую дверь, оглянулся. Макс запирал «рафик», чтобы тоже уйти отдохнуть в тепло.

Дежурный, улыбаясь до ушей, протянул руку. Озирский стиснул её и удивился, что его «клешня» обессилела как минимум вдвое.

– Горбовский вызывал? – спросил дежурный, поправляя фуражку. – Он тебя тут с фонарями ищет. Чепе у них какое-то…

– Какое, не знаешь? – с надеждой спросил Андрей.

Капитан Горохов с сожалением развёл руками.

– Честное слово, не в курсе.

– Да ладно!.. – Озирский махнул рукой.

Странно, но праздничное настроение не уходило. Гладко причесав перед зеркалом влажные волосы и поправив воротник куртки, Андрей направился вверх по лестнице с чувством исполненного долга. Он мечтал лишь о том, чтобы Горбовский приступил сразу к текущим делам, а не потребовал отчёта о визите на Шафировский. Там явно похвалиться нечем. Если бы не Обер, висел бы уже на специальном стенде очередной некролог. Вернее, Андрея просто потеряли бы и уже никогда не нашли…

Но Захар обязательно привяжется, пусть не при ребятах, а наедине. Майор – мужик чуткий, дотошный, въедливый. Ему нужно вникнуть в детали, понять, чем может обернуться та или иная ситуация. Андрей на его нотации отвечал заезженной, но действенной фразой: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского!» Захару возразить было нечего, и приходилось смиряться с выходками капитана.

До коридора, в конце которого располагался кабинет Горбовского, нужно было пройти ещё один марш. Андрей слегка запыхался, из чего заключил, что пока ещё болен. И тут же забыл обо всех своих бедах, увидев спускающегося навстречу Сашку Минца. Любимчик Горбовского, давний ученик Озирского в секции карате, Сашка вообще был колоритной личностью.

Пусть времени не остаётся, и Захар писает кипятком. Пусть начальству хочется поговорить о задержанном золоте, ещё о чём-нибудь – всё равно! Андрей не мог не задрать Сашку, который явно направлялся в буфет. Там он собирался не только попить кофе без сахара с пышками, но ещё и поболтать со здешними девчонками. С кем из них Минц спал, а кем просто точил лясы, Андрей не имел понятия. Но в том, что барышни, да и замужние дамы специально дожидаются Сашку в буфете, не сомневался.

Девушкам казалось, что затащить любвеобильного брюнета в ЗАГС – пара пустяков, и нужно только ещё чуть-чуть поднапрячься. Но они жестоко ошибались – Минц за всю жизнь ещё ни с кем не удосужился расписаться. Донжуан по призванию, знающий всех женщин по запаху их духов и прочих принадлежностей, Сашка часто знакомился даже на улицах. Но в, то же время, он производил впечатление очень интеллигентного человека. Знал несколько языков, имел золотую школьную медаль и «красный» диплом университета. Ходил, как правило, в отглаженной «тройке», подтянув узел галстука под подбородок.

Но с безупречными манерами контрастировала маниакальная страсть к слабому полу. Кроме того, Сашкина внешность не очень вязалась с его учёностью. Свои чёрные волосы с фиолетовым отливом Минц щедро поливал лаком и приглаживал щёткой, чтобы они не курчавились, как каракуль. Усы и борода у него отрастали так быстро, что приходилось постоянно носить в «дипломате» бритву на батарейках. Похожие на маслины глаза с голубыми белками и изогнутыми ресницами больше подходили восточной красавице, чем мужику-ленинградцу. Кроме того, мощная растительность на Сашкиных руках почти скрывала «командирские» часы вместе с браслетом.

Из-за тонкой, гибкой фигуры, длинной шеи и юношеского тенора Минц казался десятиклассником, хотя четырнадцатого ноября ему стукнуло уже двадцать девять. В квартире на 16-ой линии Васильевского острова по этому поводу гуляли два дня и одну ночь, доведя соседей до обморока.

Андрею пришлось, употребив всё своё обаяние, объясняться с закалёнными в скандалах жильцами коммунальных квартир. Они и без того ненавидели семью Минцев, потому что те занимали отдельную. Но всё-таки Озирский уговорил сердитых старушек немного потерпеть, и веселье продолжалось.

Сашка много играл на рояле, потом все танцевали. После небольшого перерыва виновник торжества снова шёл к своему инструменту. Андрей тоже знал языки и играл на рояле, но никогда особо этим не интересовался. Сашка же имел такого умного, образованного и деликатного отца, что вырасти рядом с ним неучем было просто грешно.

Когда Минц поравнялся с Озирским и пожал протянутую руку, Андрей, неожиданно для себя самого, дал Сашке подсечку. Если учесть, что они стояли на широкой и крутой лестнице, подсечка эта вполне могла закончиться плачевно. Сашка, ничем не выдав своего удивления, резко качнулся назад и схватился рукой за перила, чтобы не летать вниз через голову.

– Ты что, спятил? Я же человека мог с ног сбить! – Минц кивнул на уборщицу, которая с ведром и шваброй взбиралась на их этаж.

– Молодец! – Андрей со всей силы хлопнул Сашку по плечу, и тот даже присел. – А я думал – загремишь.

– И что бы ты предпринял в этом случае? – Минц вздёрнул белую хрустящую манжету, разгрёб волосы и посмотрел на часы.

– А ничего – катился бы колбаской. Зря я тебя учил, что ли?

– Ты слишком возбуждённый сегодня. С чего бы это? – заметил Минц, въедаясь в лицо Озирского своими выпуклыми чёрными глазами. Взгляд у Сашки, как у всех «скорпионов», был холодным и липучим. – Да, тебя Захар Сысоевич уже три часа ищет. Меня сто раз спросил, где Андрей…

– А вот и секрет! – Озирский расплылся в улыбке, загораживая Минцу дорогу. – Что, Сашенька, кушать идём?

– Допустим. – Минц несколько оживился. – Нет, серьёзно, Захар тебя очень хочет видеть. Как на гвоздях сидит…

– Пошли, покурим. Подождёт твой буфет. Там только фигуру портить. А к девочкам я тебя пущу после того, как ты дашь слово на одной из них жениться. Хватит бардак с красным фонарём устраивать, взрослый уже! Я во всём твой гуру, и здесь изволь меня слушаться. – Андрей, не обращая внимания на протесты, потащил Сашку к окну, где они обычно курили. – Кстати, если женишься, дома будешь обедать. Сестру совсем заездил – ей на две семьи готовить приходится. И Лев Бернардович тоже хорош – хоть бы поднажал на тебя, дурака…

Сашка, змеёй изогнувшись у подоконника, Андрею не возражал. Но всем своим видом давал понять, что в личной жизни разберётся сам. Пока же достойная кандидатура не сыщется, никто не запретит ему пользоваться платными или дармовыми «давалками» – уж какие найдутся.

– Ты позавчера на мясокомбинате был? – Минц, наконец, сумел перевести разговор в казённое русло.

Озирский задом впрыгнул на подоконник и выдохнул дым.

– Был. И видел тех же зелёных свиней, что и ты.

– А дальше что?

Сашка был неравнодушен к мясокомбинату с тех пор, как в прошлом году встретил там съёмочную бригаду «600 секунд» и удостоился краткой беседы с Невзоровым. С тех пор он буквально бредил этим заведением.

– Не знаю пока. – Андрей стряхнул пепел в консервную банку. – Удалось разговорить одного ханыгу-рабочего. Он заливал про какой-то препарат «Г-14».

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Могу тебя поздравить – это ещё один компромат на Обера. Ханыга твой не говорил, что этим веществом обрабатывают трупы палых животных?

– Говорил. Когда из них колбасу делают, она не должна вонять и быть зелёной.

– А кто изобрёл это зелье, не сказал? – Сашкины ноздри раздулись от возбуждения – словно он увидел блондинку.

– Да на хрен ему это? Дают порошок, он в воде растворяет нужное количество, а потом вымачивает туши прямо в чанах. Литвишко его фамилия. Я спросил, куда идёт это мясо. Он честно отвечал, если знал. А если нет – так и говорил. Литвишко – человек подневольный. Что начальство скажет, то и делает.

– Заловить его, мерзавца, сейчас в самый раз! – Сашка затянулся сигаретой так глубоко, что побледнели щёки и крылья носа.

– Кого, Литвишко? – вытаращил глаза Андрей.

– Ну, ты же понимаешь, что Обера! Что дурака валяешь, в самом деле? Мы же вместе дело смотрели, помнишь? Он в Казахстане работал под кличкой Рыжий. Их с двоюродным братом там до сих пор вспоминают, как страшный сон. Чуть их не взяли, засаду в Рудном на хазе устроили. Так нет – выскользнули, пропали на полгода, а после объявились в Ленинграде. Оба сразу женились на местных женщинах и получили прописку. А тем временем в Казахстане два рецидивиста взяли на себя ответственность за их подвиги. И пошли в зону – каждый на пятнадцать лет. Ладно, никого не расстреляли… Запугали их или купили – не знаю.

– И кто их жёны, ты знаешь?

Андрей отметил про себя этот прокол. Он так и не удосужился ничего узнать о семье своего нового агента. Не мешало бы и брата его обработать – если повезёт, конечно.

– Я в делишки этого химика особенно не вникал. А ты, я вижу, мышей ловишь.

– Обер не только химик. Он, к сожалению, ещё и медик, и травник. Яды изготавливает любому, лишь бы заплатили. Имеет огромное состояние, в том числе драгоценности, недвижимость, заграничные вклады на чужие имена. А для публики ведёт скромный образ жизни, работает в НИИ, заведующим лабораторией. Что же касается жён… Обер взял дочку прибалтийской немки и эстонца, Регину Фюхтель. Она водит экскурсии для иностранцев в Эрмитаже. У них дочка – Магдалина. А Тим Крафт, двоюродный брат по матери и верный подельник Обера, женился на жительнице Сестрорецка, работнице завода Воскова. У него с Татьяной Слесаревой растёт сын Генрих. Несчастные женщины – живут с убийцами, детей от них рожают. Я говорю Захару, что пора брать этих извергов. А он: «Погоди, Саня, нет улик!» Да улик там уже на двадцать «вышек» наберётся! Нет, по мнению Захара, надо брать на горячем. Знаешь, – Саша заговорил, как бывало часто, страстно, с придыханием, – я Обера этого ненавижу больше, чем всех других бандитов. У тех хоть принципы есть – пускай извращённые. Какой-никакой кодекс чести. А этот, как одинокий волк, никому ничего не обещал, клятв не давал. Бегает сам по себе ищет, где жирный кусок ухватить. Химичит везде – в крематории, на мясокомбинате. Синтезирует новые виды наркотиков. Ходят слухи, что «крокодил» – тоже его детище. За одно это его уже полагается брать. Так нет, статьи не найти! Из трав Обер готовит лекарства, продаёт за рубеж. Очень эффективные получаются препараты, за которые там платят бешеные деньги. Обер отпуска в разъездах проводит. По всему Союзу травы собирает, но особенно – на Дальнем Востоке. Ещё на Памире…

Саша посмотрел на часы ещё раз – с огромным сожалением. На сей раз трюк Озирского удался. Он вообще часто разгонял девочек, как кур, когда приходил в столовую и заставал там посиделки.

– Кроме того, Обер бандитов оперирует и лечит. Когда им нельзя в больницы обращаться, едут к нему. Крематорий – уже по твоей части. Так что…

– Стоят! Треплются! – раздалось из коридора.

Горбовский возник, будто из-под земли. Вид у него был такой, словно, выйдя из бани, начальник тут же вывалялся в пыли.

– Как кумушки языки чешут! Так я и знал. Раз Андрея всё нет, а Санька отправился в буфет, они встретились и плотно засели в курилке. Быстро ко мне оба! И никаких перерывов больше – до конца. Все уже собрались, кроме вас. Пулей, понятно?!

Захар поспешно развернул носовой платок, вытер лицо. На белке его правого глаза лопнул мелкий сосуд. Подрагивающими пальцами майор оттягивал ворот серой форменной рубашки, пытаясь ослабить галстук.

– Санёк, ты вперёд ступай. А мы с Андреем кое-что выясним…

Как только Минц ушёл в коридор, Захар прижал Андрея к подоконнику и шёпотом спросил:

– Слушай, ты, когда с известным лицом расставался, договорился насчёт связи? Хотя бы в экстренных ситуациях?

– Нет. Мне, понимаешь, не до того было. Хотя есть одна зацепка – он дал рабочий телефон. Сказал, что можно звонить, но говорить очень осторожно. Там по всем комнатам стоят параллельные. А работают одни бабы. Сам понимаешь – развлекаются прослушкой. Он потом сам назначит встречу, когда узнает, что нужен мне. А по поводу чего, собственно, сыр-бор? Вроде, всё удачно сложилось. Опять неприятность?

– Мягко сказано. – Захар страдальчески скривил лицо, и у Андрея разом испортилось настроение. – Пока ты там куролесил… Ладно, значит, на работу ему сегодня уже не звякнуть. А домашний номер не знаешь?

– Он квартиру снимает, так что по справочному не пробить. Кроме того, и свои могут слушать. Лучше не рисковать. Так скажи, в чём проблема! Чего голову морочишь? Вместе бы и подумали…

– Вместе и подумаем. Весь отдел, кроме тебя, в сборе. Пошли. – Захар круто повернулся и зашагал по коридору. – Мне же перед генералом опять на ушах стоять придётся! Нос вытащили, так хвост завяз. Заслушать тебя сегодня, увы, не можем. Но без Озирского оперативка – не оперативка. Только ты не садись сейчас рядом с Санькой. Христом Богом тебя прошу. Опять, как мои сыновья, начнёте драться ногами под столом – знаю я вас! А тут речь идёт о жизни и смерти десятков, даже сотен людей. Вот так, друг любезный!

И Захар, открыв дверь в свой прокуренный, наполненный гулом голосов кабинет, легонько толкнул Андрея в спину. Как только они вошли, шум стих. Капитан радостно втянул ноздрями запах одеколона, пота, табака, машинного масла – он снова был среди своих.

* * *

– Через шесть часов после того, как на пограничной станции была задержана партия соляной кислоты, отправленная на химкомбинат в Тампере для очистки, и исследование содержимого бутылей показало, что в четырёх из них находится «царская водка», дело получило продолжение…

– Какая водка? – Один из оперативников шутливо приложил ладонь к уху. – И без талонов?

– Для тупых объясняю. Это – смесь соляной и азотной кислот, в соотношении три к одному, – сердито ответил Горбовский. – В ней начисто растворяется золото. Без следа. Вези, куда хочешь.

Ребята зашевелились. Кто-то из них присвистнул, кто-то кашлянул. Но вскоре напряжённое молчание вновь повисло в воздухе.

– После проведения электролиза было установлено, что в означенной таре находится, в общей сложности, двадцать килограммов золота девяносто восьмой пробы. Три часа назад в дежурную часть позвонил мужчина и заявил следующее… – Горбовский только сейчас оторвал глаза от листа бумаги и обвёл всех растерянным, даже обиженным взглядом.

В кабинете начальника отдела ярко горели лампы дневного света. Чёрные оконные стёкла быстро покрывались морозным узором. Все слушали по-разному, но думали об одном и том же. Оперативники знали, какое сложное дело было поручено их подразделению.

Петренко, скривив тонкие губы и поблёскивая очками, что-то записывал в свой блокнот. Андрей внимал Захару мрачно, постукивая носком ботинка по ковровой дорожке. Ему всё ещё хотелось спать, да и пришла пора принимать лекарство. Минц рисовал в своей записной книжке, недавно привезённой мужем сестры из Италии, рыцарей на конях; так он делал всегда, когда волновался.

Сидящий рядом с Геннадием Ивановичем черноглазый парень-шатен, на котором вся одежда сидела в обтяжку, задумчиво грыз карандаш. Мишка Ружецкий, типичный «качок», соперничающий крутостью с Озирским, своими великолепными зубами перекусил карандаш надвое. Тенгиз Дханинджия, который спрашивал про водку, лицом был похож на молодого Сталина. Он зябко кутался в кожаную куртку на меху, надетого поверх свитера с оленями. Слева от него сидел Гагик Гамбарян – грузный, несмотря на молодость, и уже лысеющий.

Все молча переглядывались, объясняясь лишь с помощью мимики. Каждая гримаса имела своё значение, и среди сотрудников отдела в ходу была целая азбука. Широколицый, симпатичный, светлоглазый блондин Вася Павлюкевич, беззвучно поколачивал кулаком о кулак, пытаясь хотя бы таким образом разрядить нервы. Остальные пятнадцать человек, собравшихся сейчас в кабинете, не шевелясь, смотрели на майора.

– Мы должны скрыть от вышестоящих органов факт задержания таможенной службой Северо-Западного управления этого золота – раз. Мало того, от нас требуют беспрепятственно пропустить его через границу и не мешать следованию груза в Тампере. На самом же деле эти четыре бутылки поедут в Коуволу. В противном случае, – Захар набрал в грудь побольше воздуха, вновь обвёл взглядом лица своих ребят, – они грозят устроить диверсию на пассажирском самолёте, вылетающим завтра вечером из аэропорта «Пулково». На раздумья нам дали двадцать четыре часа – начиная от момента звонка в дежурную часть. Срок истекает завтра в половине шестого. На случай, если мы захотим с ними связаться, оставили номер телефона. Сразу же оговорились, что если мы попробуем его «пробить» и что-то предпринять, с нами вообще прекратят разговаривать. И тогда туже взорвут лайнер без всяких угрызений совести. Какие будут мнения?

Горбовский отложил лист бумаги, снял очки и сцепил пальцы рук на столе.

– Откуда звонили дежурному? – сразу же спросил Ружецкий.

– Из автомата на Московском вокзале. Никто ничего, конечно, не заметил. Столько народу кругом…

– Гениально, прямо скажем! – Минц дёрнул губами и вложил между листами блокнота изящную ручку с золотым пером. – От Уссера того и следовало ожидать. Я его повадки хорошо знаю.

– Само собой, знаешь! – буркнул Ружецкий, с хрустом потягиваясь.

– Михаил, хочешь сказать – нормально попроси слова! – Захар старался не втягиваться в намечающуюся заваруху. Сам он любовался Сашей, несмотря на весь драматизм ситуации.

Слегка порозовев смуглыми щеками, Минц продолжал:

– Они так бурно реагируют потому, что задержанное золото – плата зарубежным поставщикам за партию современного оружия. Применять все эти автоматы, пистолеты и электрошокеры будут не только в Ленинграде, но в других местах. Поэтому коллеги из соседних регионов должны тоже как-то реагировать на бизнес наших «крёстных отцов», а не сидеть сиднями в своей провинции. Есть сведения, что в данном случае Уссер работает вместе с Веталем Холодаевым. Ювелир является покупателем, Веталь – посредником. В руководстве Главка об этом тоже хорошо известно. Тандем двух таких воротил обычно до добра не доводит. Личность Веталя – полковника-ракетчика в отставке – присутствующим должна быть знакома. Но мне довелось общаться с ним куда ближе, чем остальным. Я знаю, что человек этот способен буквально на всё – на убийство, на диверсии, на шантаж и подкуп. Нет такой гадости на свете, которую он не совершил на своём веку. Да, Веталь умён и смел, но от этого только хуже. Он мстит всему роду человеческому за свою неудавшуюся жизнь. Кстати, и у других бандитов точно такие же мотивы, – Саша явно имел в виду Готтхильфа. – Если оплата вовремя не поступит, тамошние воротилы перестанут иметь дело не только с Веталем, но и с его сестрой, с его дочерью. Он обвинит в срыве сделки Уссера, и между ними возникнет конфликт. Он совершенно не выгоден обеим сторонам, как ослабляет их и делает более уязвимыми. Терять доверие зарубежных партнёров ни Веталю, ни Семёну тоже не хочется. Сейчас им надо сохранить лицо, вырвать у нас уступку. И они пойдут до конца.

– Логично, Саня, – одобрил Захар. – Геннадий, ты хочешь что-то возразить?

– Да что здесь возражать? Это всё и так давно известно. – Петренко тщательно протирал свои очки мягкой фланелькой. – Вот если бы Александр Львович сказал, что делать нужно…

– Вот об этом мы сейчас и поговорим. – Горбовский ещё раз осмотрел своих подчинённых. Никто из них слова не просил, вопросов не задавал. Отлично – значит, ситуация им ясна. – Как следует вести себя в свете этой, честно говоря, нешуточной угрозы? На Ветале уже висит столько трупов, что лишних он не побоится. Всё равно под расстрел идти. Характер у него жестокий, амбиции непомерные, и никакими комплексами он себя не грузит. Да Веталь и сам об этом не раз гордо заявлял. Все прежние его ультиматумы не были блефом. Дело кончалось то автокатастрофой, то посылкой с взрывным устройством, то внезапным сумасшествием и суицидом. Ну, и ещё много всякого разного – вы сами в курсе. Веталь снискал себе славу крутого мэна, а потому к его угрозам нужно относится очень серьёзно. Итак?..

– Я считаю, что нужно очень тщательно досматривать все самолёты, вылетающие из «Пулково» после половины шестого вечера двенадцатого января. Необходимо проконтролировать пассажиров – чтобы не пронесли на борт оружие, взрывчатку и так далее. К тому же следует обращать внимание на предметы двойного назначения, которые могут быть использованы как оружие. – Василий Павлюкевич потирал ладонью мощную, как у всех борцов, шею. – Вместе с тем нужно всячески демонстрировать Веталю, что мы заинтересованы в переговорах. А одновременно делать всё для того, чтобы выяснить его местонахождение и задержать. Так во всём мире делают при общении с террористами. Усыпляют их бдительность, а потом штурмуют…

– А если Веталю этот шмон в аэропорту не понравится? – лениво спросил Ружецкий. – Я уж не говорю о том, что он может засечь подготовку к аресту. Тогда уж точно мало не покажется.

– Были же случаи, когда эти ребята нарушали достигнутые договорённости! – не сдавался Павлюкевич. – Они ведь могут сорваться и раньше, чем через сутки.

Андрей, закончив барабанить ботинками чечётку, по-школьному поднял руку.

– Извиняюсь! Поправочка, Вася, вернее, разъяснение. Я хочу и тебе, и всем присутствующим быстро изложить свои соображения. Первое – очень трудно, скажу даже, что невозможно досмотреть все самолёты. Как мне известно со времён службы в «Пулково», у Веталя и его коллег масса своих людей среди тамошнего обслуживающего персонала. Механики, заправщики и прочие техники лично у меня под большим подозрением. Кто именно там озорует, не знаю, а потому подозреваю всех. Веталю ни к чему пользоваться услугами пассажиров при подготовке теракта – раз. И второе – он будет использовать не обязательно взрывчатку, которую ещё можно обнаружить. Достаточно чуть-чуть не докрутить гайку или сунуть в кабину экипажа баллончик с нервнопаралитическим газом. Не исключено, что в пищу и напитки лётчикам подмешают отраву растительного происхождения, которая не оставляет следов в организме. Она подействует прямо в воздухе, и никакой «чёрный ящик» не прольёт свет на причины аварии. Ну, просто весь экипаж вдруг вырубился, и самолёт рухнул на землю! И так далее – вы меня поняли…

– Да, пожалуй, ты прав. – Павлюкевич снял соринку с рукава своего пиджака. – Но, по-моему, нужно всё-таки согласиться…

– Безусловно! – подхватил Минц и привстал за столом. Петренко, которому никак не удавалось высказать собственные соображения, раздражённо дёрнул щекой. – Нужно согласиться, а тем временем по возможности найти и допросить тех, кто был причастен к той операции. Я имею в виду начальника поезда, кладовщика, грузчиков. Словом, всех, имеющих доступ к бутылям с кислотой. Ну, конечно, и администрацию того предприятия, откуда шла партия, надо посетить непременно. Может, у них были смежники. И эти бутылки под шумок подсунули…

– Да уберут они всех, Александр Львович! – Петренко отложил свои записи и взглянул поверх очков. – Вон, Андрей говорит, бригаду из крематория в полном составе почикали. По крайней мере, трое из четверых – уже определённо в морге…

Озирский вытаращил глаза и восхищённо улыбнулся. На самом деле он с Геннадием ещё не откровенничал. Тот по своим каналам сумел узнать не только про Мажорова и Беллавина, что было ещё понятно, но и про Кислякова.

– Никто не будет дожидаться, пока мы их допросим. Но я. в принципе, не возражаю. Такой вариант можно держать как запасной, но надеяться на него наивно. Нужно искать другие пути. И ни к чему запутывать блистательные комбинации. Мы не сценарий вестерна пишем, а несколько другим делом занимаемся. Давайте думать – для того нас здесь и собрали.

– Ты, Гена, думай, а я пока своё мнение скажу. – Захар под столом похлопал Минца по руке, давая понять, что в обиду не даст. – Василий, я тебе прямо сейчас работёнку дам. Свяжись с аэропортом. Нехай усилят контроль на досмотре, увеличат количество милицейских постов. Шмонать должны каждого, даже древних старцев и грудных младенцев. У детишек в ночном горшке удобно гранаты прятать. Так что иди, Вася, а мы продолжим обмен мнениями. Что, Саня? – Захар живо повернулся к Минцу, который шевельнулся за столом и открыл блокнот.

Павлюкевич, отодвинув стул, поднялся и пошёл к двери.

– Ты только предупреди, чтобы панику не создавали! – сказал ему вслед Захар. – Никакой утечки к пассажирам, а то светопреставление начнётся. Пусть работают тихо и тщательно, как положено на таком сверхважном объекте…

– Захар Сысоевич, если по какой-то причине поиски и допросы закончатся ничем, придётся идти на прямой контакт с Веталем. – Саша смотрел не на Горбовского, а на стоящую в углу кабинета кадку с папоротником.

Павлюкевич от дверей охнул:

– На прямой? С Веталем?..

– А почему бы и нет? С Уссером я пару раз встречался, и мы всегда находили компромисс. – Минц пожал плечами и вдруг прищурился, словно его внезапно задушила злоба. – Василий, а что ты, собственно, прикажешь делать? Людей-то надо спасать!

– Так что – Уссер! – Михаил Ружецкий откинулся назад, поставив свой стул на две ножки. – Уссер тебе всегда всё сделает. А Веталь… Львович, фанера, ты его родного племянника посадил. Думаешь, он с тобой целоваться полезет?

– Да причём здесь племянник, я не понимаю! – Саша уже впал в своё любимое состояние каменного упрямства, и теперь даже самые веские доводы не могли сдвинуть его с мёртвой точки.

– Как это «причём»? Твоего бы племяша кто-нибудь с «червонцем» сосватал, как ты посмотрел на это? – сразу же завёлся и Мишка, катая желваки на скулах.

Горбовский пошёл пятнами, ругая себя за то, что уже в который раз допустил открытое столкновение на планёрке.

– Из-за Юрки я бы не стал гробить важное дело – это во-первых. А, во-вторых, я не с «червонцем», к сожалению, а только с «пятёркой» его сосватал. Адвокат Анатолий Фокич Усвятцев сбавил ему срок вдвое. Да ещё добился перевода со строгого режима на общий.

– Да всё равно – раз кровное дело, к чёрту рисковать! – вмешался Тенгиз Дханинджия с другого конца стола. – Они и людей взорвут, и тебя заделают. С Веталем, по крайней мере, тебе невозможно будет договориться. Тебя если не порежут тут же, так в заложники точно возьмут. Ты мне поверь. Я знаю, что такое кровничество. Теперь ты – его смертельный враг, пусть там хоть адвокат, хоть кто… Захар Сысоич, дорогой, давай я пойду! Я племянника Веталя не сажал!

– Своей жизнью я привык распоряжаться сам! – отрезал Минц. Чёрные глаза его сверкнули так воинственно, что даже Горбовскому стало не по себе. – Захар Сысоевич, за вами последнее слово. Других путей к разрешению проблемы я не вижу. Досмотр всех самолётов – дело, действительно, гиблое. Это же неизвестно, сколько времени держать в аэропорту чрезвычайный режим…

– Сашок, да зачем же понапрасну к чёрту в зубы лезть? – Озирский приподнялся со стула, опираясь рукой о спинку. Он опять вспомнил про крематорий и даже поёжился. – Тут же дело не в принципе. Ну, чего ты пойдёшь? Нарвёшься только на дубаря. Зачем тебе это надо? Жить надоело?

– Андрюха, шабаш! – Михаил повернулся к другу, подмигивая чёрным глазом. Лицо его внезапно осветилось отчаянной, задорной улыбкой – будто солнце вырвалось из-за туч. Так улыбался и его отец, которого все собравшиеся знали и помнили. – Нам не понять. Ему ж помереть – что тебе высморкаться. Отвянь от него, трус несчастный! У них вся нация такая. Избранная, чего уж там!..

– Ружецкий! – Захар ударил кулаком по столу. – Ты буйно помешанный, что ли?! Сам бы хоть чего дельное предложил… Ведь ни одной оперативки без скандалов не обходится. И всё из-за тебя. Кабы не память о папе твоём покойном, давно выгнал бы тебя к такой-то матери из отдела! Ты что, специально приходишь людям нервы трепать?..

– Ой, спасибо, товарищ майор. Пойду я, пожалуй. – Михаил посмотрел на часы и встал. – Мне на Мальцевский рынок пора. С одним парнем там договорился. Он обещал меня вывести на грузовик с наркотой. А что касается дельных предложений… Мы же лежбище Веталя в Белоострове знаем. Надо установить его точно – Андрею через агентуру это раз плюнуть. Да и взять – живым, разумеется. На него и без самолётов много чего имеется. Ну а потом потребуем, в обмен на его выход под подписку, отменить все эти глупости.

И Ружецкий в полной тишине, простучав подошвами по паркету, вышел.

Когда дверь захлопнулась, Петренко пожал плечами:

– В Мишином плане есть, конечно, огрехи. Но в целом недурно. Заливаться соловьём на оперативках он не умеет. А вот брать особо опасных бандитов – его конёк. Вы ещё не забыли, что по милости Александра Львовича Михаил получил финку в бок? Ну, месяц назад, в Горелове…

Собравшиеся загудели, закивали головами. Минц покраснел до ушей, но глаз не опустил.

– С тремя отморозками схватиться Ружецкий не побоялся, да к тому же, вышел победителем. Поэтому, я считаю, к Веталю нужно послать именно его. Личных счётов между ними нет.

– Вот что, Геннадий Иваныч!.. – Горбовский взбесился не на шутку. В таком состоянии он терял способность вдумываться в чужие слова. – Хватит упрекать человека, в чём не надо! Саня с температурой сорок вышел на работу, чтобы нас не подводить. И ты это прекрасно знаешь. Рискует он и сейчас, а другой бы вон Тенгиза отправил. А у того детей пятеро…

– Да причём здесь мои дети, Захар Сысоевич? Для вас я не отец, а оперативник. Мне что, теперь целыми днями манную кашу кушать?

– А потом, – Горбовский схватил трубку звонящего телефона и бросил её на рычаги, – твой Ружецкий двух слов связать не может. Лексикон, прости, как у первобытного…

– Ничего, Веталь поймёт. Сам не больно тонкая натура, хоть и из дворян. Это раз…

Петренко понимал, что Горбовский от своего не отступится. Протащит всё-таки Минца на операцию. А потом, когда там что-то не так пойдёт, начнёт искать, с кем бы разделить ответственность. Скажет, что зря его не отговорили, ничего ему не доказали не объяснили.

– И второе, – продолжал Геннадий. – Да, Александр Львович вышел на службу больной. Но в самый ответственный момент он упал в обморок. А мы едва не упустили банду, за которой полгода бегали по всему Союзу. Михаилу пришлось работать за двоих, а премия обоим равная. Но это ладно, переживём. Только зачем сейчас-то Александру Львовичу бессмысленно геройствовать? Я ещё раз предлагаю поискать другого переговорщика. У нас что, выбора нет? Да каждый из присутствующих на этом месте будет лучше Минца. Хватит, Саша, напрашиваться на комплименты. Ты – не красна девица…

– Геннадий Иванович, я всё решил. Не надо тратить время.

Минц был так непоколебимо уверен в своей правоте, что Петренко махнул рукой. Он думал, что план, возможно, не сработает, и на отдел будет повешен лишний труп.

– Я предлагаю, мягко затянуть переговоры, – не уступил Геннадий Иванович. – Будем изображать испуганных кроликов, а сами попробуем поработать с агентурой. Как, Андрей, готов? Если, паче чаяния, и это не удастся – пропускаем золото…

– Чего-о?! – не поверил своим ушам Горбовский.

– Говорю, что надо золото пропустить. Да и вообще, в одиночку к Веталю никому нельзя идти. А уж Минцу – в особенности. Все двадцать килограммов не стоят того, чтобы ради них погиб хотя бы один человек. Его потом и за тонну рыжья не вернёшь в семью, а тут почти у всех дети. Ну, у Минца нет, так будут, если сейчас жив останется. И нечего делать красивые жесты! Вот такое моё мнение. С Веталем мы потом рассчитаемся. Подумаем, как это лучше устроить. Но решать вам, Захар Сысоевич.

И Петренко, словно потеряв ко всему интерес, снова принялся писать в блокноте.

– Ладно, мужики, мир! – Горбовский счёл нужным прекратить перепалку. – Может, не всех успеют за завтрашний день убрать. – Он выглянул на настенные часы, которые показывали без пяти минут восемь. – Андрей, ты мог бы завтра с утра проведать своих друзей в «Пулково» и разобраться в обстановке на месте? Лучше тебя там никто не справится. – Горбовский встал, оглядел своих сотрудников. Те тоже поднялись, разом заговорили, начали искать в карманах сигареты. – Вы пока перекурите, а я Андрея провожу до дверей. Он вчера хорошо поработал, поэтому должен отдохнуть хотя бы ночью.

Озирский слегка кивнул начальнику, понимания, что тот хочет поговорить наедине.

– Слушай, друг любезный! – Захар обнял Андрея за плечи.

Они спускались по лестнице, и оба с наслаждением дышали прохладным воздухом. Окно рядом с кабинетом Горбовского было приоткрыто. «Большой дом» уже опустел, и их шаги гулко отдавались от стен.

– Как ни крути, а Генка прав. Кроме аэропорта, постарайся найти своего доброжелателя. Жаль, что сегодня так получилось, и мы не успели представить наверх твой доклад. Ничего, завтра всё сделаем или на днях. Если выйдешь на контакт, принимай все его требования – лишь бы за грань не заходили. Мне кажется, он в силах помочь, если захочет. Сделай так, чтобы захотел. Ага? Но сначала – аэропорт. Там тоже наведи порядок, чтобы не очень крыльями хлопали. Обязательно скажи им, что все силы брошены на предотвращение теракта. Горячку пороть нечего, но и осмотрительность не помешает. Сделаешь?

– Сделаю. – Андрей мысленно уже раскладывал каждый час завтрашнего дня по полочкам.

Травматологический пункт, куда всё-таки советовал обратиться Филипп, – раз. Аэропорт – два. Потом нужно заехать в роддом к Ленке, на Малую Балканскую – три. К сыну раньше воскресенья не выбраться. А тогда, вероятно, его уже придётся забирать – если Ленку выпишут. Мать и так потеряла из-за Женьки несколько уроков, а, значит, достаточно много денег.

Озирский молчал довольно долго, и Захар напряжённо ждал ещё каких-то его слов.

– Не кипятись – со мной проблем не будет. Геннадий прав. Того, кто нам нужен, я постараюсь найти. Сколько там набежало? А, чёрт, Макс заждался меня, бедняга! Сысоич, дай ему отгул на завтра, а я за руль Аркадия посажу. Ладно, побежал! – Андрей не сомневался в том. Что начальник выполнит его просьбу. – Завтра я весь день буду при рации. Появится нужда – сразу вызывай…

* * *

Первые несколько раз Андрей набирал служебный номер Филиппа из начальственных кабинетов аэропорта «Пулково». Не имея возможности подолгу сидеть около одного аппарата, Озирский в любом помещении тут же находил телефон и снимал трубку. В это сумасшедшее утро ему пришлось обежать массу должностных лиц, простых служащих, сотрудников таможни. Андрей проинструктировал даже уборщиков и дворников, которым тоже следовало быть начеку.

«Пулковское» начальство тщетно пыталось скрыть обуявший его ужас. Озирский же, успокоительно улыбаясь, нёс «пургу» о том, что это, возможно, просто «пуля». Но на всякий случай нужно усилить милицейские посты, ужесточить досмотр и так далее. Органы, мол, обязаны предупредить аэропорт о возможной опасности. Но из этого не нужно делать вывод, что лайнеры тотчас же начнут взрываться.

Но по мере того, как текли минуты и часы в насквозь промороженном пространстве над лётным полем, оптимизм Озирского угасал. Он смотрел на садящиеся и взлетающие самолёты, и от их сигнальных огней рябило в глазах. Для окружающих Андрей оставался воплощением спокойствия и здорового цинизма, но на самом деле он здорово нервничал.

Озирский действительно считал, что Веталь не станет устраивать на борту взрывы. Бандюган постарается, направив противника по ложному следу, как-нибудь воздействовать на экипаж. Скорее всего, Филипп в курсе, потому что именно его снадобьями решил воспользоваться отставной ракетчик.

Но до одиннадцати часов разыскать Готтхильфа не удалось. В институте, где он работал, сказали. Что Филипп Адольфович в местной командировке. Вернётся он только вечером, а, может, и вообще сегодня уже не придёт. Действовать вслепую Озирский вообще не любил, а в случае с Веталем это было просто преступно.

На всякий случай он посоветовал, чтобы все члены экипажей, вылетающих сегодня из «Пулково», пищу принимали только дома, а в аэропорту не пили даже кофе. Кабины нужно обследовать особенно тщательно – на предмет обнаружения каких-нибудь посторонних предметов, которых раньше там никогда не было.

И теперь, на том же «рафике», за рулём которого сидел Аркадий Калинин, Андрей возвращался в город. Мороз совершенно озверел. Вдоль Пулковского шоссе, казалось, потрескивали деревья. Светло-синее, пронзительное небо, усыпанное звёздами, опрокинулось над полем и лесом. То и дело «рафик» содрогался от рёва низко летящих самолётов. Андрей, провожая их глазами, приходил в тупое отчаяние.

Если не удастся связаться с Обером, Сашке Минцу действительно придётся идти в банду на переговоры. Тенгиза или кого-то другого он к Веталю ни за что не пустит. И одному Богу известно, чем эта поездка закончится. Дядя Дмитрия Стеличека, обвиняемого на том громком процессе, вряд ли хоть что-то простил молодому настырному прокурору. Прав Тенгиз – Сашка и сам может погибнуть, и самолёты не спасти…

И всё же, решив больше не водить Горбовсккого за нос, Андрей связался с ним и сказал, что нужного человека весь день не будет на месте. От этого настроение испортилось у обоих. Горбовский тяжело вздохнул, кашлянул, понимая, что отвертеться от встречи с Веталем уже нельзя.

– Андрей, не ищи больше, хватит. Сегодня ты его не поймаешь. А даже если и получится, он вряд ли уже сумеет помочь. Будем пока по Санькиному плану действовать. Что ж делать-то ещё? До окончания срока шесть часов. А Веталь, возможно, может и раньше сорваться. Приезжай в Управление, я жду…

Озирский вытащил из кармана замшевой дублёнки носовой платок, тщательно стёр пот со лба и щёк. Потом отвинтил крышку термоса, отхлебнул крепкого чаю, куда рано утром, ещё перед визитом в травмпункт, вышил остатки оберовской настойки.

Ничего обещать Захару он уже не мог, так как считал себя не вправе сдерживать инициативу других сотрудников отдела. Прямо с утра не повезло с Готтхильфом. А как бы получилось здорово! Филипп знает, что нужно сказать Веталю, как отговорить его от безумной затеи. Это, конечно, очень трудно, но всё же возможно. Обер у них в авторитете – его послушают.

Впрочем, за годы работы на таможне и в милиции Озирский понял, что триумфы просто так с неба не падают. И вслед за вчерашней победой обязательно должно прийти поражение, или, по крайней мере, тяжкое испытание. Кому-то, скорее всего. Минцу придётся идти на переговоры. Возможно, Геннадий прав. Разумнее будет сейчас пропустить золото, а сыграть в обратку потом. На этом жизнь не кончается, и впереди ещё много возможностей…

Как всегда, в трудные минуты, Озирскому захотелось увидеть жену. Она лежала в шестнадцатом роддоме – устроилась по блату, как медсестра, хоть и жила в другом районе. Андрей ещё вчера вечером запланировал поездку в Купчино. Лена позвонила домой и спросила, куда исчез Андрей. Конечно же, очень волновалась из-за Женьки, который жил у свекрови. Просила выбрать утром время и прийти хотя бы под окошко. Андрей обещал подскочить ещё позавчера, а сам поехал в крематорий…

– Аркаш, давай на Малую Балканскую, к родильному. Алёнке вредно волноваться. Дорогу не забыл?

– Ну, уж! Первый раз тебя везу, что ли? – И Калинин повернул с Пулковского шоссе на Дунайский проспект.

На улице медленно рассветало. В молочно-белом тумане светилось окнами здание роддома. Андрей знал, что вон там, во втором от угла, его часто ждёт Лена. Но сейчас жены там не было, И Озирский забеспокоился. Значит, нужно заходить внутрь, да нечего Ленке торчать из окна на морозе. Скорее всего, она устроилась на кожаном диванчике, на первом этаже, у приёмного покоя. Там они тоже часто встречались, потому что не всегда хотелось громко кричать о своих семейных делах или общаться жестами глухонемых.

Андрей очень удивился, когда, расстёгивая на ходу дублёнку и привычно улыбаясь сестричкам, вошёл в тесный коридорчик. Там, кроме Лены, были его мать и Женька. Сын сидел на коленях жены, плотно прижавшись к ней и обняв за шею. Пока его не заметили, Андрей решил понаблюдать за ними как бы со стороны.

Мария положила рядом с собой каракулевую шубу. Шапку из чернобурки она не снимала, и потому Андрей не увидел всегдашней изысканной причёски. Мать смотрела на Елену такими же огромными, зелёными, как у Андрея, глазами, и что-то быстро говорила. Как всегда, она была профессионально накрашена, одета в пушистый свитер и тёплые брюки. Девическая фигуры, высокие замшевые сапоги, гладкая кожа делали Марию совсем молодой.

Она казалась невесткой Елены – постаревшей, заплаканной, одутловатой. К тому же жена надела вельветовый мятый халат и даже наскоро не накрасилась. Тёплые чулки и шерстяные носки добавляли ей ещё лет десять. Свои пепельные волосы Елена, когда была здорова, носила распущенными. Сейчас же она небрежно скатала их на затылке и сколола «невидимками».

Евгений тут же свалил свой маленький тулупчик с торчащими из рукавов варежками на резинках, дублёную вышитую ушанку. Лена гладила худыми, длинными пальцами его светлые волосёнки, раздувала их дыханием. Ерошила ворс на ею же связанном к зиме лиловом костюмчике, любовно отряхивала капли от растаявшего снега с валенок. И Озирский вдруг, не узнавая себя, оцепенел, не в силах сделать и шага. Ему показалось, что Елена прощается с сыном…

– Мария Георгиевна! – Елена вытирала платком лицо и тяжело дышала. Она, видимо, устала держать на руках почти пятилетнего парня. – Я вас очень прошу ещё несколько дней с Женечкой побыть. Врачи обещали выписать, а теперь снова задерживают. Я уж так просила – ничего не слушают! Вы только за Женечкой хорошо смотрите, от себя не отпускайте. Мали что мафии приспичит? Я ещё «Спрута» насмотрелась – там у комиссара дочку украли. А что нашим-то помешает? Вы же знаете, чем Андрей занимается. А я вся в расстройствах! На четвёртом месяце была, когда Женьку бабушка его приятеля на пирожки позвала. Бабчины с нами в одном подъезде живут, только на третьем этаже. Он и пошёл, а мне ничего не сказал. Гулял-гулял – и пропал! Я чуть не выкинула, серьёзно… И Андрей!.. Он же собирался позавчера вечером быть, а не приехал. Вдруг его уже в живых нет?..

Елена горько заплакала. Тут захныкал и всегда склонный к слезам Женька.

Мария легонько встряхнула невестку за узкое плечо:

– Перестаньте сейчас же! Лена, не рыдайте при мальчишке! И так из него нюню вырастили. Что, собственно, случилось? Я не понимаю! Допустим, Анджей задержался на службе, два дня не мог приехать. Так он на то и офицер, а какой-то паршивый клерк, которые штаны с девяти до шести протирает. Вы своими слезами вредите и одному ребёнку, и другому. Как можно быть такой эгоисткой? Мне плод ваш жалко. Ведь все ваши эмоции на нём отражаются. Думаете, что мне, когда была беременная, не хотелось плакать? У меня не было для этого поводов и причин? Я страдала, но больше из-за того, что мой муж задерживался не на службе, а в ресторанах и в гостях у приятелей-бездельников. Или удирал жить к папе с мамой. А у меня самой мамы уже давно не было. Я с шестнадцати лет одна жила, вела всё хозяйство – и училась в школе. Вышла замуж, думала – будет нормальная семья. Вроде бы тогда всё в порядке было. И свёкор со свекровью – милые, интеллигентные люди. Дом – полная чаша, живи да радуйся. Так нет, развратили они своего сына! Считали, то он вообще ничего никому не должен. Они, мол, свили гнездо, и он до пенсии должен там сидеть, рот открывать. Оказывается, они надеялись, что я стану его нянькой! Сиротка, хоть и дочь генерала, должна весь воз на себе везти. А я не пожелала – и мы быстро расстались. Мой благоверный чего только не устраивал! Приезжал ночью пьяный, блевал на ковры. С температурой тридцать семь и два ложился в постель, стонал и боялся умереть. Да мне стыдно сыну про такого отца даже слово сказать! Я всё сделала для того, чтобы они не общались никогда. Но теперь эта зараза к Анджею уже не пристанет. Хоть бы старик был, а то – двадцать три года! И амбиций в то же время – как у лакея на запятках императорской кареты. Так что я с вами не согласна, Леночка. Ваш муж ведёт себя так, что за него не будет стыдно – ни вам, ни детям. Я уж постаралась, чтобы Анджей вырос мужчиной. Когда придёт, не смейте укорять его за служебное рвение, за пренебрежение опасностями. Что угодно прощу вам, но только не это! Анджей не вырос «золотым мальчиком», как его папаша, и хорошо!

– Ну как же… Я не могу так, Мария Георгиевна! – Лена судорожно усмехнулась, потом всё-таки всхлипнула, облизала губы. – Обидно выходить его после жуткой травмы, стать его женой, матерью его детей. А потом в одну секунду потерять! Мария Георгиевна, вы же рожали его, растили. Не может быть, что у вас совсем нет материнского инстинкта. Неужели вам не хочется. Чтобы сын жил лучше, богаче, дольше? В тепле и уюте, по возможности, без потрясений…

– Это как? Чтобы на него мухи не садились, и комары его не кусали? – Мария коротко и едко рассмеялась. – Я же вам только что говорила о таком мальчишке – его отце! Да, не хочу. На такую мразь, как вы обрисовали, ни мне, ни вам, ни детям надеяться будет нельзя. Евгений, прекрати хныкать! Ну, весь в дедушку пошёл, хоть и не встречался с ним никогда. Сорную траву трудно сразу с корнем вырвать. Надо долгие годы трудиться над этим. Без потрясений жизни не бывает. И человек должен быть к ним готов.

Женька, уткнувшись в материнское плечо, одним глазом смотрел на бабушку. Лена крепко прижала его к себе.

– У меня точно псих родится. – Она осторожно ссадила Женьку на диван, прижала круглый живот ладонью. – Вся беременность в слезах, на нервах. То и дело выясняем отношения. Андрею на меня-то наплевать, но вас он обожает. Да, вы сильная, мудрая женщина! Но всё же женщина, и потому должны меня понять. Не для того я в таких муках дала жизнь Женечке, а потом дам этой девахе, чтобы их убили. Не для того! Что хотите, говорите…

– Деваха? Значит, проверились? Поздравляю! – Мария светло улыбнулась. – Когда рожать будете, определили?

– Около двадцать пятого марта. Да, будет девочка. Развитие, вроде, пока нормальное.

– Как собираетесь назвать?

– Андрей хочет Ольгой. У него знакомая погибла – инспектор по делам несовершеннолетних. Лёлю Лисицыну подопечный ножом пырнул. Они с Андреем дружили очень. По мне лучше Ксюшей, но это уж как он решит.

Озирский заслушался и не заметил, как минуло уже полчаса. Спохватившись, он вышел из укрытия.

– Привет честной компании! – Озирский сел рядом с сыном, поднял к себе на колени и пальцами вытер ему нос. – Да хватит тебе реветь, мазурик! Доброе утро, мама. – Они коснулись друг друга щеками. – Что, Алёна, пять слёзы? Извини, что позавчера не смог выбраться. Зато сегодня, видишь, прямо с утра! Как чувствуешь-то себя?

– Да ничего, терпимо. Нет, правда, совсем неплохо! Вот прошусь, чтобы выписали. Меня хотели ещё недельку подержать, но Женечка…

– Да ничего с твоим Женечкой не случится! – Андрей щёлкнул сына по носу. – Лечись сама, сколько надо. Лишний раз его не вылижешь – здоровее будет.

– Ой, Андрюшка! – крикнула Лена, бледнея ещё больше и хватая мужа за руки. Озирский забылся и допустил, чтобы жена увидела кровавые корки на пальцах рук. Потом Лена добралась и до синяков – на шее, на плече. – Ну вот, я же говорила! Господи… – Елена стала целовать руки мужа, закапывая их слезами. – Я чувствовала… Позавчера вечером, да? У меня поднялось давление, потемнело в глазах. Хорошо, что в это время сидела на кровати… Андрей, не рискуй, умоляю! У тебя ребёнок. Ну, как ты можешь?..

– Папа, кто тебя? – испуганно спросил Женька, дотрагиваясь пальчиком до синяка.

Андрей поймал взгляд матери – Мария смотрела на невестку с брезгливостью. И вспомнил, что не так давно мать в очередной раз посетовала на то, что обе его жены оказались русскими. Она с невестками не сходится менталитетом, и вообще их не понимает.

Одна прыгнула в штаны, а в горе бросила, сбежала. Другая, хоть и выходила, но на себе женила по залёту. Теперь требует, чтобы взрослый уже человек ломал свой характер. Лене хочется видеть Анджея привязанным к своей юбке, а ведь именно это Мария ненавидела в бывшем муже Германе.

Она хотела, чтобы сын всё-таки съездил к общим родственникам в Польшу и присмотрел бы там себе нормальную половину. С его данными вполне можно составить пару и француженке, и итальянке, и испанке – любой католичке, включая и гражданок США. И ей, и сыну так будет лучше…

Андрей прочитал всё это в глазах матери и решил перевести разговор на другую тему. Если Марии вполне можно было рассказать про случай в крематории, то Лена тут же грохнулась бы в обморок. Женька начал что-то рассказывать Елене про новогодний утренник, куда недавно ходил с бабушкой. Мария же крепко взяла сына под руку, положила голову ему на плечо.

В это время за углом закашлял прокравшийся с улицы Калинин. Увидев не только Лену, но и Марию, он неумело поцеловал дамам руки и опять хмыкнул.

– Извините, что отрываю… работа такая. Андрей, там по твоему делу, срочно. Рация. Зайди в кабину, пожалуйста. Ещё раз простите…

Аркадию было мучительно стыдно, потому что пришлось разлучить друга с семьёй.

– Сейчас иду! Ленка, не плачь, ничего страшного. Ну, пришлось силу применить. Никто не говорил, что будет легко. Ты за пять лет не привыкла моим дракам? В общем, так – я вам показался. Жив, здоров, целую. Мне надо ехать – дело очень важное. Женька, да будь же, в конце концов, мужиком! Не заставляй больную мать убегать из клиники. Ты же прекрасно живёшь на Литейном, всё у тебя есть… Алён, может, тебе что-то привезти? Скажи. Мы с Аркадием на «рафике», попробуем купить…

– Ничего не надо. – Елена прижалась к Андрею, целуя его, при сыне и свекрови, прямо в губы. Озирскому показалось, что ребёнок лягнул его ножкой по свежим ушибам. – Мам, у тебя нет проблем?

– Нет. Я не хочу тебе надоедать. Вечером будешь дома?

– Не знаю, не могу обещать. Наверное, нет. Лучше я завтра утром тебе позвоню. Ты не на уроках?

– Нет, уроки у меня после пяти. Сейчас мне даже гимнастику делать некогда. Но ты не бери в голову – это мои заботы. Иди, и счастливо тебе…

Андрей к микроавтобусу и думал, что Ленка к месту оказалось в больнице. Не хватало ещё при ней раздеться и тем самым вызвать преждевременные роды! Но ведь она выйдет через неделю, и к тому времени вряд ли всё заживёт…

Он влез в «рафик» и взял рацию.

– Слушаю!

– Андрей, ты? – раздался простуженный голос. Рядом кашлял ещё один человек. – Это Глазов с Рыбацкого. Помнишь такого? Сорок пятое отделение. У нас здесь…

– А-а, Сергей Дмитриевич, привет тебе! – Озирский мигнул Калинину, и тот влез за руль. – Что случилось?

– Да на Тепловозной, неподалёку от кладбища Жертв Девятого января, обнаружился интересный труп. Нам позвонил ваш Петренко – лично со мной разговаривал. И приказал – если что случится, сразу же сообщать тебе.

– Что ещё за труп? – Андрей подумал, что это, наверное, Ременюк. Впрочем, возможны и другие варианты.

– На стене трансформаторной будки висит. У нас там так улица идёт – от Обухова вдоль «железки». Чуть-чуть до Мурзинки не доезжая… Ты где сейчас?

– На Малой Балканской, близко. Всё, еду к вам. Кто занимается?

– Не знаю, кто от прокуратуры. А от нас – Славка Вавилов и ещё двое. Знаешь, что? Наверное, Каштальянов займётся. Он в Невской прокуратуре по особо важным делам. Припоминаешь?

– Да, конечно, помню. Сейчас буду. – Озирский отключил связь и покосился на Калинина. – Давай по Балканской, Софийской и Грузовому на Тепловозную. Мужик там, на будке повесился…

* * *

Когда «рафик», на какое-то время обогнав идущий рядом товарняк, подрулил к трансформаторной будке, тело ещё висело на вбитом в её стену массивном крюке. Фигура мужчины была словно сделала из папье-маше, а потому не производила особо тягостного впечатления. Человек висел так высоко, что мысль о самоубийстве исчезла сразу же. Самостоятельно пожилой грузный дядька никак не мог туда залезть. Между делом Андрей пожалел, что это – не Ременюк.

Кругом суетилось человек пятнадцать, и каждый был занят своим делом. Голубой от стужи снег громко скрипел и визжал под их ногами. В стороне Сортировочной и Фарфоровского поста дымили в розовато сизое небо трубы котельных. Когда Калинин остановил машину. Андрей внимательно разглядел тело. Повешенный производил впечатление личности неблагополучной; по крайней мере, сильно пьющей. Физиономия его была, как положено, синяя, а с губы свисала замёрзшая в сосульку слюна. Андрей, привыкший ещё и не таким дубарям, не испугался, а, наоборот, хмыкнул.

– «Стоит высокая стена, стоит кирпичная стена, обыкновенная стена…» – то ли пропел, то ли продекламировал он.

Аркадий притих – он не мог в такой момент ёрничать. Андрей выпрыгнул на притоптанный снег, который ярко блестел под солнцем. Из-под сугробов торчали голые прутья кустов.

– «А в стену вбит железный крюк, а на крюке висит мужик…» Видишь, Аркаш, даже песня есть про это дело. О, привет, Константин!

К ним быстро подошёл высокий худой брюнет в очках, с усиками и бородкой. Фотограф уже закончил снимать и прятал аппаратуру в чехол. Эксперты, приставив к стене будки лестницы, пытались разыскать место, где могли остаться пальцевые отпечатки. Впрочем, Каштальянов считал это занятие бессмысленным – на таком собачьем морозе убийцы должны были быть в перчатках.

– Кто обнаружил? – Андрей курил, заходя с разных сторон. Задрав голову, он внимательно рассматривал тёмное, хмурое лицо повешенного.

– Гражданка Балахонцева с переулка Слепушкина. Гуляла тут утром с собакой. Её шестьдесят, так «скорую» вызывать пришлось. Но в больницу не взяли, только укол сделали. Сейчас приходит в себя в сорок пятом отделении. А мы вот здесь мёрзнем…

– Кто его так вздёрнул, интересно? Личность погибшего установлена?

– Пока нет. Сейчас в карманах поищем. – Каштальянов рассеянно наблюдал за тем, как тело снимают с будки. Да чего там, всё ясно. Долг не отдал, бутылку не поделили, козлом кого-то назвал… Для них ведь жизнь – копейка. Тебе ли не знать? Пойдём, вроде, документы имеются…

Сыщицкая интуиция Костю не подвела. Во внутреннем кармане грязного, когда-то тёмно-синего пальто с каракулевым воротником обнаружили пропуск на имя Зауличева Николая Фомича. По нему же в считанные минуты установили предприятие, где покойный работал. Пока санитары укладывали труп на носилки, чтобы везти в морг, а Каштальянов куда-то названивал из машины, Андрей совсем заледенел. Пронзительный ветер, который часто бывает зимой в поле, свистел со всех направлений.

Озирский растёр лицо перчатками и заглянул в кабину:

– Ну что, Константин, очередная банальщина? Тогда спасибо за информацию, и я поехал.

Каштальянов подобрал свой дублёный балахон до пят и наморщил лоб.

– Он – кладовщик, забулдыга. Никто особенно на заводе не удивился. К нему даже в рабочее время какие-то сомнительные личности заходили. Все знали – Колька Зауличев плохо кончит. А что, тебе это интересно?

– Кладовщик? – Андрей вздрогнул.

Каштальянов назвал предприятие, и Озирский словно врос в снег. Как раз оттуда официально направлялась в Финляндию соляная кислота. Значит, Зауличев имел отношение к операции «Нильс Бор». Заразы, обгадили имя великого человека…

– Премного благодарен за информацию!

Озирский решил пока Каштальянову ничего не рассказывать. Тот вцепится, как клещ, и не отпустит, пока не выудит всё подчистую. А Андрею нужно срочно ехать в Управление. Предсказание Петренко начало сбываться, и возникла необходимость обеспечить безопасность других людей, причастных к неудачной транспортировке золота.

Кроме того, Озирский не терял надежду разыскать Обера. До половины шестого вечера оставалось ещё достаточно много времени. Пока Каштальянов беседовал с членами своей группы. Андрей от греха подальше прыгнул в «рафик». Калинин газанул.

– В Управление, и поскорее! Это уже все границы переходит…

Калинин включил в салоне печку. Пока ехали по Невскому району к центру, стало сыро и душно. Двое курящих мужиков в тяжёлых зимних одеждах сами себе создавали массу неудобств. Андрей крепко задумался о том, что же теперь делать, и по сторонам не смотрел. Аркадий же обратил внимание на «Волгу», припаркованную у поребрика на углу Глиняной улицы и Глухоозерского шоссе.

– Андрей, это не наши, случайно? – Он забылся и пихнул друга локтём в бок.

Озирский протёр ладонью ветровое стекло, подышал на разбитые пальцы.

– Стой! Чёрт, Аркашка, куда тебя несёт?..

– Андрей, ну здесь же лёд! Сейчас встанем…

Озирский пулей вылетел из «рафика» и еле успел ударить кулаком по дверце. Сидящий за рулём Гагик Гамбарян уже собрался тронуть «Волгу» с места. Двигатель работал, и легковушка буквально плавала в вонючем дыму.

Рядом с Гамбаряном сидел Сашка Минц. Но, если бы Андрей не свистнул своим особенным, пиратским образом, он вряд ли поднял бы глаза. Сейчас же капитан влез на заднее сидение и увидел, что Сашка страшно расстроен и утомлён. Всегда голубые белки его жарких восточных глаз стали розовыми, как у кролика. Андрей отметил, что ещё не видел Минца в такой дублёнке, но слышал о ней давно. Сашка прошлой весной купил её у какого-то морячка.

– Привет честной компании! – Андрей пожал обоим руки. – Сашок, Гагик, что вы здесь болтаетесь? Горбовский отправил? По делу о золоте?

– А-а, привет! – грустно отозвался Гамбарян и поёжился в совершенно не подходящем для такой погоды сером демисезонном пальто.

Минц обеими руками схватил Андрея за запястья.

– Ты сам-то откуда? Вот уж не ожидали…

– Мы с Аркадием с Тепловозной улицы едем. Слыхал про такую? Я, например, никогда. Это в Рыбацком. А перед этим был в аэропорту – ты же знаешь…

– Да, конечно, знаю. А что там, на Тепловозной?

– Дядьку повесили. – Андрей решил пока придержать информацию. – А у вас как дела?

Несмотря на свою железобетонную выдержку, Сашок выглядел сейчас сломленным, обессиленным.

– На Глиняной живёт жена, вернее, уже вдова начальника поезда, Семёнова Конрада Денисовича. Того самого, в чьём составе везли бутылки…

Андрей даже приоткрыл рот и похолодел от ужаса перед всемогущей машиной уничтожения. Тонкое лицо его с изящно выступающими скулами вытянулось.

– Он что, умер?

– Петренко оказался прав, нужно отдать справедливость. – Минц смотрел на спидометр, хотя стрелка стояла на нуле. – Полтора часа назад, в больнице номер семнадцать на проспекте Солидарности, Семёнов отошёл в мир иной, оставив жену с тремя детьми. Мы оттуда вернулись на Глиняную – конец не близкий, больница на правом берегу. И сообщили трагическую весть Зинаиде Вилоровне. После этого пришлось её ещё и допрашивать. А это так страшно – хуже всего, ты знаешь. – Саша тяжело вздохнул. – Я будто бы неделю кирпичи грузил. Семёнова, к сожалению, не то, что допросить – увидеть не сумели. Зинаида Вилоровна нам только сейчас рассказала, что муж был вчера очень расстроен. Как я понимаю, именно из-за того, что в составе обнаружили контрабанду. А сегодня, рано утром, к нему явился дружок с бутылкой портвейна. Зина клянётся, что видела его впервые. Имени не знает, но муж обрадовался гостю, провёл на кухню. Там они много курили, пили этот портвейн. Вернее, пил Семёнов, а дружок его угощал. – Минц приподнял над сидением свой «дипломат». – Бутылку я изъял, на донышке там остатки портвейна. Надо отдать в лабораторию.

– Значит, отравили?

– Видно, так. Тип этот ушёл, а Семёнов пришёл хмельной в комнату. Лёг в постель и будто бы заснул. Зина занималась с детьми – двое младших как раз болеют. И вдруг муж вскочил – зрачки расширены, весь в холодном поту. Кричит, что перед глазами темно, что он ослеп. Его вырвало прямо на пол, потом ещё раз и ещё. Дальше Семёнов рухнул на ковёр и потерял сознание. Зина немедленно вызвала «скорую». Когда мы к ней приехали в десять утра, она сказала – муж в больнице, в городской семнадцатой. Мы с Гагиком рванули туда и узнали, что Семёнов скончался в приёмном покое. Таким образом, остался единственный человек, который в курсе дела. Нам сказали, что он сегодня утром должен быть дома. Кстати, живёт там, откуда ты едешь – на улице Грибакиных…

Минц провёл рукой по глазам. Гамбарян сидел неподвижно, только жадно курил и хмурил брови. Озирский тиснул зубы – он уже понимал, о ком идёт речь.

– Зауличев его фамилия, Николай Фомич. Тридцать пятого года рождения…

Андрей медленно взял Минца за крючок дублёнки, заглянул ему в глаза.

– Сашок… – Он даже не знал, что говорить бывает так трудно. – Сашок, ты понимаешь, что произошло… Это ведь его и удавили. А потом вздёрнули на крюк, вбитый в стену трансформаторной будки. Действительно, мы вместе со следователем нашли пропуск в кармане его пальто. Зауличев – кладовщик с того завода, откуда шла «солянка». Сейчас можешь созвониться с Каштальяновым – он ведёт дело от Невской прокуратуры. Труп Зауличева при мне увезли в морг. Костя знает, в какой именно.

– Неужели? – тихо спросил Саша и прикрыл глаза. Его голубые от щетины губы нервно дёрнулись. Потом Андрей заметил бьющуюся жилку под Сашкиным правым глазом.

Гагик, как всегда, среагировал бурно:

– Погоди! Как повесили? Серьёзно?

– Вполне серьёзно, к сожалению. Вам остаётся съездить и узнать подробности. – Озирский повёл углом рта. – Надо было думать и слушать Геннадия сразу же. Действительно, больно нам жирно – чтобы Уссер позволил своих подельников допросить! Разговаривать тебе, Сашок, выходит, не с кем. Надо придумывать что-то другое.

Саша уже оправился от потрясения. Он заговорил снова – как показалось Андрею, чересчур сухо и официально.

– А где сейчас Каштальянов может быть?

– Сказал, что поедет в РУВД, на улицу Крупской.

– Гагик, поезжай туда, найди Каштальянова и побеседуй с ним. Объясни ему, в чём дело. Может быть, и ты чем-то следователю поможешь. А я. как бы это ни было печально, должен встретиться с Веталем.

– Всё-таки, может быть, ты откажешься от этой дурацкой затеи? Митьку Веталь тебе вовек не простит. Это – единственный перспективный мужик в их семье, родная кровь. Веталь хоть и не южанин, но с этим очень считается. Кроме того, у тебя и с другими урками старые счёты. Там не только Митьку тебе припомнят, но и многих других. Ты сам говорил, что в «Крестах» про тебя много на стенах писали – клялись рассчитаться.

– Андрей, другого выхода нет! Нет, понимаешь?

– Да есть же! Послушайся Геннадия хоть раз в жизни! Не желаешь ему уступать – уступи мне. Я ещё раз попробую найти одного человека. Положение ещё можно исправить. Который час? – Андрей с трудом завернул рукав дублёнки. – Пять минут третьего. Ещё вагон времени, не психуй!

– Какой вагон, Андрей? Его практически не остаётся! – Сашка говорил ещё более страстно и убеждённо, чем всегда. – И ничего уже не исправишь, раз пошла серия убийств. Скажу тебе прямо – я уже один раз связывался с человеком Веталя. Они требуют явки кого-нибудь из нашего отдела. Достаточно высокого уровня – чтобы вести переговоры. Может быть, мне повезёт, и удастся отодвинуть этот кошмар. Хоть в заложниках останусь, только пусть добавят время…

– Ты считаешь, что у тебя получится нормально поговорить с Веталем? Это после суда-то над Митькой, где ты ему «червонец» требовал? Я что-то сильно сомневаюсь…

– Я потом жалел, что не потребовал расстрела! Тот парень остался в живых. Следовательно, я не мог просить «вышку». А так бы… Я тебе не рассказывал про этого человека, конкурента Стеличека на эстраде. Грант Гугель-Авин сейчас передвигается только в коляске. Митькины дружки позвоночник ему сломали. Уже отсыхает рука и начинает неметь левая половина туловища…

– Да лучше бы подохнуть сразу! – заметил уставший от безделья Гамбарян.

– Согласен, – грустно сказал Минц. – Так вот, я не хочу больше терять время. Веталь взбесится и может даже первоначальный срок не выдержать. А так сорвёт на мне зло и согласится ещё подождать. Я буду просить минимум четыре часа добавить. Так что, Андрей, пожелай мне удачи.

Озирский схватил Минца за плечи, встряхнул его и заглянул в лицо. Губы капитана дрожали, и зрачки пульсировали – в крематории этого так и не смогли добиться.

– Делай, как знаешь. Не мне учить других благоразумию. Мы с Аркадием сейчас на Литейный поедем, можем тебя прихватить. А Гагик пусть к Каштальянову едет. Только я бы на твоём месте один к Веталю не шёл. Возьми кого-нибудь ещё для страховки…

Андрею резал глаза прозрачный январский день. Во рту появился солёный привкус – только уже не крови, а слёз. Они с Сашей вышли из «Волги» и направились к «рафику», а Гагик, кивнул обоим на прощание, рванул в Невскую прокуратуру.

Ледяной ветер обжёг их лица, но всё-таки оба некоторое время смотрели в сторону Навалочной, куда уехала «Волга». Сунув малиновые от мороза кулаки в карманы замшевой дублёнки, прищурив слезящиеся глаза, Андрей жалел, что не смог отговорить Сашку от рокового шага. Надо было умолчать по Зауличева, пусть бы ехал к нему домой. Глядишь, и упустил бы время, не потащился сегодня к Веталю. А там и Обер нашёлся бы – не навеки же он пропал…

Перед его глазами вставала зелёная стена в «Крестах», где гвоздём была выцарапана клятва отрубить голову «прокурору, суке, куму». Ниже подпись – Инопланетянин. Такой был сценический псевдоним у племянника Холодаева. Ниже Стеличек добавил: «5 лет общего. Не забуду мать родную, дядю и Усвятцева!» Андрею очень не хотелось верить в серьёзность намерений девятнадцатилетнего Дмитрия. Но он знал, что все Холодаевы, потомки царского генерала, клятв своих никогда не нарушали…