У Филиппа закружилась голова от унылого однообразия совхозных полей. Они простирались до горизонта по обеим сторонам дороги. Чуть погодя вдалеке показался перелесок, и сухой ветер принёс запах ручьёвских свинарников.

Из-под неглубокого снега, крепко схваченного морозом, торчала почерневшая свекольная ботва. Потом грядки кончились, и за ветровым стеклом поплыл замусоренный пустырь со странной, сероватой, с еле уловимым блеском, землёй. Филипп Готтхильф понял, что это – не до конца перемолотый человеческий прах, свозимый сюда из крематория.

Впереди, изрыгая из выхлопной трубы чёрный смог, тащился «Икарус» с надписью «Техобслуживание». Филипп пристроил свою «Волгу» за ним, с раздражением представляя, на что сейчас будет похожа белоснежная красавица. Не надо было мыть её перед поездкой – плохая примета. Но кто ж знал, что до крематория нельзя добраться по-человечески? Нашёл Валерка Кисляков местечко, нечего сказать! Впрочем, у него тоже выхода не было. Этот день оказался рабочим, а время поджимало.

Положив застывшие руки на руль, обтянутый желтоватым синтетическим мехом, Филипп пытался немного успокоиться и поразмыслить здраво. Вообще-то, в крематории не так уж худо встречаться. Для него безопаснее, меньше подозрений – мало ли кто завернёт на Шафировский проспект? За всеми не уследят…

Проклятая квадратная труба импульсами выпускала дым, казавшийся светлым на фоне чёрного звёздного неба. Филипп, у которого уже в сотый раз за день резко испортилось настроение, решил перекурить. Управляя одной рукой, другой он поспешно вытащил пачку «Винстона», зажигалку. Он был не просто заядлым курильщиком – страсть к никотину перешла у него в наркоманию. И сейчас начинали трястись руки, по позвоночнику пробегал озноб, как при ломках. Последнюю сигарету он выкурил двадцать минут назад – такой перерыв «подсевший» организм выносить уже не мог.

Но мука закончилась, и Филипп торопливо запыхтел сигаретой. Вскоре он более-менее пришёл в норму, завёл «Волгу» на парковку, поправил под дублёнкой ремень замшевой кобуры. А потом расслабился, прикрыв глаза, будто заснул. Но на самом деле Филипп не спал – он вспоминал. Вспоминал всё то, что вскоре могло ему пригодиться…

С Валерой Кисляковым Готтхильф познакомился летом уже ушедшего, восемьдесят девятого года. Обстоятельства их встречи были, мягко говоря, необычными; во всяком случае, для нормальных людей. Филипп вызвал Валерия для того, чтобы он скрытно забрал из квартиры на Московском проспекте свежий труп и кремировал его по-быстрому, пока не рассвело. Готтхильф был не первым и не последним – так часто поступали серьёзные люди, желающие «подтереть за собой».

Тогда Филипп выстрелил в затылок своему шофёру Владимиру Каневскому, пожалев его дурость и молодость. Хотя, конечно, парень заслуживал куда более страшной смерти – ведь он оказался ментовским агентом, и лишь по счастливой случайности не успел передать первое донесение.

Они с Веталем Холодаевым ехали на «БМВ» Филиппа в загородный дом «оружейного короля». Чтобы не терять времени даром, вполголоса обсуждали план переправки за кордон платины в слитках – подошло время расплачиваться за товар. Филипп хотел заменить вооружение себе и тем людям, что время от времени помогали ему, когда нельзя было справиться в одиночку.

Кроме «стволов», Веталь занимался ещё и средствами связи, и Готтхильф решил заказать ему несколько новейших моделей радиотелефонов и раций. Тогда они ещё не работали вместе, но услуги по мелочи друг другу оказывали. В частности, Филипп консультировал своих добрых знакомых по химии, фармакологии и медицине.

Уши водители были наглухо закрыты наушниками плейера, как это полагалось по инструкции. Филипп щедро платил парню. В двадцать три года тот имел по пять тысяч в месяц – для восемьдесят девятого года это была баснословная сумма. И потому ни самому хозяину, ни Веталю Холодаеву не могло присниться, что Каневский шестерит* Бладу. Тот просто физически не мог заплатить ему больше, чем Готтхильф, и потому с этой стороны удара не ждали.

Случилось так, что в лесочке, почти у самой дачи, спустила камера. Каневский прямо в наушниках вылез, чтобы её подкачать. Когда присоединял насос, неловко повернулся, и из-под куртки выпал работающий диктофон. Филипп сделал вид, что ничего не заметил – очень уж не хотелось выглядеть лохом* перед Веталем. Но по приезде на Московский проспект он приказал Каневскому добровольно сдать диктофон, иначе «быки» отберут игрушку силой, ненароком переломав ему кости…

Готтхильф и полгода спустя, сидя в машине неподалёку от крематория, вспоминал, как Каневский вздрогнул, будто от удара. Его остренькое личико с большими голубыми глазами сразу заострилось, как у мертвеца. Зная характер хозяина, Каневский решил не искушать судьбу. Он уже не мог остаться в живых, и думал только о том, как заработать лёгкую смерть.

Филипп, развалившись в кресле и закурив «Кент», открутил назад плёнку, включил воспроизведение и с интересом прослушал весь их разговор с Веталем от начала до конца.

Потом похвалил:

– Молодец! На то и техника японская… Диктофон твой?

Каневский облизнул губы. Он стоял перед Филиппом навытяжку, и его редкие усики мелко дрожали.

– Н-нет.

– Кому литеришь*? – спокойно, даже дружелюбно спросил Филипп. – Отвечай сразу, облегчишь участь.

– Б-бладу. – Каневский и не думал запираться, понимая, что в противном случае его станут пытать.

– Интересно… Я тебя при найме проверял. Знал, что ты не из ментовки. – Филипп стряхнул пепел, с интересом глядя на Каневского. По серому лицу водителя ручьями тёк пот. – Ты был ко мне заслан?

– Нет! Это случилось позже, шеф. – Каневский молил Бога лишь об одном – чтобы его убили сразу, из пистолета. Ответы отскакивали от его зубов, как горох от стены.

– Володя, – мягко, по-отечески обратился Готтхильф к ментовскому агенту, – ты что, проигрался ему? Был должен, и он потребовал в уплату пасти меня? Скажи, не бойся. Это пойдёт в смягчающие обстоятельства. Но я, конечно же, всё проверю. Ну?

– Нет, долгов у меня перед Бладом не было. – Каневский, одеревенев внутри, успокоился и перестал заикаться.

– Садись. – Готтхильф указал на кресло.

Володя подчинился, так же равнодушно глядя в окно поверх головы шефа.

– Сколько он тебе положил? – Филипп глубоко затянулся дымом уже третьей сигареты. Он пока ещё ничего не понимал. – Это первый вопрос. И второе – тебе было мало того, что я давал?

– Он мне не платил ни копейки, – ровно, как автомат, отозвался Каневский, взглядом прощаясь со своей последней белой ночью.

– У него был на тебя компромат? – Готтхильф сверкнул глазами цвета яркой молнии из-под золотистых бровей. – Он взял шантажом? А, Володя?

– Нет, компромата не было.

– Где вы познакомились?

Филипп наконец-то получил возможность допросить завербованного Озирским человека и узнать, по каким методикам тот работает. Володька был отлично устроен, а теперь ему придётся умереть. Он знал об этом, когда соглашался работать на ментовку. На что же надеялся? На «авось»? Очень уж легкомысленно – ведь риск так велик…

– Познакомились в сауне.

– Давно?

– Месяц назад.

– Литеришь давно?

– Тот же месяц.

– Ого! Значит, прямо сразу начал? Даже не раздумывал?

– Раздумывал. Полчаса.

– Он знал, что ты – мой водитель?

– Похоже, что знал. Но быть чьим-то водителем – само по себе не криминал. Шантажа не было, клянусь. – Каневский окончательно поставил на себе крест и обрёл душевную твёрдость.

– Ты что, шизоид, Володя? – Филипп потушил окурок в серебряной пепельнице-лилии. – В картинки не продулся, компромата он на тебя не имел, не шантажировал, не платил… Тогда в чём дело?

– Он обаял меня, шеф. – Володя смотрел прямо в глаза Филиппу.

Тот наморщил лоб:

– Не понял…

– Я не так выразился. Не подумайте плохо…

– Про Блада такое подумать сложно – с его-то бабами. Да и ты не промах. Продолжай.

– Понимаете, шеф, Блад – авторитет от рождения. Дело даже не в том, что он каратист, что внешне очень красивый, что характером крут. В нём есть что-то такое… Я не смог сопротивляться.

– Он тебе просто приказал? И ты исполнил?

– Он не приказывал. Просто предложил, и я согласился. Он – кумир, понимаете?

– Твой? – криво усмехнулся Готтхильф.

– Вообще. Блад имеет в душе искру Божью…

– Красиво звонишь, Володя. – Филипп устал и решил кончать разбирательство. – Скажи сразу – других среди моих людей он не вербовал?

– Клянусь – не знаю! – Каневский говорил правду, и Филипп ему поверил. – Он же не будет вербовать их при мне. И при трёпе таким никто не поделится. Агенты не должны знать друг друга. Один попадётся – всех потянет…

– Получается, что ты попался первым. И как тебя угораздило?..

Филипп встал, снял пиджак, вынул из наплечной кобуры пистолет. Володя всё понял, и радость зажгла его глаза уже неземным светом. Значит, застрелит! Заслужил. Обер не заставит мучиться, если не захочет – стреляет он классно.

– Андрей давал мне гарантии безопасности. Обещал ни при каких условиях меня не сдавать…

– Вот! А ты сразу во всём признался. – Филипп любовно вытер браунинг кусочком замши. – Ты верующий?

– Да… Я крещён.

– Даю пять минут на молитву. По истечении времени ты встанешь, отойдёшь к стене и повернёшься ко мне затылком. – Филипп не спеша навинчивал на ствол глушитель. – В качестве ментовского агента я оставить тебя жить не могу. Но служил ты мне до последнего времени хорошо, претензий к тебе я не имею. Смерть твоя будет лёгкой – обещаю.

Каневский проглотил слюну и вытер набежавшие на глаза слёзы:

– Благодарю вас, шеф…

Через семь минут всё было кончено. Пуля вошла Каневскому в затылок и выпала из внутреннего угла левого глаза. Смерть получилась мгновенная, и крови почти не было – лишь окрасилась розовым застывающая на щеке слеза…

… Филипп вздрогнул, очнулся. Кисляков просил приехать в половине шестого, а сейчас пять пятнадцать. Надо спешить, потому что в машину позвонил Сеня Уссер-Ювелир и заявил, что в крематории возникли неожиданные осложнения. А Семён Ильич ждёт важного звонка из Нью-Йорка и очень просит Обера разобраться в запутанной ситуации вместо него.

Поскольку Филипп скооперировался с Уссером и Холодаевым для проведения операции «Нильс Бор», они должны были постоянно находиться на связи и по мере возможности помогать друг другу. Операция имела целью переправку двадцати килограммов золота девяносто восьмой пробы через финскую границу, в распоряжение Ады Холодаевой. Сразу же после получения стопроцентной предоплаты поставщики обязались через Аврору Гандара дель Рио и ту же самую Аду направить Веталю партию «томпсонов» с боеприпасами и прочего разнообразного вооружения. Прейскурант передали Веталю по родственным каналам.

Семён, который раньше заведовал ювелирным магазином в Киеве, в конце концов, попался. Он сел на семь лет, полностью отбыл срок в Красноярском крае, но с «золотыми делишками» так и не завязал. Два года назад он в четвёртый раз переменил фамилию, став из Вица Уссером; заключил брак с крупной мошенницей, давно уже эмигрировавшей в США. Ривочка-то и собиралась звонить мужу по каким-то их личным делам.

Филипп же, как непосредственный участник операции и автор её кодового названия, должен был сегодня в последний раз встретиться с Валерой Кисляковым. И получить от него подтверждение того, что всё готово, путь свободен, и риска нет.

Уссер и Холодаев вообще-то не любили с кем-то делить свои барыши, и третьего всегда считали лишним. Но на сей раз у них не осталось выхода. Люди Веталя выяснили, что все способы, которыми до сих пор пользовались «гонцы», таможенниками учтены. Основные исполнители головокружительных вывозов и одновременно любовницы Холодаева – Дездемона Кикина и Власта Сорец – подтвердили, что пытаться проскочить на «авось» глупо. Нужен новый, оригинальный способ, ещё не занесённый в кондуиты «тамги».

Смирившись с этим, Веталь принял решение обратиться к Филиппу Адольфовичу Готтхильфу, бывшему казахстанскому бандиту, более того, киллеру своей группировки. Сейчас бывший отморозок заведовал химической лабораторией в НИИ. Он абсолютно честно защитил кандидатскую диссертацию и сейчас писал докторскую. Несмотря на то, что Готтхильф пользовался репутацией циничного и равнодушного убийцы, алхимика и отравителя, Холодаев убедил Уссера пригласить его к сотрудничеству.

По слухам, Дездемона была категорически против дружбы Веталя с Филиппом. Она утверждала, что проклятый немец, в конце концов, угробит и Холодаева, и Уссера, и ещё кучу их приятелей. Веталь же считал, что без Готтхильфа огромную партию золота из страны не вывезти. А, значит, они проворонят отменный товар. К тому же Холодаев с Готтхильфом были почти что земляки, и это их сблизило. Филипп родился в сорок девятом году, в Лисаковске, что в Кустанайской области Казахстана. Его родителей, Адольфа Готтхильфа и Ирму Штольц, выслали туда соответственно из Ленинграда и Саратова.

Виталий же увидел свет двадцатью одним годом раньше, в Караганде, тогда ещё не имевшей даже статуса города. Он тоже был сыном репрессированных ссыльных – дочери генерала царской армии Олимпиады Комаровской и сына владельца алмазных рудников Константина Холодаева. Оба деда Веталя были расстреляны красными.

В тридцать восьмом году Константина Прохоровича арестовали, выпустили на фронт штрафником, и он погиб под Курском. Всего у Холодаевых было четверо детей, но в живых осталось трое. Брат Викентий умер семилетним от скарлатины – это случилось в сорок втором году. Бывшей красавице, дивной музыкантше Липочке Комаровской пришлось работать продавщицей в сельмаге. За лишнюю пайку она жила с шофёрами, охранниками из окрестных лагерей и прочими мужиками, занимающими хлебные должности.

И всё-таки она дотянула до шестидесяти лет. Умерла лишь после того, как дети вышли в люди. Виталий к тому времени был уже подполковником, служил в ракетных войсках тактического назначения. Аврора окончила университет, стала переводчицей. Она вышла замуж за мексиканца и уехала с ним в Чьяпас, на границу с Гватемалой. Потом супруги перебрались к штатовской границе, в Монтеррей. Младшенькая, Нина, вскружила голову пражскому студенту Яну Стеличеку и отбыла с ним в Чехословакию. Оттуда она вернулась после событий шестьдесят восьмого с трёхлетним сыном Дмитрием и ещё успела застать мать в живых.

Виталий отличился на Даманском, дослужился до полковника. Но за три года до достижения заветного срока 25-летней выслуги был уволен из Вооружённых Сил за бунтарский характер и. как следствие, конфликты с вышестоящими чинами. Пенсию ему не начислили, оставили с семьёй без средств к существованию. Его жена Вилена, впав в депрессию, наглоталась снотворного, и спасти её не смогли.

Супруга ни дня не работала, кочевала за мужем по гарнизонам в надежде на спокойную достойную жизнь после возвращения на её родину в Ленинград. Их дочь Ада, которой в ту пору было чуть больше двадцати, с горя сама едва не повесилась. Но небеса сжалились над сиротой – она на пляже в Зеленогорске познакомилась с симпатичным молодым финном Арво Аалтоненом. Веталь, хоть и с сожалением, но всё же расстался с единственной дочкой, чтобы устроить хоть её судьбу.

Сам Холодаев давно выполнил норму мастера спорта по пулевой стрельбе. Несколько лет он тренировал начинающих пацанов и мечтал о лучшей доле. Как оказалось, не напрасно – в Мексике, куда приехал по приглашению к сестре, встретился с представителем торговцев оружием. Они активно искали рынки сбыта в Советском Союзе и обратились к Авроре, зная, что та – русская. Раньше Виталий врезал бы в челюсть за такое предложение, но в восьмидесятом году уже этого не сделал…

Холодаев и Уссер попросили Готтхильфа за солидное вознаграждение разработать новый способ транспортировки больших партий золота за рубеж. И когда тот согласился, объявили, что связь держать будут в основном через Валеру Кислякова, уссеровского поставщика.

Встречались они несколько раз в узком составе, в той самой квартире на Московском проспекте, где был убит Володя Каневский. Как только пришли к окончательному соглашению и ударили по рукам, Семён немедленно пригласил со двора Валеру. Ни уссеровский поставщик, ни сам Готтхильф не показали вида, что уже встречались – так было лучше для обоих. Их познакомили, и Уссер с Холодаевым немедленно уехали по своим нескончаемым делам. Валера же остался для того, чтобы окончательно ввести нового компаньона в курс дела.

Филипп лично разлил по рюмкам арманьяк «Камю» и спросил, усаживаясь в кресло напротив Кислякова:

– Из чего состоит партия?

Валерий, высокий, крепкий парень в фирменном «прикиде», со сборным перстнем на пальце, прекрасно помнил, как забирал отсюда труп шофёра; и потому знал, что шутковать с хозяином не следует. Знал он от Уссера и о том, что Филипп вполне может и отравить, если человек чем-то ему не угодит.

– В основном, короночное золото. – Валерий против воли всё время вспоминал тот визит, труп на ковре и белёсые, глубоко посаженные глаза учёного-убийцы.

Сейчас они спокойно разговаривали, курили «Честерфилд», и ароматный дым путался в нитях «дождика» на ёлке. Двадцать четвёртого декабря, в лютеранский Сочельник тёща Готтхильфа возилась на кухне, запекая рождественского гуся с яблоками. Кислякову понравились и квартира, и старушенция с седыми буклями и прозрачными голубыми глазами. А. главное, доставали запахи, заставляющие всё время глотать слюну. Около бабушки суетилась и двенадцатилетняя Магда Готтхильф, замешивая тесто для булочек с маком.

Готтхильф понял, что значит «короночное», и криво усмехнулся. Его всегда мутило от рассказов о провозке ювелирных изделий в заднице и прочих интимных местах через Пулковскую таможню. А уж о том, что можно обворовывать покойников, не хотелось и думать. Он только дал себе зарок не ставить золотые коронки и не попадать после смерти в крематорий.

– Короночное… – Готтхильф запихал руки в карманы «варёнок» и, поднявшись из-за сервировочного столика, принялся неслышно расхаживать по своему домашнему кабинету. Мягкие оленьи тапочки утопали в ворсе бухарского ковра. – Это для меня удобно, между прочим, – с камнями не возиться. Я могу, конечно, предложить способ. Но сразу предупреждаю, что на той стороне будет много хлопот.

– Ада Витальевна всё организует, – поспешно заверил Кисляков.

– С этим ясно. А с документацией всё в порядке? Вам ведь родственники почивших не добровольно золото отдавали… Вдруг скандал получится? Мне этого никак не надо. Акты сомнений не вызовут? В случае чего, на меня не наведёте? Я ведь знаю, что вас и ментовка пасёт, и телевидение на контроле держит. До меня дошли слухи, что Озирский имеет у вас своего человека или даже нескольких.

– Да-да… Всё может быть. – Валерий скрипнул зубами, глядя в точности так же, как тогда Каневский, – за спину Готтхильфа, в окно. Только тогда и ночью было светло, а сейчас – темно ранним вечером. – Но я пока ничего подозрительного не замечал. Если только заштормит, сразу же доложу и шефу, и вам. Какой же мент передо мной карты раскроет?

– До начала операции нужно расставить точки над «i», нейтрализовать все усилия противника. Желательно, чтобы всё произошло цивилизованно. Но если без «мокроты» не обойтись, нужно делать это чисто – без единой капли крови… – Готтхильф, только недавно погасивший сигарету, снова закурил. – Короче, давай договоримся так. Если появятся сложности, ты немедленно сигналишь Семёну или мне. А уже мы распутываем комбинацию. Сами не суйтесь – рылом не вышли. Вопросы есть?

Кисляков смотрел на ёлку в россыпи свечей. На серебряное распятие, на бархатные шторы огненного цвета. Его светлые, пустые глаза ненадолго задержались на средневековой реторте за стеклом готического «пенала». Рядом, в серванте, вместо посуды располагалась потрясающая коллекция морских раковин. Среди экспонатов были великолепный, перламутрово-розовый стромбус; кассис, похожий на кактус; мурекс тонкошипный; радужная спираль. Серебристо-беловатый аргонавт; жёлтый крылоногий моллюск; панцирный жгутиконосец, похожий на летящего стрижа – всё это Готтхильф собирал долгие годы, отрывая время от других своих важных дел.

– Филипп Адольфович, у меня вопрос только по существу. Я хочу знать способ транспортировки. Какие у него будут преимущества, а в чём – проблемы. Вы можете мне объяснить? Что касается документов, всё будет в порядке. Я обещаю.

Готтхильф подёргал себя за ворот свитера, пощипал усы и тяжело вздохнул.

– Валера, знаешь, что такое «царская водка»?

– Состав не знаю – я же не специалист. Только слышал, что в ней можно растворять золото.

– Пять с плюсом, Валерик! Ну, так вот – я тебе всё сказал… Мы назовём операцию «Нильс Бор», по имени датского физика. Он таким образом сохранил корону датских монархов, за которой охотились спецслужбы Третьего рейха во время оккупации Дании. Растворив корону в «царской водке», Бор поставил бутыль на полку в лаборатории. Через некоторое время стекло покрылось толстым слоем пыли. И, сколько ни приходили с обыском, сколько ни напрягали головы, никто не смог догадаться. В прозрачной зеленоватой жидкости, налитой в большую грязную бутылку, была надёжно спрятана корона датских королей. Так поступим и мы…

Кисляков улыбнулся сначала несмело. Потом он просиял от уха до уха, сжав на коленях мощные кулаки. Готтхильф стал в его глазах божеством, и сразу заметил это.

– Филипп Адольфович, вы – гений! Гений! – Валерий даже задохнулся от восторга.

Готтхильф снисходительно возразил:

– Гений не я, а Нильс Бор.

Сидя в машине у крематория, Филипп вспоминал, как воспрянул духом Уссер, узнав о неожиданном предложении. Как засыпал его вопросами Веталь, не сразу поверивший в такую простую и одновременно грандиозную идею. Ведь почти никаких трудностей, а успех полный! После провоза золота в бутылях среди многих других ёмкостей с надписью «Кислота соляная. Техническая» золото будет путём электролиза высажено на катоде.

Холодаева беспокоило, будет ли цвет «царской водки» как-то отличаться от остальной кислоты. И ещё – сумеет ли Готтхильф, нигде не засветившись, растворить такое количество золота. Если Филипп гарантирует полнейшее инкогнито благородного металла в бутылях, он, Веталь, сейчас же даст знать Аде. Дочка приготовит в Финляндии всё для проведения электролиза…

– Понимаешь, Веталь, техническая соляная кислота сама по себе жёлто-зелёного цвета. Перевозится она в таре тёмного стекла. Чистая «солянка» действительно бесцветная и прозрачная, к тому же дымится. Техническая от «царской водки» по виду почти не отличается. Чтобы не рисовать радужную картину, я предупреждаю о нескольких вещах. Главное – «царская водка» выделяет бурые пары оксидов азота при растворении в ней золота. Их легко удалить кипячением. Я выяснил, что на химкомбинаты в Финляндии на очистку возят из Ленинграда химикаты. Бывает, что ими же расплачиваются в ходе бартерных сделок. Короче, на таможне в Лужайке к бутылям с кислотой привыкли.

– А химанализ на «тамге» не сделают? – усмехнулся Веталь.

– А что? И получится солянка. Это ведь надо знать, что искать…

… Сейчас все трудности позади. Золотишко испарилось в смеси трёх частей солянкой кислоты и одной части азотной, словно его и не было. Для скорости Филипп добавил ещё и катализатор.

Он делал докторскую диссертацию, и под предлогом этого часто задерживался в лаборатории. Заведующий надевал лаборантский чёрный халат и принимался на казённом оборудовании выполнять те химические операции, что были на данный момент необходимы.

За молочную бутылку спирта токарь с экспериментального участка превратил все двадцать килограммов золота в стружку, даже не поняв, что это такое. Работяги золото ценили мало, раз и навсегда поставив во главу угла «жидкий доллар», и за них Готтхильф особенно не беспокоился.

Просидев накануне в институте до восьми часов вечера, Филипп Адольфович под тягой развёл в кипящей «царской водке» вязкую жёлтую стружку, опуская её в колбу, как лапшу в кастрюлю. Он успокоился, только окончательно удалив рыжие пары оксидов азота. Потом тщательно проверил, как «царская водка» выглядит в бутылках. Он-то, конечно, распознал бы неладное по запаху и цвету, но на таможне кандидатов химических наук не было. К тому же Готтхильф наверняка знал, что в четырёх огромных бутылях содержится золото, а в Лужайке об этом и не подозревали…

Его беспокоило другое – Готтхильф ощущал за собой «хвост». Его персоной серьёзно заинтересовались в отделе Захара Горбовского, что в любом случае было неприятно, но особенно – сейчас. Буквально вчера, когда всё уже было готово, свои люди на Литейном подтвердили – да, «пасут». Пока нет порочащих материалов, «антимафия» к нему только присматривается. Но не дай Бог Оберу где-нибудь наследить…

А здесь – крупная контрабанда! В случае чего, придётся иметь дело не только с ГУВД, но и с УКГБ. Не хватало ещё, чтобы казахстанские подвиги Готтхильфа выплыли наружу, хотя тогда он проходил как Штольц. Чтобы не помогать легавым, Филипп предпринимал все меры предосторожности. Тряс Кислякова, как грушу, требуя привести в порядок акты. Готтхильф соглашался приступить к перевозке только после того, как Валера убедит капитана Озирского, что все жалобы на вымогательство отозваны, и клиенты претензий не имеют. А то ведь попадутся, суки, в самый ответственный момент, и его заложат…

* * *

Вчера вечером они с Валерием встретились в «Петровском», на Мытнинской набережной, у Петропавловки. Даже в зале пахло речкой водой и мазутом. Грязные волны Невы качали «поплавок» туда-сюда, и посуда всё время ездила по столам. Мороз ударил ночью, а тогда только поднимался северный ветер. Раздражал официант Толик, крутившийся около них; он вполне мог оказаться агентом Озирского.

Филипп начинал сходить с ума – каждый незнакомый человек, или даже прекрасно ему известный, не вызывал доверия. Уж если Володя Каневский стал шестерить капитану, да потом ещё было выявлено четверо осведомителей, дело обстоит более чем серьёзно. Конечно, всех уничтожили, и двое из них отправились в печь крематория живьём. Но кто может поручиться, что здесь, в «Петровском», не сидит несколько человек с бытовыми «жучками», прослушивая каждое их слово?

Валерий тоже выскочил из своего «Форда» бледнее смерти. Пока шли по набережной трапу, ведущему в ресторан, он успел рассказать Готтхильфу о визите на Шафировский Блада собственной персоной. Андрей сказал, что располагает кучей компромата на Кислякова и компанию. Если они хотят получить меньше, то должны, по крайней мере, возвратить золото двенадцати жалобщикам. А ведь оно уже плавает в «царской водке», и завтра должно быть отправлено на станцию. Оттуда, уже сегодняшней ночью, состав поедет в сторону финской границы…

– Он нас с пацанами, в конце концов, посадит на кичман! А потом, вполне возможно, и шефа с Веталем, – шептал Кисляков, глядя в рюмку из-под «смирновской» водки. И Готтхильф чувствовал, что всё сказанное относится к нему тоже. – С кишками вытягивает, падла…

– Что он вытянул? – Готтхильф угрожающе сузил глаза, поправляя бриллиантовую булавку на галстуке.

– Не из меня… Из Кольки Мажорова. Блад не знает ничего о бутылках с кислотой. Речь идёт о хищении слитков, остававшихся после кремации среди праха. Но оттуда уже недалеко, если вдуматься…

– Как это случилось, давай быстро! Я ведь, Валера, не идеалист. Мне своя шкура дороже. Что касается Горбовского, то он давно ждёт последней капли, чтобы усадить нас рядышком на длинную скамеечку. И это ему, несомненно, удастся. При столь низкой технической оснащённости, малыми силами его отдел работает превосходно. – Филипп взял на вилку миногу и отправил её в рот. = Давай, как было дело?

– Я приехал уже под конец. Озирский сидел в казённой «Волге» сзади. За рулём был его дружок – Аркашка Калинин. В руках у Андрея была жареная курица в промасленной бумаге. Он жевал и говорил с Колькой, всячески демонстрируя своё презрение. Развалился, как дома перед телевизором. Этак прищурился на нас с Колькой и заявил, чтобы мы денёк подумали по поводу своей дальнейшей судьбы. Ну, вы знаете, какие сволочные реплики он роняет, если человек у него на крючке! Не вам рассказывать…

– Я с ним ещё ни разу не встречался, Валера, и мне очень интересно. Давай дальше. Какой у него компромат? Пока я не буду уверен, что за крематорием нет слежки, я товар на «железку» не выпущу.

Филипп жевал уже вторую миногу и почти не пил. Кисляков так и глушил водку, не закусывая.

– Дело в том, что один из родственников золотозубого покойника, сумел записать нас с Мажоровым на диктофон. Мы тогда требовали у него расписаться в получении золотого слитка. Фамилию Озирский, разумеется, не назвал. Он прокрутил Николаю и Савке Ременюку эту запись и сказал, что у него таких кассет шесть. Все выкрасть не удастся, и лучше сразу разоружиться перед органами. В противном случае к нам нагрянет Горбовский вместе с ОБХСС. Без чистосердечного признания и добровольной выдачи чалиться нам лет восемь, а то и больше. Ребята без меня, само собой, решить ничего не могли. Но под напором Озирского вынуждены были признать, что золото родственникам бывает, что и не возвращается. Им-то можно сваливать всё на меня, ну а мне на кого? Блад приедет завтра вечером, в четыре часа. Сам обещал, повторил несколько раз. И что мне тогда делать, я не знаю. Убрать его? – Кисляков вскинул светло-серые глаза – совершенно ясные, несмотря на количество выпитого.

– Я не понимаю, почему вы цепенеете перед ним, как кролики перед удавом! А, Валера? То мой, царствие небесное, Каневский!.. То те, которых мы с тобой в печь на носилках отправили. Ещё десятки наших… И поди пойми, чего им не хватает! Ну, посуди сам, Валера. Подумаешь – мент! Да что такое мент, причём всего лишь капитан, перед тобой? Взял бы да выставил его к такой-то матери. Слушай, может, ему дать можно?

– Чего… дать? – опешил Кисляков.

– Кусков десять. Не возьмёт? Ты выручишь на операции больше.

– Он на Невской овощебазе за такое предложение замдиректора в зубы врезал. А я не хочу в молодые годы коронки ставить – рука-то у Блада тяжёлая. А к такой-то матери он не пойдёт. – Валера отрицательно помотал головой. – Ни за что не пойдёт. Понимаете, он действительно смотрит, как змея, не мигая. И лезет в кабинет, будто к себе домой. Блин, вспомнить жутко! Сразу же делается страшно. Дышать нечем. Готов отдать всё, что угодно, ответить на любые вопросы, лишь бы отстал. Впечатление, что он про тебя всё отлично знает, и вообще… Это трудно описать, Филипп Адольфович. Он подсаживается сбоку, обязательно касается плечом, рукой – даёт почувствовать свою силу. Может и за локоть схватить. Тогда кажется, что твои кости сейчас в прах рассыпятся. А ведь я – парень не хилый, сам вольной борьбой занимался. Но Озирский – это что-то особенное. У него каменная ладонь, которой без оружия запросто убить можно. Он же каратист, имеет чёрный пояс. В Китае полгода жил, в Хэйбее – стажировался. Короче, врагу не пожелаешь! Язык сам болтается, и за мыслями уследить невозможно. А потом башка трещит, будто пор ней кирпичом вдарили. Летом случай был такой. Думали, что из зала на втором этаже спускается гроб. Там как раз панихида шла, а я стоял внизу – с рабочими. И вдруг, вместо гроба – Озирский со всей опергруппой, по чьей-то наводке. У нас точно есть хотя бы один его человек. А, может, и несколько. Но замаскированы они хорошо, и вычислить их сложно. Может быть, запись разговора сделал даже не родственник, а агент. А Блад старается запутать следы…

Филипп положил себе на тарелку пластик говяжьего языка с зелёным горошком; взял ножичек и принялся аккуратно резать язык на квадратики. Валерий так и не притрагивался к еде. Водка кончилась, и он уронил голову на руки, время от времени постанывая сквозь зубы.

Готтхильф отбросил ножик, сунул в рот «Данхилл», высек язычок пламени:

– У него семья есть? Он женат?

Толик давно ушёл в противоположный угол зала, и Филипп с Валерием получили возможность беседовать вполголоса. Отгороженное стенками пространство, где стоял их столик, напоминало купе – за это «Петровский» обожали жаждущие уединения парочки. От хрустального светильника во все стороны расходились цветные лучики.

В полумраке между стенками бесшумно сновали официанты с подносами и блокнотами. Туда-сюда шатались трезвые и пьяные посетители. Здесь пол под ногами качался и без спиртного, и потому последних швыряло по всему проходу.

– Женат, уже во второй раз. Первая бросила его лет восемь назад. Он тогда парализованный был после катастрофы на съёмках. Лопнул страховочный трос, и Озирский упал с пятого этажа. Жаль, гад, что не насмерть…

– А дети?

– Сын, четыре года. Жена сейчас в больнице – она на седьмом месяце. Вы считаете, что здесь подойдёт примитивный шантаж?

– Не считай меня мразью. Я же отец, и ты тоже… Вдруг мне аукнется, и Магда из-за меня пострадает? – Филипп нервно потёр руки с длинными тонкими пальцами. Кожа у него была очень белая, в россыпи веснушек. На безымянном пальце правой руки вспыхнул красно-синим огнём крупный бриллиант. – Мне просто интересно. Неужели ему башли не нужны? Десять-пятнадцать «тонн» в его положении…

– Филипп Адольфович, сразу видно, что вы с Озирским не встречались. Я вот. К примеру, не могу представить, как можно плевать на «шуршики». А он плюёт, и ещё с прибором! Ни за что не возьмёт, да ещё и в стенку вмажет…

– Ясно. Ему же хуже. – Филипп придвинулся ближе к Валерию. Тот увидел, как задёргалась щека немца, и его просветлевшие почти до белых глаза налились бешеной злобой. – Что он с вами делает, придурки? Что?! Чем берёт? Да жуй ты закуску, чего застыл? Зря, что ли, заплачено? Мне надоело это его владычество над вашими душами! Осточертел постоянный страх разоблачения, когда каждый миг нас могут загрести и вышвырнуть в лагеря. Разгромить с таким трудом налаженные структуры! Признайся, что не всех мусоров боитесь, а именно его. Того, который и в МВД-то без году неделя… Не доучившегося артиста, трюкача с переломанным хребтом. Вшивого инспектора по досмотру, который четыре года копался в чемоданах и штанах вылетавших через «Пулково» барыг. А вы трепещете, будто он послан с небес, и ему дано вершить ваши судьбы. Дерьмом от вас несёт, козлы вы позорные! Не в кайф правду слушать, Валера? А надо – время сейчас такое. Вы всех нас подставите в своём крематории, ясно тебе? Ты хочешь, чтобы Организация в Питере прекратила существование? Вы свято уверовали в какие-то сверхъестественные способности капитана Озирского. Но я, чтобы снять у вас психоз, докажу, что это всё блеф. Его надо унизить, Валера, крепко унизить. А потом уже поглядеть, убрать ли мента вообще или оставить жить опущенным…

– Опущенным? – с ужасом переспросил Кисляков, и чуть не сбросил локтём на пол графинчик из-под водки.

– Не понимай буквально, Валера. Его нужно убить морально, понимаешь? А уже потом – физически, если будет нужно. Наш гордец сам покончит с собой после такого позора. Не забудет того, как орал и вырывался…

– Филипп Адольфович, вы хотите его… – По щекам Кислякова побежали мурашки.

– Да, хочу! Когда он завтра в четыре явится к вам, делайте, что угодно, но до моего прихода он должен лежать на носилках. В противном случае он и дальше будет куражиться – и над вами, и надо мной. А вот последнего я никому и никогда ещё не спустил. Мне надоело мочить моих людей из-за него. Я желаю поговорить с ним лично, спросить за всё. И потому прошу подготовить наше свидание. Блад ещё тысячу раз проклянёт себя за то, что вовремя не сбавил обороты. Я его сломаю, Валера. Заодно и вас, салаг, поучу, как следует себя вести в рисковых случаях. Он же человек. И будет орать у печи, как все. Это уже – не театр, и он – не актёр. – Готтхильф постучал сигаретой по краю сверкающей пепельницы. – А тебя, Валера, я об одном предупредить хочу. Соберёшься колоться хоть перед Озирским, хоть в ОБХСС, попятишься в последний момент – не взыщи!..

Готтхильф с удовлетворением отметил, что Кисляков посинел от страха.

– Я тебе всё сказал. – Он поднялся, бросил на стол несколько сотенных. – Больше у меня времени нет. Ночью подумай, как станешь исполнять приказ, чтобы завтра не лопухнуться. А пока посиди ещё немного тут – попей, поешь. Только старайся с незнакомыми бабами не крутить – могут быть от Горбовского.

И, крепко хлопнув Кислякова по плечу, Готтхильф вышел из «купе».

Суетливый швейцар раздражал так, что хотелось вырвать у него белую дублёнку, одеться самому. Готтхильф сунул деду «угол» – так называли четвертной. Не дослушав слов благодарности, вышел на трап, в ледяной январский вечер. Вгляделся вдаль и увидел белую «Волгу» на Мытнинской, поближе к Петропавловке. Филипп, который теперь отказался от услуг водителей, быстро пошёл к автомобилю.

Завтра он был свободен. Днём они с дочкой Магдой собирались сходить в кино на «Интердевочку». Это была их тайна. Регина, с которой Филипп временно разъехался, не одобряла этих вольностей. Двенадцатилетнему ребёнку, по её мнению, нечего было делать на таких сеансах. Филипп же считал, что от жизни девчонку всё равно не спрячешь. И пусть она смотрит такие фильмы вместе с отцом, а не с кем-нибудь другим.

Девочка понятия не имела, чем на самом деле занимается её папа. Для неё он был заведующим химической лабораторией в научно-производственном объединении. А до этого они с матерью не раз приезжали в Технологический институт, где преподавал доцент Готтхильф.

Открывая дверь «Волги», Филипп вспомнил, как несколько дней назад встречался с Магдой у Зоопарка – совсем недалеко отсюда. Тогда он шёл по скверу, а мимо, на пони, ехал мальчишка в синей курточке. Он победоносно взглянул на Готтхильфа, потом – на своего отца. Папаша суетился перед мордой лошади, фотографируя отпрыска. Поближе к ограде торговали самиздатом.

– Пап! – крикнула Магда, махая рукой. – Я здесь!

Она бежала от ворот Зоопарка, Мелькали белые кроссовки, а вязаная шапка с бисером съехала на нос. Светло-жёлтые, как солома, волосы рассыпались по плечам.

– Пап, я кошек смотрела! Знаешь, там такой клёвый камышовый кот есть… И ещё одна киса – как Марфушка из пивного ларька на Руставели. А в соседней клетке – вылитая наша Нюська. Вся мраморная, гладкая… Пап, знаешь, там в клетке сидела натуральная крыса. Только глаза у неё не по бокам, а близко. И она, представляешь, мышь ела! Честное слово! Никогда не видела, чтобы крысы ели мышей!

На людях Магда говорила всегда по-русски.

Филипп дал задний ход, чтобы развернуться у Зоологического переулка, а после выехать на мост Строителей. Вновь и вновь он представлял прозрачные голубые глаза дочери, своего невинного ангелочка. Магда страшно пострадает в случае его ареста, ничем не заслужив этого. И ради того, чтобы сберечь покой ребёнка, Готтхильф готов был запихать в печь крематория или лично пристрелить штук пятьдесят капитанов Озирских и столько же Валерок Кисляковых…

* * *

Готтхильф оставил «Волгу» не на общей парковке, а на служебной – между похоронными автобусами. Вылез, снял «дворники» и зеркало, бросил всё это на заднее сидение, прикрыл чехлом и запер дверцу. Потом, сунув руки в карманы дублёнки, пошёл искать Валерия.

Он сначала решил, что Кисляков ждёт его, где обычно. Вошёл ворота, в ангар; там, на тележках, стояли готовые к кремации гробы – штук десять. И из них восемь – красных, в которых, как правило, хоронили коммунистов. Идейные покойники до сих пор не жаловали церковь, предпочитали «огненное погребение». Сам же Готтхильф не представлял себе свадьбу, рождение, смерть без священника. Несмотря на преследования верующих, мать окрестила его у ссыльного пастора. С Региной Фюхтель они венчались в Эстонии. Туда же отвезли и двухмесячную Магдалину в апреле семьдесят восьмого…

Увидев, что Валерия здесь нет, Филипп подошёл к бородатому низкорослому мужичку. Тот держал в руках венок с надписью на ленте «От любящих родных»; это означало – «всё в порядке».

– Скажите, можно здесь на своей плите гравировочку сделать?

– Вы в магазин зайдите, там скажут.

– А Кисляков Валерий работает сегодня?

– С утра был. Вы по кабинетам поищите. Если сами не найдёте, его вызовут…

Значит, путь свободен, и Озирский обезврежен. Уже совсем стемнело, и Филипп поднял глаза к бездонному, чёрному небу. Сейчас Валера сведёт их лицом к лицу с Озирским, и надо мобилизоваться для борьбы. Всё-таки, несмотря на браваду в «Петровском», Филипп знал, что разговор будет нелёгким.

Мимо, от автобуса, прошествовала процессия стариков в чёрных и синих пальто с одинаковыми каракулевыми воротниками. У каждого в руках была красно-чёрная шёлковая подушечка с орденом или медалью. Ветераны хоронили своего товарища. Филипп снял бобровую шапку – он был приучен уважать чужую смерть, даже когда убивал сам. Он бывал в крематории очень часто, и многие служащие его уже знали. Правда, виду не показывали – им строго-настрого запретили это делать.

Шустрые мужички держали себя неподобающе – орали, смеялись, искали партнёров для партии в домино. Тут же курили сотрудники, которые вели панихиды – в строгих тёмных костюмах. В их компании тоже царило оживление, велись политические дискуссии. К ним подошла коллега – брюнетка с гладкой причёской, которая ещё не сняла маску печали. Зато другая, кудрявая блондинка, даже пела арии, выпуская мятный дым через нос.

Готтхильф расстегнул дублёнку, потому что сразу же стало жарко. Он заглянул в кабинет, где обычно сидел Кисляков; но Валеры там не было. Обнаружилась только девица, остриженная чуть ли не налысо. Она печатала на электрическом «Роботроне», то и дело чертыхаясь из-за ошибок. Филипп понял, что она пытается работать под Жанну Агузарову. Рядом с блестящим рукавом, натянутым на острый локоть, лежал косметический набор. Такие коробочки сейчас продавались в «Пассаже» за сто двадцать рублей.

– Добрый вечер, барышня! – Готтхильф оглядел кабинет. Всё, как обычно, как везде – заваленные документами столы, голая красотка на глянцевом календаре, немытые чашки из-под чёрного кофе. – Валерий где, не знаете?

– Был в кремационном, – буркнула девица, снова принимаясь печатать. Филиппа она явно не знала.

– И давно ушёл?

– Давно. Должен бы уже вернуться. Сама жду – как слово пишется, не знаю…

Готтхильф мог бы помочь ей с грамматикой, но, как всегда, торопился. Да и девица могла начать кокетничать, потому что особы её круга принимали простую вежливость за бессмертную любовь с первого взгляда. К тому же, раз Кисляков давно пропадает в кремационном цехе, значит, Озирский там…

Филипп уверенно шёл по длинному, полутёмному коридору. По стенам чёрными змеями тянулись толстые кабели, а в подсобных помещениях стояли пустые гробы. По углам в картонных коробках громоздились белые тапочки и весьма симпатичные туфли. Шевелились от сквозняка ленты на венках, терпко пахли живые цветы в вёдрах – в основном гвоздики и хризантемы. Их направляли отсюда в цветочные магазины и на пятачки у метро.

Готтхильф знал, что гробы здесь не сжигают. Мало того, мертвецов раздевают до нижнего белья, даже могут и догола – если приглянутся тряпочки. Гробы злостно не опечатывают, потому что всё равно скоро открывать. Нет дураков зря переводить добро, когда в стране дефицит всего и вся.

Филипп припомнил жуткий случай, когда женщина в комиссионном магазине узнала платье, в котором неделю назад похоронила тётку. С тех пор крематорием заинтересовались и органы, и средства массовой информации. Валерий Кисляков, клокоча от ярости, допытывался, какой кретин сдал платье так быстро и в том же городе. Можно ведь было выехать в область, даже в Москву, и обстряпать дельце через прописанных там знакомых.

Кажется, поиски увенчались успехом. Одного из подельников Кислякова и его же тёзку, Валерия Пешлата, на Таллиннском шоссе протаранил КамАЗ, Разумеется, смяв «Жигули» Пешлата в блин, он скрылся с места происшествия. Кисляков был уверен, что Пешлат – агент Озирского. Якобы он, сдавая платье, хотел таким образом привлечь внимание к их богоугодному заведению.

В конце коридора двухстворчатая дверь была наглухо закрыта. И вообще, помещение напоминало бункер из фильмов про войну. Свет был тусклый, даже какой-то грязный, и низкий потолок будто бы давил на плечи. Трудно было вообразить, что совсем рядом существует живой мир – со снегом, с деревьями, со звёздами…

Филипп нажал на красную кнопку звонка. Тут же ему открыл сам Кисляков и впустил в крошечное пространство между двумя массивными дверями. Казалось, что жар печей ощущается даже здесь. Филипп вспомнил свои печки – на работе, в лаборатории. Те лишь зияли алыми зевами, но внутри них не бушевало кислородное пламя, не вырывались из них огненные «языки». Правда, при выключенном свете лаборатория всё же напоминала то ли преисподнюю, то ли берлогу алхимика.

– Филипп Адольфович, дело совсем швах, – вполголоса, даже не поприветствовав босса, заговорил Валерий. – Ментовская сука сумела заснять, как кремировали «левые» трупы. Ну, вроде Каневского…

– Понятно, – оборвал Филипп. – И что? Озирский здесь?

– Здесь. Уже в порядке, можно с ним разговаривать.

– Это он сказал, что есть такая кассета?

– Простите, я не договорил, Филипп Адольфович. Кассет две – на другой имеете запись кремации… живого человека. Это был один из агентов.

Готтхильф коротко выругался по-немецки, рывком расстегнул крючки дублёнки. В присутствии Валеры он не желал опускаться до русского мата.

– Где твои зенки были, фанера?! – рявкнул Готтхильф. Кисляков покрылся испариной. Он понимал, что, если Обер прикажет, его самого затолкают в печку. – Значит, так. Любой ценой нужно выяснить, где находятся кассеты, и получить их. Иначе я извещаю Семёна, что операция сорвана по твоей вине. И пусть сам шеф изобретает для тебя наказание. Ты дал записать себя на диктофон, снять на видео. Твои парни признались, что утаивают золотые слитки. Теперь прошляпили то, о чём ты сказал. Одним словом… Пошли! – Филипп грубо пихнул Кислякова в шею.

Они оказались в сером зале без окон. У закрытых заслонками печей стояли трое мужиков в чёрных халатах – такой же носил в химической лаборатории сам Готтхильф. Под высоким потолком гудели лампы дневного света. Филипп словно впервые увидел раскрытые гробы – уже пустые, с ворохами одежды. Были здесь и другие – с трупами. Покойные равнодушно спали вечным сном среди сатанинского бедлама.

– Выстави охрану! – гаркнул Готтхильф на Кислякова.

Он искал глазами Озирского. Андрея он действительно никогда не видел, а только слышал о нём от дружков. Знал, что это – молодой, красивый поляк, недавно ставший из старлея капитаном. Раньше он перепробовал массу различных профессий. Окончил, вроде бы, всего шесть классов, а дальше покатился по наклонной. Но дед Озирского был генералом КГБ, и потому внуку купили-таки аттестат. А. может, и подарили – неважно.

Дочь генерала Озирского и мать Андрея, красавица Мария, раньше преподавала русский и литературу во французской школе на улице Маяковского. Сейчас она вела курс ритмической гимнастики в одном из фешенебельных спортклубов.

Больше всего Филипп хотел сейчас увидеть лицо Андрея Озирского, его глаза, чтобы не кто-то судил и оценивал, делал выводы и отдавал приказы, а он, Обер. Лично он. И спрос потом будет только с него. Пусть даже самый жестокий спрос…

За свои сорок лет Филипп повидал многих приговорённых – ведь он, в сущности, и был палачом. В Казахстане это дело вообще было для него обычным, да и в Питере, случалось, он «решал вопросы» в меру своих сил и возможностей.

Смолоду он вошёл во вкус – работал то один, то на пару с двоюродным братом Тимом Крафтом. И потому отлично знал, как выглядят эти несчастные – льющийся по лбу пот, трясущиеся губы, пульсирующие зрачки, бессвязные слова. И омерзительные, животные крики, переходящие в глухие стоны. Люди корчились, истерически хохотали. Кто-то даже пел песни, грязно ругался. Почти все делали в штаны – и по-маленькому, и по-большому.

Филиппу целовали руки и лизали сапоги, умоляя пощадить. Попадались и такие экземпляры, что по издевательскому требованию палача жевали собственные фекалии и глотали их, как собаки, снизу, заглядывая в глаза. А Филипп всё равно убивал их – с ещё большим удовольствием; но потом его долго тошнило.

В Казахстане он обожал топить врагов в сортирах с широким очком. Он придумал это ещё в детстве, когда мучился от жалости к своей матери, от невозможности воздать её обидчикам. Ирма Штольц вместе с другими немками драила отхожие места после приехавших на целину пьяных трактористов и доставленных туда же для исправления уголовников.

Эти худые, молчаливые, интеллигентные блондинки каждый день шли в этот зловонный ад, наводили чистоту в уборных очень аккуратно и тщательно, как привыкли делать всё в этой жизни. А назавтра Филипп, забежав к матери в химическую лабораторию, вновь видел её в ватнике, с ведром, шваброй и тряпкой. Она спокойно, буднично, будто так и было нужно, после работы вновь отправлялась отбывать свою немецкую повинность.

Этот парень был похож не на пленника, а на пахана, развалившегося на полу перед своими «шестёрками». Филипп сразу же отметил его неописуемой красоты лицо – таких ещё не приходилось видеть. Изящные скулы, светящиеся зелёные глаза – и окровавленные руки с длинными пальцами, прикрученные проволокой к носилкам. Ребята дополнительно подстраховались, приковав Озирского ещё и наручниками – мало ли что каратист тут выкинет! Если бы не струйка крови в углу рта, которую Андрей не мог вытереть, было бы похоже, что он сейчас задерёт ногу и прикажет стащить с себя обувь.

На появление Готтхильфа Озирский никак не прореагировал. То ли вообще его не знал, то ли не подал виду. Андрей только чуть повернул голову и сплюнул кровавую слизь на цементный пол. Всех троих ребят в халатах Филипп отлично знал. Черноволосый, приземистый, узкоглазый Савва Ременюк, сам в прошлом каратист. Видимо, сегодня он тут и играл главную роль. Щекастый, вечно жующий американскую резинку Коля Мажоров всегда был на подхвате. Кудрявый, толстогубый Алик Беллавин тоже, как правило, лишь исполнял приказы, не вдумываясь в их смысл.

Плевок Озирского угодил прямо на ботинок Ременюка. Парень едва сдержался, чтобы не ударить связанного ногой.

– Хватит пока, Савка, остынь. Слушай, ты! – Кисляков присел рядом с Озирским на корточки. – Ты же на кассете видел, что мы можем. Действительно, ставим носилки на штанги, и ты ногами вперёд едешь в геену огненную. Чтобы не заорал, пасть тебе заткнём. Да и вряд ли тут кто-то услышит… Станешь Сергеем Лазо времён перестройки, и ни один «следак» не докопается. Кучка пепла – и все дела. Чего ржёшь, гад?! – вдруг взорвался Валера, увидев, что Андрей откровенно усмехается.

– Не ожидал, что ты так образно мыслишь, – ответил Озирский, не обращая никакого внимания на разглядывающего его Готтхильфа.

– Значит, согласен на кремацию? Вот это дело! На всех родственники согласие дают, а тут – сам. Добро! Только «тёпленьким», а? Подходит? И не жаль тебе жизни молодой? Выполнишь наши условия – отпустим. И не докажешь никому, что был у нас такой разговор. Пойдёшь к супруге, к матери…

– О-одну минуточку!

Филипп отодвинул Валерия и требовательно оглянулся. Тотчас же Беллавин откуда-то притащил скамеечку, и Обер сел, распахнув полы дублёнки. Достал пачку «Винстона» с зажигалкой, закурил.

– Почему он весь в крови? – зло спросил Филипп у Валерия.

Тот испугался, что перебрал, и глаза его забегали.

– «Калку» плясали, Филипп Адольфович.

Обер вздрогнул, сразу всё представив. Он и сам, бывало, стучал степ на груди и особенно на животе жертвы. После этого люди быстро впадали в беспамятство, и многие вскоре умирали. Озирский же, судя по всему, лишаться чувств не собирался. Понятно, мускулатура такая, что пляши, как на столе…

– И что же? – Готтхильф поднял глаза на Валеру.

– Хамит, мусор вонючий.

– Только без грубостей! – Филипп стряхнул пепел. – Мы с ним поговорим.

Он потянул носом, уловил исходящий от Озирского запах одеколона «Атташе» и дорогих сигарет. Никакого намёка на сортир…

– У вас действительно есть компромат на этих людей?

Андрей долгим взглядом смотрел в глаза Филиппу и красноречиво ухмылялся. Потом разжал губы и снова по-шпански цыкнул сгустками крови.

– А вы как думаете?

– И много? – Обер снова жадно пососал сигарету.

– Более чем достаточно, босс.

– Я так понимаю, что у вас свои люди здесь имеются?

– Правильно понимаете.

Озирский ещё не оставил попыток освободиться. И Филипп это заметил. Бешеная воля к жизни и в то же время – полное отсутствие признаков паники; такой экземпляр Оберу ещё не попадался.

– Вам придётся назвать их имена, – спокойно сказал он, сбивая пепел на пол.

Валерий вздрогнул и подался вперёд. Все остальные тоже напряглись.

– С какой это радости? – изумился капитан, пошевеливая плечами. На лбу и на шее у него от напряжения вздулись вены.

– Чтобы не попасть в печь.

Обер докурил сигарету до фильтра. Не в пример остальной «малине», он всегда поступал так. Наверное, сказывалась немецкая бережливость. Да и слишком умён он был, чтобы такими дешёвыми способами демонстрировать своё богатство. У других же хорошим тоном считалось гасить сигареты, выкурив их лишь на треть.

Филипп спрятал чинарик в пакетик, который перед тем, не глядя, достал из кармана. Он давно уже привык нигде не оставлять следов. Потом наклонился к Андрею, вглядываясь в его черты и стараясь уловить хотя бы тень смятения. Капитан был невозмутим.

– Вы, босс, человек деловой. Не нужно тратить время на бесполезные препирательства.

– Вам что, жить не хочется?

Филипп тяжело вздохнул. Да, похоже, Озирский агентов не назовёт, и придётся его сжигать. Может быть, парень не воспринимает всерьёз угрозы Кислякова? Но он же видел запись на кассете…

– Вы на себя посмотрите – молодой, красивый, умный… Да, самое главное – умный! Такие должны жить. У нас в стране и так слишком много дураков. Вы материалы уже передали на Литейный?

Андрей закрыл глаза, словно ему мешал яркий свет. А. может, он просто не хотел видеть Обера.

Филипп скрипнул зубами, приняв этот жест как согласие.

– Так передали или нет?

– Босс, я отвечаю за эти и другие вещдоки только перед своим начальством. А вы, должен вас огорчить, в их число не входите.

– Я отношусь к числу других руководителей, – спокойно сказал Филипп, хотя веко его дёргалось. – О том, в милиции кассеты или нет, мы можем узнать сейчас же. Не только у вас, но и у нас неплохая агентура. К тому же вы, как профессионал, должны знать, что видео– и аудиозаписи доказательством для суда не являются. Глупо отдавать за них жизнь. И агентов ваших мы не сегодня-завтра найдём…

– Кончишь, как дурак, за чужое золото! Ещё бы хоть за своё… – Кисляков уже не мог сдерживаться. – Скажи, кто здесь твой, и пойдёшь на все четыре стороны…

– Молчать, когда я говорю, – монотонно произнёс Обер, и Кисляков прикусил язык. – Подумайте, Андрей. Времени у нас мало.

– Если найдёте, значит, в том их вина. Где-то наследили, не додумали – одним словом, накрылись. Но через меня ни одно имя раскрыто не будет.

Озирский говорил всё это лениво, даже сонно, не открывая глаз. Филипп так и не мог понять, знает ли он хоть что-то о переправке золота через финскую границу. А работать вблудную Обер не любил, и потому рассвирепел не на шутку.

– Андрей, заявители ведь отказались от своих жалоб. Все родственники усопших клятвенно уверяют, что слитки им отдали. И теперь ни за какие пряники они не подтвердят, что в крематории у них что-то пропало. Да, кстати, если вас не станет, дело само собой заглохнет. Агентура не сможет так успешно функционировать без руководителя. Мы ведь не делаем многого из того, что могли бы. Например, мы отлично знаем, где находится ваш сын. Нам ничего не стоить доставить его сюда и засунуть в печь на ваших глазах. Но мы на это не идём, хотя ход беспроигрышный. Самое обидное, что мы всё же сумеем уладить дело. С каждым днём в стране всё слабее власть закона. Кроме того, в России испокон веков за любую провинность наказывали стрелочников. Андрей, вы благородны, как Робин Гуд, но живёте не в Англии. Вашей возвышенной душе цена – рваный. Допустим, вы сейчас погибнете страшной смертью, не назвав имён ваших агентов. Не сообщите подробно, какие имеете материалы, переданы ли они на Литейный. Но они, – Филипп указал ладонью на сгрудившихся в кучу парней, – под суд не пойдут. Бабки, башли, баксы, капуста – синонимы, обозначающие непобедимую силу. На ваши материалы в случае перевода на нужный счёт оговорённой суммы никто не обратит внимания. Даже ни одного свидетеля вы больше не найдёте. Абсолютно все, кто раньше писал заявления, откажутся от предыдущих показаний. А без веских доказательств все сплетни о крематории, что гуляют в городе, так и останутся сплетнями. То, что вы сняли относительно живого человека, которого якобы затолкали в печь, будет квалицировано как фальшивка. Это я вам обещаю твёрдо. – Филипп потёр одна о другую шелушащиеся от реактивов руки.

Андрей так и не открыл глаза. Он то ли потерял сознание, то ли заснул, и во рту у Готтхильфа стало горько от злости. Он понимал, что безнадёжно проигрывает, позорится перед Валерой Кисляковым, которого распекал вчера в ресторане. Вполне возможно, что бригадир рассказал остальным об обещании Обера дать Бладу по рогам. И вот он, босс, распинается перед капитанишкой, как идиот, а тот и ухом не ведёт. Может быть, их и сейчас снимают? Всё равно отправить мента в топку никто не помешает, и именно это надо сделать.

Филипп даже сам не заметил, как непроизвольно моргнул Ременюку. Тот мгновенно дёрнул за рукав Мажорова, потом – Беллавина. Последние двое взяли носилки за ручки и поставили их на бок. Савва зашёл за спину Озирского и ударил того по пояснице, по почкам, потом – по позвоночнику. Все знали о прошлой травме, и сейчас вовсю этим пользовались. Филипп сам умел бить и знал, что эти удары крайне болезненны. Он ожидал, что Озирский сейчас закричит, хотя бы застонет, но тот молчал.

Уши Готтхильфа словно заложило ватой. Ему казалось, что вокруг звенит воздух. Ведь Савка же не мухлевал, бил от души – Филипп это видел. У Озирского в позвоночнике вроде бы даже что-то хрустнуло. Когда носилки перевернули, Андрей был заметно бледнее, чем раньше. Скулы его заострились, а глаза потухли.

Филипп достал платок и сплюнул – терпеть горечь было уже невозможно. В полной тишине побои выглядели ещё ужаснее, чем в сопровождении ругани и воплей. Он встал со скамейки и подошёл поближе.

– Всё дело в тебе, Андрей, – заговорил он тихо, распечатывая новую пачку «Винстона». – Не будет тебя, заглохнет и дело о крематории. Только ты в состоянии жертвовать собой ради людей. Если честно, то мне тебя жаль. Истинный пассионарий! Надеюсь, ты знаком с теорией Гумилёва? Не жаль тебе умирать из-за каких-то стариканов? Из-за патологически жадных маразматиков, которые подагрическими руками вцепились в своё золото? Ведь когда ты заживо сгоришь, ни один из них и не вспомнит о тебе. Людишки думают только о себе. О своих драгоценностях, о своих вещах, о своей выгоде. И ради того, чтобы получить на руки небольшой слиток золота, они готовы упрятать тебя в печь. Да они о тебе вообще давно забыли! Как и о том, что в гробу нет карманов… Народ, люди, граждане скажут, что ты идиот. Это в том случае, если им кто-то напомнит о твоей жертве. А так всё быстро порастёт быльём. У нас-то другого выхода нет, вот и возимся тут с тобой. И ничего другого не остаётся, кроме как задвинуть тебя в печь. Имей в виду – ты лишишься даже души. Согласно последним исследованиям, она распадается при температуре чуть более тысячи семисот градусов. А здесь при вдувании кислорода получается две с половиной тысячи. Тебя не станет вообще…

– Мне же лучше – скорее достигну нирваны. – Озирский ответил именно на последний довод, который чем-то его заинтересовал.

– Ты что, псих?! – опять подал голос Кисляков.

– Давайте! – махнул рукой Готтхильф.

Он понимал, что этого фанатика действительно надо уничтожить. Уничтожить вместе с душой, чтобы и она из мира иного не вредила делу Организации.

Ребята нервничали – в кремцех должны были постоянно поступать гробы. И надо быстрее кончать с ментом, чтобы не вызвать подозрений. Они суетились, наступая друг другу на ноги, и один раз даже уронили носилки с Озирским на пол. Валера Кисляков привычно распоряжался, но Готтхильф видел, как по его лицу катится пот, а руки мелко дрожат.

Потом Филипп взглянул на Озирского. Сейчас-то он уже должен поверить в скорую свою смерть, даже если раньше сомневался. Ну, ладно, орать и вырываться он не будет. Как-нибудь справится с собой, чтобы не уронить достоинства перед врагами. Но хотя бы вспотеть он должен, и мышцы могут задёргаться – на лице, на шее. Пальцами он должен сильнее вцепиться в носилки, дёрнуться хотя бы, напрячься, согнуть ноги…

Мажоров с Беллавиным с трудом подтащили носилки к печам. Филипп удивился – с виду Озирский не выглядел очень уж тяжёлым. Ременюк ушёл куда-то в угол, и тут же открылись заслонки. Готтхильф шагнул назад и непроизвольно зажмурился от вида ревущего белого пламени.

Зажмурился именно он, а не Андрей, которому уже сейчас было нестерпимо жарко. Пока носилки с привязанным капитаном стояли на желобах у одной печи, в несколько других засунули заждавшихся покойников в нижнем белье. Это были сплошь старики и старухи, а, значит, их исподнее загнать было невозможно.

Андрей прекрасно видел всё это. Понимал, что они-то мёртвые, а он – живой. Отсветы белого огня плясали на его зимних, коротких сапогах из хорошей кожи. Только теперь лицо Озирского вспотело – но лишь от близкого жара.

Филипп видел, что инстинкт самосохранения начисто задавлен волей здорового, молодого человека, которому жить да жить. Да, капитану страшно. Ему не может не быть страшно. Он же не сумасшедший, не слабоумный. И фанатизм его зиждется не на страстях, а на разуме. Да, именно таких людей Лев Николаевич Гумилёв называет пассионариями. Кроме того, с мальчиком здорово поработал дед-чекист. Научил его расслабляться в любой обстановке, хотя не каждого такому научишь. Невероятно – шея, ноги, ступни абсолютно не напряжены. По состоянию губ и щёк Филипп видел, что ряды зубов не сомкнуты.

Филипп, стараясь не обращать внимания на парализующий жар печей, подошёл поближе и заглянул Андрею в глаза. Зрачки не сужались и не расширялись – ну это вообще супер! Остался единственный способ узнать, ведом ли этому человеку хоть какой-то страх. Филипп, подсунув свои пальцы под проволоку, взялся за пульс. Он мог и не включать таймер на часах, но всё же включил.

А потом долго смотрел на табло, не веря сам себе. Шестьдесяят три удара в минуту. Может быть, испортились часы? Нет, и без них ясно – пульс нормальный. О, Господи, я схожу с ума… Или время, по теории Вейника, замедлило свой ход?..

Нет, часы в исправности, и время не остановилось. Просто Филипп вдруг стал другим. Он почувствовал, как его собственная воля тает, как брошенный в горячий чай кусок рафинада. Никто не пытался внушить Готтхильфу мысль о ничтожестве – он всё понял сам. Понял, что по сравнению с милицейским капитаном он – тряпка, щенок, и потому должен подчиниться ему. Но подчиниться так, чтобы никто этого не заметил.

Кроме всего прочего, эстетические чувства не позволяли Готтхильфу отправить в печь смелого, красивого парня. Он обожал всё необыкновенное, и сейчас вдруг ясно понял, какое чудовищное преступление совершает. Ведь появился же каким-то чудом в этом несовершенном мире Андрей Озирский, дожил до тридцати двух лет. Не разбился во время каскадёрского трюка, не погиб во время службы на таможне и в милиции. А вот сейчас это диво дивное исчезнет в гудящем пламени, и ничего от него не останется…

У Филиппа перехватило горло. Он вдруг сам стал хуже видеть – резко расширились зрачки. Они с Озирским встретились глазами, и стало ясно – убийству не бывать. Похоже, и Андрей всё понял, потому что слегка улыбнулся и взглянул на Обера без прежнего вызова, без презрения. А мозг Готтхильфа вдруг пронзила, как молния, одна-единственная, но невероятно важная мысль. Он был так потрясён, что даже забыл об опасности, что нависала не только над ребятами из крематория, но и над ним самим, над Уссером, над Веталем.

Чёрт, кажется, понятно, как надо поступить. Если Озирский тут, у печей крематория, не выдаёт своих агентов, значит, и сам Филипп может на него положиться. Надо только получить с него честное слово, что само по себе очень сложно. Сложно, но всё же достижимо. А уж тогда можно спать спокойно – клятвы своей Блад не нарушит…

– Снимайте, – хрипло сказал Готтхильф, махнув рукой. Ременюк с Мажоровым очень удивились, но всё же выполнили приказ. – Дадим ему ещё немного времени на раздумья. Задвиньте его в укромный уголок, хотя бы вон туда, за гробы. Пора новую партию принимать. А то подозрительно, что цех так долго заперт. Валера, пошли. Поговорим пока о наших с тобой делах…

– В коридор, Филипп Адольфович? – Кисляков ошалело смотрел на Обера.

Так бы мент уже сгорел, а сейчас начнётся новая бодяга. На тележках привезут в кремцех гробы, увидят связанного Озирского, и тогда… Но пререкаться с Обером не решались даже авторитеты. Валерий же вообще цепенел от ужаса, когда тот обращался к нему своим бесцветным низким голосом, и сейчас с готовностью кивнул.

– Давай к тебе в кабинет… И вы, ребятки, проветритесь – вон, все мокрые. – Филипп с неожиданной заботой поглядел на остальных. – Запрёшь дверь, и никуда он не денется. Потом ещё раз спросим. И, если не передумает, задвинем. Ожидание смерти гораздо хуже самой смерти – точно тебе говорю…

Опустил, называется! Унизил! Крепко унизил. Кого, себя? А, впрочем, чего дёргаться? Я теперь абсолютно спокоен и понимаю, что наши ребята – не трусы, и пасуют не абы перед кем. Редкий человек… Он опасен в качестве врага, но бесподобен, незаменим как друг. Его самоотверженность убийственна и благотворна одновременно. Андрей, как алмаз грязном болоте. Ни на кого не похож, существует отдельно от всех. Не в толпе, а вне ее. И так же одинок, как я…

Филипп решил, что если у Озирского в крематории есть свои люди, они воспользуются заминкой. Тех десяти-пятнадцати минут, что он подарил, уведя всю кодлу из кремцеха, вполне хватит. Но на всякий случай, выйдя якобы в уборную, нужно раздобыть телефон и вызвать милицию.

Горечь поражения получилась, против ожидания, приятная, разбавленная невероятной, райской сладостью. Филипп уже чувствовал себя не боссом Кислякова и прочих, а сообщником Озирского. Он ликовал из-за того, что есть, оказывается, герои среди остального человеческого сброда. И не прав был он сам, когда содрогался от омерзения при мысли о людях. И когда походя застрелил Володьку Каневского, вот так же, вероятно, преклонявшегося перед Бладом.

«Если мне удастся спасти тебя, Андрей, ты от меня не скроешься. Я хочу быть тебе полезным, а заодно сорваться с крючка Горбовского. Ты вынужден будешь искать встречи со мной, так как Обер никогда не удовлетворится ролью бездеятельного поклонника. Что ж, ты меня победил. Я служу тебе. Ты пронзил моё сердце стрелой своего мужества. Но я, будь покоен, накину аркан на твою шею. Только бы ты остался в живых…»

Беллавин вполголоса спросил у Мажорова за спиной Филиппа:

– Слышь, так разденем его, может? Шмотки у него – сплошная импортяга. Одна куртка «тонн» на десять потянет… Жалко жечь, как ты считаешь?

– Ты что, дебил? – Коля круто выматерился. – Соображай! Хватит с нас этой тётки с платьем. Надо, чтобы шум поутих…

Филипп ускорил шаг, и Кисляков рысью побежал за ним. Парень не понимал, почему босс, сам приказавший обезвредить Озирского и продержать до его прихода, вдруг изменился в лице. Сейчас он смотрит на Валеру и явно борется с желанием дать ему в рыло.

Через пять минут в кремцех вкатилась первая тележка с гробами. Её толкал пожилой сивоносый мужичок в ватнике и кирзачах. Потом он вышел и через некоторое время вернулся с новой партией. Обойдя цех и увидев, что здесь действительно никого нет, проспиртованный мужик стащил на цементный пол серебристый, под берёзу, гроб. Другой, чёрный с белым, находящийся под ним, мужичонка поспешно открыл. Оттуда, приглаживая короткие светлые волосы и улыбаясь, выбрался высокий плечистый парень с усами подковой. Он был в джинсах и в кожаной куртке – точно такой же, как у Андрея.

– Фу-у, чуть не задохнулся… Ну что, Африканыч?

Мужичонка указал в угол:

– Там он, Аркаш…

– Живой? – Парень выпрыгнул на пол, и мужичонка едва успел подхватить крышку гроба.

– Вроде бы дышить.

– Ну, спасибо, Африканыч! Постереги пока у двери, мы быстро.

Аркадий Калинин бросился за составленные один на другой пустые гробы и увидел Озирского. Тот лежал без сознания, с окровавленными губами и пальцами. Но, тем не менее, он дышал, и веки его дрожали.

– Скорей, Аркаша! – сипло сказал от дверей Африканыч. – Увидят нас, всех сожгуть…

– Сейчас! Один момент! – Калинин встал на колени перед Андреем и положил ладонь ему на лоб. – Слышь, капитан?..

– Слышу, старлей. – Андрей открыл глаза и радостно улыбнулся. – Кусачки при тебе?

– А как же! Сейчас я, быстренько. Африканыч, спокойно там?

– Да не слыхать пока ничего…

– Я уж думал, что с тобой кирдык, если честно. – Калинин сноровисто перекусывал проволоку. Озирский с наслаждением разминался, помогая другу справляться с наручниками. – Решил на всякий случай…

– И правильно сделал. Эту песню не задушишь, не убьёшь! – Андрей сел на носилках, проверил, на месте ли удостоверение. – Чёрт, снять бы сейчас эти раздетые трупы и пустые гробы! Честное слово, пригодилось бы…

– Бегите скорей! Идуть, вроде… – повернулся от двери Африканыч. – Боюсь я!

– Не боись. – Андрей поднялся с пола, сунул в карман поданный Аркадием «макаров».

Потом, положив тяжёлые, липкие от грязи и крови ладони на плечи мужичонки, развернул его к себе и солнечно улыбнулся.

Добрейший человек и горький пьяница Иван Африканович Вальков сам написал в милицию о творящихся в крематории бесчинствах. На восьми страницах, без точек и запятых, с ужасными грамматическими ошибками, перескакивая с пятого на десятое, он всё-таки сумел сформулировать суть дела. Уроженец Донбасса, Африканыч работал в разных крематориях уже тридцать лет – раньше он жил у жены в Москве, потом овдовел и перебрался к другой женщине в Ленинград.

Так вот, сперва сжигали только заколоченные гробы, вместе со всеми цветами, и никогда не позволяли себе, а сейчас… Год назад Андрей Озирский прочитал это заявление, разыскал Ивана Африкановича, который жил на Загородном проспекте. И ханыжка сразу же стал его агентом в крематории. Теперь, после трагической гибели остальных четверых, он остался единственным, потому что никто и никогда не мог на него такое подумать.

– Спасибо тебе, отец родной! – Андрей тряхнул Африканыча за плечи, потом троекратно расцеловался с ним. По морщинистым щекам Валькова побежали слёзы. – Век теперь за тебя буду свечки ставить. Аркаш, – Андрей дёрнул Калинина за рукав, – завали Африканыча гробами. Пусть он скажет, что его оглушили неизвестные, спрыгнувшие сверху. Тебе поверят…

И когда старший лейтенант нахлобучил на голову Валькову крышку от красного гроба с рюшками, Андрей присел на корточки, ещё раз пожал Африканычу руку.

– Бог даст, увидимся. И выпьешь ты за моё здравие…

* * *

– Ну, хорошо, я тебе на слово верю. Встреча, значит, обеспечена. – Готтхильф поднялся со стула. Девицу под благовидным предлогом Валера выставил вон, и они были в кабинете одни. – В гонорар корректив не вносили?

– Что вы! Если только в сторону увеличения. Это же идея века, Филипп Адольфович! Лишь бы подфартило. Я уж не знаю… Может, на дорожку выпьем, присев? – заискивающе спросил Валерий. – Есть отличный французский коньяк…

– Я за рулём, Валера. И вообще, отмечать полагается по окончании дела. А присесть – пожалуйста, и так сидим. Значит, кроме Блада, никого на хвосте нет? В СПБО вопросов не будет?

– Там всё спокойно, Филипп Адольфович, я ручаюсь.

– Да, кстати., хоть и неловко… Здесь сортир где?

– Я вас провожу! – вскочил Валера.

И тут же в дверь сунулся Ременюк, делая начальнику отчаянные знаки. Но тот не мог покинуть Готтхильфа до того момента, пока босс не изъявит желания сделать первым.

– Того ещё не хватало! Скажи, где, и я сам найду. И ещё – сразу после пересечения грузом границы, а это случится около восьми часов утра, сообщишь мне по этому телефону. Запоминай. – Филипп несколько секунд подержал бумажку перед глазами Валерия, потом сунул её в карман. – Это рабочий телефон, так что говорить надо коротко, общими фразами. Например, если всё пройдёт нормально, скажешь что-то вроде: «На заключение договора согласны, финансирование устраивает». А если, не дай Бог, плохой исход: «Насчёт денег надо посоветоваться, столько дать не можем». Ясно?

– Да, конечно, всё понятно… – начал Валерий, но в это время Ременюк, наплевав на субординацию, вихрем ворвался в кабинет. – Савка, ты чего?..

Тот не знал, можно ли говорить при Филиппе, и Кисляков вышел с ним в коридор. Через минуту сунул голову в кабинет, и Филипп увидел, что Валерий постарел лет на десять.

– Филипп Адольфович, провал!

– Ты чего кудахтаешь? Какой провал? Говори толком, ну! – Готтхильф за рукав втащил Кислякова обратно в кабинет.

– Озирский удрал, падла… Теперь всё! – Валерий, будучи уже не в силах сдерживаться, рухнул на стул и зарыдал, со свистом матерясь сквозь зубы.

– Удрал? Озирский? Да не гони – он же был связан и скован… Значит, ему помогли? Так, что ли?

Филипп изо всех сил пытался скрыть бешеную радость. Значит, его расчёт оказался верным, и Андрею помогли скрыться.

– Так… Да, наверное, так. – Кисляков стучал зубами, и глаза у него были такими же, как тогда у Каневского. Обвинять в случившемся Обера он не смел. Значит, козла отпущения сделают из него самого, а потому жить осталось недолго. – Можете хоть сейчас пристрелить меня на месте – я всех наколол… Я буду отвечать, но, клянусь мамой, действительно ничего не знал и не знаю. Озирский ведь так никого и не назвал, а сам догадаться не могу. Вроде, никто не похож на агента, но, получается, хоть один да остался. Не понимаю, как всё это вышло. Савка сказал, там наш рабочий без памяти валяется. Я в цех сейчас…

– Я с тобой. – Готтхильф едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Сбежал после «Калки»… Ну и силища! – Да не блажи, Валера, очнись! Мне ещё тебя кончать не хватало! У тебя свой хозяин на это есть. Пойдём, разберёмся, что случилось…

В цехе около валяющихся пустых гробов стояли на ребре те самые носилки. Проволока была в нескольких местах перекушена, и наручники кто-то открыл подходящим ключом. Готтхильф подумал, что агент явно имел отличную выучку, был профессионалом до мозга костей. К тому смелость его вызывала восхищение – ведь рискнул проникнуть сюда, не зная, куда и как надолго ушли Кисляков с компанией!

Тут же, покачиваясь, сидел мужичонка с мятой рожей, пил из поданного Колей стакана. Перегаром от него разило так, что Обера снова затошнило.

Босс не стал вмешиваться в эмоциональный, пересыпанный ругательствами разговор. Он, снова затягиваясь «Винстоном», думал, что же теперь делать. То, что Андрей спасся, прекрасно. Но допрашивал его тут именно Готтхильф, и если капитан направится сейчас прямиком к начальству, из огня не выскочишь.

Делать нечего – нужно как можно скорее найти Озирского, даже если придётся ехать к нему домой. Вдруг повезёт, и удастся его застать? Тогда Филипп попробует уладить дело. Интересно, неужели агент – этот забулдон с носом-баклажаном? Нет, резал проволоку и открывал наручники точно не он. Вон как руки трясутся! А у того-то явно рука твёрдая, как у самого Андрея. Скорее всего, зашёл старик и наткнулся на них, за что и получил по башке…

– Африканыч, что случилось-то, ну? – ласково и встревоженно, присев на корточки около пострадавшего рабочего, спрашивал Кисляков. Сине-чёрная клетчатая куртка натянулась на его широченной спине. И кучерявились на затылке бандита совсем детские, светлые, мягкие волосы. – Кто тебя шендарахнул-то, папаша? Помнишь что-нибудь, а? Шея-то цела?

– Да вить… – Африканыч рыгнул, вытирая ладонью рот. – И не понятно ничего, Валера. Ничего… Я ж гробы доставил. – Мужичонка потёр шею, морщась от боли. – Только, это, вторую партию сгрузил, тута мене на шею чтой-то как грохнет! И дух из меня вон…

– Что же грохнуло-то, а, отец?! – Валера смотрел на Африканыча с мольбой и страхом.

– Да, видать, гроб с покойником.

– Те, что с покойниками, на твоей тележке были. А эти – пустые. Совсем пустые, понял? Разве ж ты не знаешь? А дальше помнишь что-нибудь?

– Да ничего, Валер, как мешок на голову… Ладно, я выпимши был, а то бы кранты. В шеях что-то хрустнуло – к дохтуру надо. Упал я, и всё… Вона, и крышка с того гроба валяется, с красненького. Савка воскресил, а то бы я до сих пор без памяти лежал тут. Не столько и выпил – «маленькую» всего за день, стопками… – Африканыч по-хозяйски вытащил из кармана Беллавина пачку «Рейса», закурил.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – повернулся Кисляков к Ременюку. – Что был сообщник, ясно. Но кто он, как сюда попал? Значит, у него есть ключ? Тогда уже легче…

– Да чего там! Один у другого взял ключи. Тот дал и сразу забыл. А если и не забыл, то тебе-то ни за что не признается. Сам Блад удрать не мог. Проволока, наручники – всё качественное. К тому же у него брюхо растоптано. Должен быть без сознания. Кто-то, значит, зашёл, освободил и увёл. Сам Блад вряд ли сейчас мог идти…

Валерий ударил кулаком о стену, и пожилая покойница даже подскочила в гробу. Она была очень маленькая, сухонькая, но в красивом парике и чёрном платье с воротником из брюссельских кружев. Беллавин, Африканыч и Мажоров курили, сидя на других гробах, и пока не интересовались вещами бабушки.

– Но как этот агент узнал, что мы ушли? Что ему времени хватит? Он же рисковал страшно. Здесь что, «жучок» стоит?..

– Так, ребята! – Филипп застегнул крючки на дублёнке и надел шапку. – Делайте всё, как говорились. И не тряситесь – я постараюсь с ним столковаться. Всё в топку – носилки, проволоку, наручники. Чтобы ничего здесь не осталось! Проверьте обувь, особенно Савва – нет ли крови на подошвах, или ещё где-нибудь. Чтобы в случае обыска не было никаких улик… И на вас, – Филипп наклонился к пострадавшему Африканычу, – никто не падал. Проводи меня, Валера, до машины. А вы работайте, ребята, нечего баклуши бить…

Канва нового грандиозного проекта моментально обозначилась в мозгу – пока только пунктиром. Оставалось выбрать определённую тактику. Для Обера безвыходных ситуаций не было, и в панику он никогда не впадал.

Уже садясь в «Волгу». Филипп взял Кислякова за рукав:

– Валер, ты в курсе, где сейчас Горбовский? Он в городе?

– По моим данным, нет. Только поздно вечером прилетит из Москвы.

– Значит, Озирский сейчас с ним встретиться не может. И кассеты уж точно не передаст.

– Он, наверное, уже передал, – предположил Валерий, наблюдая, как Готтхильф снова достаёт сигарету и включает красноватую лампочку под потолком.

Салон «Волги» напоминал зимний лес – чехлы на сидениях, руль и стены были словно сделаны из пушистого, сверкающего инея.

Филипп усмехнулся:

– Не бойся, не передал. Всё, друг любезный, шуруй, как условились!..

Обер не был уверен в том, что оговорит правду. Но следовало успокоить Кислякова, чтобы тот угомонился хотя бы на сегодняшний вечер. Включив молочно-белые фары, он ярко осветил Валеру и увидел, что тот чуть не плачет.

– До завтра! – попрощался Обер и дал задний ход, чтобы половчее разминуться с очередным похоронным автобусом.

* * *

Озирский жил на Юго-Западе, в Ульянке, у пересечения проспекта Маршала Жукова и Петергофского шоссе. Путь предстоял долгий – через весь город наискосок. Филиппу повезло – по дороге на Шафировский он успел заправиться. А то бы пришлось сейчас терять драгоценное время, когда каждая минута может оказаться роковой.

Готтхильф вспомнил Валерия – как тот стоял в свете фар, среди танцующих снежинок на парковке, провожая «Волгу» босса. Конечно, парень прекрасно понимает, что психовать действительно не стоит – для него всё кончено. Что бы ни случилось, за побег Озирского спросят с Валерия. Авторитеты не любят признавать свои ошибки, а потому жертвуют всякой шелупонью – вроде него, Кислякова.

Готтхильф ехал по Шафировскому в сторону Пискарёвского, опустив ветровое стекло и наслаждаясь прохладой. Разгорячённое у печей лицо он подставил под тугую струю ветра, и ароматный дым «Винстона» относило вглубь шикарного салона.

Навстречу с рычанием неслись грузовики, и от света их фар заболели уставшие за день глаза. Филипп не переносил запаха формалина, и потому каждый визит в крематорий превращался для него в сущую пытку. Впереди замерцали тусклые огни домов. На фоне чёрного зимнего неба кварталы выглядели ирреально, призрачно, даже зловеще.

Филипп свернул на Пискарёвский проспект, погнал «Волгу» в сторону Полюстрова. А сам вдруг вспомнил, очень ясно, до щемящей боли в сердце, как двадцать четыре года назад возвращался поздним вечером домой. И нынешние светящиеся окна напоминали ему другие – в Лисаковске, в мазанке, на краю казахской степи.

Мальчишка боялся взглянуть на тёмные окна, за которыми его никто не ждал. Сначала умер дедушка, папа отца, а через месяц мать. Филиппу стало жутко в пустых крошечных комнатках, и он переселился к двоюродному брату Тиму. Так два подростка и жили, поддерживая друг друга и утешая в горе. Вся их родня оказалась на кладбище, под лютеранскими крестами.

Так же, как сейчас на тротуары, снег ложился на их могилы. Филипп сидел, скорчившись, на притащенном из мазанки берёзовом кругляке. Ледяной степной ветер насквозь продувал плохонькую брезентовую куртку, снег заметал его рыжие, почти красные тогда волосы. Уткнувшись заплаканным лицом в сырые свои колени, Филипп мечтал только об одном – простудиться здесь, заболеть и умереть, потому что жизнь его в шестнадцать лет закончилась.

Тим возился рядом, у могил своих родственников. Время от времени он оборачивался, смотрел на Филиппа, в отчаянии кусал губы. Потом молча подходил к нему, надевал на оледеневшие волосы меховую ушанку, буквально силком уводил домой. А там растапливал печку, кипятил чай с травами, отпаивал брата, потому что панически боялся потерять ещё и его…

Мальчишки никогда не видели берёз, родились и прожили недолгие, трудные свои годы в казахстанских степях. Чурбан они уволокли из поленницы, с платформы, идущей в составе с Урала в Арыстансор. И дедушка Иоганн, уже неизлечимо больной, которому не могли помочь его любимые травы, объяснял братьям, как выглядит берёза.

Готтхильф рад был бы вызвать в своём сознании такой же ясный образ отца, но не мог. Они так и не увиделись, разминулись на пятнадцать минут холодным солнечным днём, четвёртого апреля сорок девятого года. Филипп ещё не успел родиться, а Адольф уже умер. И никакие фотографии не могли заменить живого общения. Мама, помнится, радовалась – ведь сын получился вылитый Дольфи…

Мощная казахстанская «малина» пригрела сироток-немчиков. Филипп окончил медицинское училище, Тим шоферил даже без прав, с шестнадцати лет. Бандиты и воры пользовали их в качестве «лепилы» и «водилы». А спустя совсем немного времени оба стали «стрелками». Точнее, палачами, исполнителями приговоров уголовных «правилок», так как далеко не всегда они стреляли. Сказать честно, стреляли гораздо реже, чем резали, душили, травили, топили в нужниках. Просто их называли так – красиво, романтично. А потом пришло с Запада и прижилось на родных просторах короткое и ёмкое слово, заменившее все прочие – киллер…

Самое главное, думал Филипп, перехватить Озирского как можно скорее. Куда он поедет – домой или в травмпункт? Если второе, то плохо – составят акт, сообщат опять-таки в милицию. Но почему-то Готтхильф был уверен, что Озирский так не поступит. Он переносил на ногах разные напасти. Единственное, что могло произойти – внезапная потеря сознания, шок. Обер не знал, как долго и сильно били Андрея до его прихода. Тут может не выдержать и каратист, тем более что Ременюк тоже имеет пояс.

Готтхильф включил приёмник, чтобы отвлечься, и наткнулся в первой программе на песню «Дикие лебеди». На «Маяке» важный болтун, многозначительно экая, давал советы насчёт вывода страны из кризиса. Мимолётный анализ его выкладок позволил Готтхильфу понять, что таким макаром страну в кризис можно завести ещё глубже.

Странно, но необходимость тратить время, силы, даже рисковать жизнью и свободой не взбесила, не огорчила. Филипп обрадовался случаю поближе познакомиться с Озирским и понять, чем тот воздействует на людей, каким образом их вербует. Нужно было встать на место тех, кто уже поплатился жизнью, не сумев справиться с обаянием Андрея, и те, кто ещё только готовится ответить за своё предательство.

Контакты с человеком, держащим в руках агентурную сеть отдела борьбы с организованной преступностью, всегда могли пригодиться. Если Озирский не выгонит его сейчас, не врежет в челюсть и не сдаст в ментовку, будет совсем здорово. Готтхильф подумал об этом и криво усмехнулся, согревая заледеневшие руки на мягком ворсе руля.

Остались позади новостройки, пошли кварталы, застроенные «сталинками». Филипп сквозь внезапно поваливший снег пробился по Свердловской и Арсенальной набережным до Литейного моста. По горбатой набережной Кутузова, мимо Летнего сада, он благополучно добрался до Марсова поля. Вроде бы, никто его сейчас не вёл. Но всё-таки следовало соблюдать осторожность – чисто на всякий случай.

Ещё у Финляндского вокзала привязался гаишник, потребовав объясниться из-за превышения скорости в черте города. Пришлось достать довольно-таки крупную купюру, плюнуть на неё и приклеить докучливому «мусору» ко лбу – чтобы не лез со своими глупостями. Гаишник всё понял, быстренько отошёл прочь, да ещё, наверное, про себя сотворил молитву из-за того, что благополучно отделался.

Рядом с «Волгой» громыхали трамваи. Остановки казались слишком частыми и долгими, особенно в центре, где вечером пропускная способность падала почти до нуля. Выходившие пассажиры раздражали своей медлительностью. Филипп выкурил лишнюю пачку сигарет и едва не изгрыз свои пальцы, пытаясь сдержаться и не переехать кого-нибудь особенно неторопливого. Он жалел, что поехал по Садовой улице, а не по Фонтанке. Хотя и там была не идеальная трасса, и могло случиться всякое.

Здесь же, ко всему прочему, «Волгу» то и дело пытались остановить, неизвестно почему принимая Готтхильфа за «бомбилу».

– Я вам, б…, не таксёр! – рычал Филипп, выталкивая из салона подвыпивших бонвиванов и лощёных интердевочек, которые желали следовать к клиенту именно в этом шикарном автомобиле.

Какую-то золотозубую провинциальную мадам он просто выбросил из машины, потому что она ничего не желала слушать и уже собралась втиснуться к Филиппу под бок со всеми своими чемоданами.

– Какой злой мужик, девочки!.. – со смехом сказала она кому-то в темноте. А потом попыталась остановить следующий автомобиль, откуда её тоже выгнали.

Готтхильф всё же вырулил на Фонтанку по проспекту Майорова, и там опять его попытались «нанять». Отбиваться от потенциальных пассажиров пришлось у пересечения с Лермонтовским, на проспекте Газа и на Стачках.

Готтхильф старался, по возможности, выбирать самый короткий маршрут. После того, как Центр остался за багажником, остановок стало меньше. Филипп петлял по проходным дворам, потому что знал Ленинград действительно как таксист. За Обводным каналом началась Нарвская, рабоче-шпанский район города. В свете фар запрыгали помойные баки, гуляющие кошки, припаркованные «Москвичи» и «Жигули». Очень часто прямо под колёсами или около стены дома мирно дрых пьяный. Один мужик, испугавшись вынырнувшей из-за угла белой машины с ослепительными фарами, вскочил на четвереньки и удрал во двор, к гаражам.

После Автово снова пошли «спальные» кварталы, Ульянка и Дачное. На высоких трамвайных рельсах вагоны постукивали, как электричка. Филипп знал только номер дома Озирского, но там оказалось три корпуса – одинаковые «кораблики». Во дворе же, как на грех, не было никого.

Пройдя мимо светящихся подъездов, Готтхильф вернулся к своей «Волге» и тяжело вздохнул. Хлопья снега падали на его шапку и дублёнку, прямо на глазах становясь сухими и блестящими. Мороз быстро крепчал; из парка «Александрино» тянуло зимним нетронутым лесом, отчего сладкая тоска на мгновение защемила сердце. Очень хотелось найти Андрея, который, конечно же, находится рядом. Только бы выяснить, в какой корпус, в какую квартиру нужно сейчас войти!

Выручила кстати появившаяся старуха с болонкой – пришло время вечернего выгула. Готтхильф рассчитал правильно. Озирский – личность заметная, и потому пенсионерки должны знать его. Это ж для них высший кайф – наблюдать за соседом со скамеек и из окон, а потом обсуждать увиденное за чашкой чая.

– Добрый вечер! – Широко улыбнувшись, Филипп подошёл к старухе. – Скажите, пожалуйста, живёт ли у вас во дворе такой красивый молодой человек? Его зовут Андрей. Обычно он ходит в кожаной куртке, Сейчас, может быть, и дублёнку надел. Этакий плейбой… Он мне срочно нужен по работе!

Болонка деловито обнюхивала брюки Готтхильфа. Бабка же, возрадовавшись, не заставила себя упрашивать. Она была всегда рада пообщаться с новым человеком.

– Знаю, знаю! Андрюшка Озирский это, во втором корпусе живёт. Двести шестьдесят четвёртая квартира. Только, знаете, он дома редко бывает. Ночует раз в год по обещанию – Алёнка, жена его, жаловалась. А сейчас она в дородовом лежит. Её на «скорой» увезли. Судороги были, пена на губах – представляете, какой ужас? Мы же почти соседи. Озирские – на седьмом этаже. А я – на пятом, в такой же квартире. Вы тоже из милиции? – вдруг опомнилась старуха.

– Да, из другого района. Мне по телефону сказали адрес, но как-то неразборчиво. Человек торопился, да и связь была не ахти. Я понял только до номера дома. Значит. Андрей сейчас живёт один?

– Да, один. Сына Женю матери своей отдал. Только такой бабушке ребёнка-то и доверять нельзя, я вам точно говорю! Она же аэробику преподаёт. Сыроежка, понимаете? Овощи ест свежие, неотваренную крупу. Согласитесь, что так мальчишку на пятом году кормить нельзя. Красивая, конечно, женщина. Выглядит моложе Алёнки. Ходит в джинсах, вы же понимаете… Пани Мария. Ей недавно пятьдесят три исполнилось, а на вид не больше тридцати пяти можно дать. И сын такой же – совсем мальчишка. На мотоцикле носится, как ошпаренный. А ходят к нему такие типы уголовные – страшно на лестницу нос высунуть… Сейчас, сейчас, Гуля! – Высокая, костлявая старуха очень уж легко повлеклась за поводком. – Извините, заговорила вас. Значит, седьмой этаж, вон в тот подъезд идите. Хм, Андрей, вроде бы, сейчас дома! – Старуха привстала на цыпочки, взглянула на окна. – Видите, окно с лоджией? У меня погашено. Надо мной, на шестом этаже, Анна Михайловна Быкова. Ой, бедная! Под Андреем жить врагу не пожелаешь. Он штангой балуется, на пол её бросает. А потолочки у нас сами видите какие. Всё, всё, доченька, пойдём гулять! Идите, гражданин, вам повезло. Андрея дома застать очень сложно. Наверное, завёл кого-нибудь, и живёт там. Сюда-то баб не водит – мы Алёнке сразу передадим. А где-то в другом месте он всегда готовый – сразу видно…

– Огромное вам спасибо!

Филипп на протяжении всего разговора стоял так, чтобы бабуля не разглядела его лицо. Тайне способствовал и снежный туман, окутавший «кораблики». Все корпуса, кроме второго, около которого они стояли, постепенно растворялись в метели.

Лифт оказался занят. Красный глазок горел так долго, что Филипп решил подниматься пешком. Едва он взошёл на один марш к мусоропроводу, увидел неописуемую картину. Все стены были обезображены огромными кривыми буквами, оскаленными рожами, черепами с костями – как в «булгаковском подъезде», в Москве. Надписи содержали угрозы и восторги, в соотношении примерно один к одному. Попадались, правда, и другие лозунги. Например, «Долой КПСС!» или «Карабах – армянам».

Филипп всегда поднимался через две ступеньки. В «кораблике» своими длинными ногами он мог покрывать и по три. Но по мере приближения к квартире номер 264 шаг его замедлялся, а мысли делались всё более тревожными. Разговор предстоял не из лёгких. Всё-таки человека едва не сожгли живьём, и командовал парадом не кто иной как Обер. Правда, он же и подарил Андрею драгоценные минуты для побега. Но всё-таки нужно быть готовым к любым эксцессам.

Но игра в любом случае стоила свеч. Собственная свобода оказалась под реальной угрозой. И никогда в жизни, даже в Казахстане. Филипп не был так близок к провалу. Фраза затасканная, как во второсортном детективе про шпионов. Но именно она лучше всего характеризовала нынешнее положение Обера. Спасти его мог только союз с Озирским, о котором Филипп думал с леденящим страхом и отчаянной надеждой.

Около нужной квартиры стоял детский двухколёсный велосипед, и лежали поношенные женские шлёпанцы. Тут же распластался сплетённый из разноцветных тряпочек коврик. В углу приткнулась коробка из-под кошки. Обитательница, видимо, гуляла, но её рыба в консервной банке уже начинала вонять. Филипп, стараясь не наступить ни на коробку, ни в банку, подошёл к двери и опять задумался.

Похоже, жил Озирский богемно и небогато. Дверь была обычная, обитая чёрным кожзаменителем, утыканная заклёпками и украшенная блестящими медными полосками. Не мешало бы, конечно, поставить бронированную. Впрочем, может быть ещё и вторая дверь – сейчас проверим.

– Ну, с Богом! – Готтхильф снял шапку, пригладил волосы и нажал на клавишу звонка, сделанную из «пластмассы под янтарь». Звонок сначала всхрапнул, а потом обиженно динькнул.

Филипп бросил взгляд на швейцарские часы «Омега» – они показывали ровно девять. Из-за соседней двери послышалась музыкальная заставка информационной программы «Время». С облегчением и тревогой слушал Филипп приближающиеся шаги. Он ожидал вопроса, думал, как объяснить через дверь ситуацию и упросить хозяина выслушать его уже в квартире.

Но ничего этого делать не пришлось. Дверь открылась, и Андрей ничуть не удивился. Более того, он довольно улыбнулся, словно перед этим пригласил к себе Обера встречать Старый новый год. Капитан был с мокрыми, явно после душа, волосами. Аккуратно причёсанный, в спортивном костюме, усыпанном белыми колкими звёздочками. Они стояли лицом к лицу – Обер и Блад. Высокий порог почти сглаживал разницу в росте.

– Ещё раз здравствуйте! – Филипп взялся рукой за косяк. – Я могу войти?

– Можете, босс. – Андрей отступил с дороги, глядя уже выжидательно.

– Спасибо. Прошу пардону за нахальство. Вы один дома?

– Один, но сопротивляться пока в силах. – Андрей закрыл за Филиппом дверь, и тот отметил, что она – единственная, деревянная. – Вы надолго или здесь побеседуем?

– Лучше бы в комнате. Тут быстро не получится. Вы удивлены, что я пожаловал?

Филипп без приглашения снял дублёнку. В тесной прихожей он поворачивался с трудом, потому что привык к просторным хоромам на Московском проспекте. Андрей приподнял одну бровь, и его хрустально-зелёные глаза насмешливо прищурились. Он совершенно не боялся – Филипп понял это сразу.

– Удивлён ли? Отвечу словами классика. «Я звал тебя, и рад, что вижу…»

Готтхильф замер у вешалки, потрясённый столь неожиданным приёмом.

– Звал? Меня?

– Мысленно, разумеется. Мне кое-что нужно спросить у вас, босс. Пойдёмте.

Как и ожидал Готтхильф, квартира оказалась двухкомнатной живопыркой. И по великолепнейшему кавардаку можно было понять, что женщина не появлялась здесь давно – даже на одну ночь. У цветного «Рубина» давно запылился экран. Секции стенки «Вега» стояли с открытыми дверцами, и из каждой свисали рукава и штанины. С верхней полки упала женская комбинация, и Андрей даже не обратил на это внимания. В большой комнате была и «видеодвойка», которая, похоже, тоже давно не включалась.

По полу рассыпались детские игрушки, из-за чего сердце Обера мягко сжалось. Он не знал, как выглядит сын Андрея, но подумал, что сегодня спас от смерти отца, можно сказать, уже двоих детей. Впервые в жизни спас, а не прикончил. В маленькой комнате гость заметил кроватку без матраса и постели, а рядом – ночной полиэтиленовый горшок с крышкой.

У себя дома Готтхильф проводил поверхностную уборку ежедневно, не вызывая прислугу. В светлое время года протирал стёкла, потому что одна комната выхода на восток, а другая – на запад. При рассветном или закатном солнце всякая грязь на стекле становилась заметной, а потому сильно раздражала.

Собственную чистоплотность Филипп объяснял немецким менталитетом. Другие же мужчины, давно женатые, не привыкшие обходиться своими силами, всегда доводили свою берлогу до подобного состояния. Если Андрей часто приползает домой в таком виде, как сегодня, то вряд ли он может наводить марафет. Грохается без памяти на тахту, засыпает. А посреди ночи потихоньку начинает выкидывать из-под одеяла то ремень, то носки. Вон, один зацепился за торшер, кстати, польский. Другой носок валяется в углу рядом с коробкой из-под редкостных в Союзе сигарет «Кеннеди». Урна с бумагами почему-то поставлена на крышку пианино, и тут же торчит дулом вверх двуствольное охотничье ружьё. Над ним, на бухарском ковре, развешаны многочисленные кинжалы, штыки, финки, заточки.

Готтхильф подошёл поближе и принялся с интересом рассматривать коллекцию. Множество экспонатов, впрочем, относилось не к давнему времени, а к последним годам. В крайнем случае – к периоду второй мировой войны. Тут были плоские немецкие и трёхгранные русские штыки, револьвер системы Кольера с вращающимся барабаном и полкой с автоматической затравкой. Шестиствольный револьвер системы Мариэтта-Лефоне образца 1853 года, под уникальный патрон Готтхильф даже потрогал кончиками пальцев. Нет, тут не только новодел – есть, на что посмотреть! Наверное, дед Андрея где-то раздобыл, а потом передал внуку – по наследству.

Филипп оглянулся и невольно вздрогнул, увидев настоящий, пробитый пулей череп. Он висел на цепочках под книжными полками. Внутрь Озирский провёл электричество, и из потрескавшихся глазниц, из отверстий для носа и рта, из пулевой пробоины брызгал яркий свет.

Гость посмотрел на заваленный бумагами письменный стол, под которым уместились лыжи вместе с ботинками. Рядом с «Ундервундом», на конвертах и папках, Озирский позабыл кастрюлю с супом. Здесь же валялись эспандер, вскрытый пакет со стерильными салфетками и ножницы. А над всем этим, венчая сложенный из застеклённых полок шкаф, висел фотографический портрет худощавого военного с очень светлыми, холодными глазами. Филипп разглядел генеральские петлицы и католический крест, заправленный под стекло, задрапированную чёрным крепом рамку.

На полках помещались словари на два десятка языков. Один из них был даже с арабской вязью. Под полками, на спинке стула, висел дородовый бандаж – должно быть, Алёнкин…

Голова у Филиппа закружилась – футболки, кроссовки, тренировочные брюки, штанга, гантели, боксёрские перчатки. И окурки, окурки, окурки… Они уже не вмещались в пепельницу и потому рассыпались по столу, забрались в стаканчик для карандашей, в банку из-под шпрот. Улетели в угол, по счастью, погаснув, потому что рядом лежала макулатура.

Филипп получил достаточно времени для того, чтобы полюбоваться раздраем, потому что сразу после его прихода на подушке зазвонил овальный новенький телефон. Андрей забрался с ногами в постель, прижав плечом трубку к уху. Собеседником капитана оказался какой-то Паша. Он, судя всему, был бомжом, и сейчас в обмен на некоторые услуги ходатайствовал о месте в кооперативной ночлежке.

Андрей говорил с Пашей просто – без усмешек и злых шуток. Уловив в голове Озирского даже ласковые нотки, Обер позавидовал бомжу. И подумал, что Андрей всё-таки очень странный человек. Разве можно вот так, не спросив, открывать дверь, когда тебя сегодня едва не задвинули в печь крематория? А вдруг Обер добить его пришёл? «Я звал тебя…» Неужели действительно звал?..

– Понял? Ну и всё. Завтра приходи ко мне в восемь утра. Как это – куда? Куда звонишь, туда и приходи. Ну, пока!

Андрей положил трубку и взглянул на своего гостя.

– Присаживайтесь, босс. А я, извините, лягу. Вам не нужно объяснять, в чём дело.

Озирский устроился на тахте, натянув до подбородка плед в жёлто-коричневую клетку. Филипп ещё успел отметить, что дорогие фиолетовые шторы висят лишь на половине колец. Капроновый тюль зацепился за кактусы, и через проём открылся вид зимней вечерней Ульянки с видом на лесопарк, за которым проходил проспект Народного Ополчения. Потом гость поспешно сел в кресло, поёрзал и вытащил из-под себя игрушечный танк.

– Женька в такие игрушки не играет, – грустно усмехнулся Андрей, протянул руку и взял танк у Филиппа. – Мальчишка, называется… Это я лично купил, когда он родился. Думал, человеком вырастет. Так что же привело вас ко мне, босс?

Андрей говорил высокопарно, явно рисуясь. Он вытащил из-под подушки пачку сигарет «Кольт», протянул Оберу. – Угощайтесь.

– Благодарю. – Тот сообразил, что снова хочет курить. Странно, ведь Озирский говорил, что мысленно звал его. А теперь спрашивает, что привело. – Давайте сразу окончательно познакомимся. Или в том нет нужды? Вы меня знаете?

Андрей, выпустив из своих аристократических ноздрей две изящные струйки дыма, улыбнулся наивности этого вопроса.

– Если бы я не узнал вас сегодня в крематории, меня нужно было бы выгнать из органов. Вашу фотографию я видел, и не раз…

Филипп буквально прилип к креслу. Значит, всё верно, идёт слежка. Его фотография имеется в отделе Горбовского. Правильно он сделал, что примчался сюда, иначе уже завтра мог быть задержан. Знают ли они про золото? Надо попытаться выяснить, но только чуть позже. Главное сейчас – заинтересовать Озирского. Доказать ему, то в качестве агента Обер может быть полезней, чем в качестве арестанта.

Готтхильф боялся даже не тюрьмы, а позора – перед семьей, перед знакомыми, которые считают его приличным человеком…

* * *

– Ваша кличка – Обергруппенфюрер? – Андрей смотрел теперь требовательно, даже настырно, и у Филиппа почему-то вспотели ладони.

– Можно просто – Обер, так короче. И давайте назовём это псевдонимом.

– Мне всё равно. Хотя в слове «кличка» для уважающего себя блатного ничего оскорбительного нет.

Андрей улёгся на подушки – ему явно было трудно сидеть.

– Капитан, вы должны знать, что я – не блатной. Мои родители были честнейшими людьми. История семей Готтхильфов и Штольцев известна мне примерно с пятнадцатого века. Ни один из моих предков никогда не нарушал закона. И я неимоверно страдаю, когда приходится это делать…

– Не с вашим интеллектом, Филипп Адольфович, обслуживать бандюков по части наркоты и отравы. Тем не менее, вы почему-то это делаете. Почему – я примерно знаю. Но сейчас главное не это…

– Не это? – Филипп стиснул между пальцами дотлевающую сигарету. – Да, не это. Главное, чтобы вы вошли в моё положение в обмен на кое-какую информацию. Я очень попросил бы вас не сообщать ни своему начальству, ни журналистам о том, что сегодня с вами приключилось в крематории. Я несказанно рад тому, что всё кончилось хорошо. Надеюсь, вы поняли, что я в меру сил этому поспособствовал. Вы живы, а что касается здоровья, то не волнуйтесь. Я практикую как травник. Могу составить препараты, помогающие очень быстро и качественно. Вы ведь человек тренированный, здоровый – так что, думаю, особых проблем не будет. – Филипп помолчал немного, ожидая реакции Андрея. Но тот просто смотрел прямо в глаза и тяжело, часто дышал. – Да, я прошу меня простить. Повинную голову меч не сечёт, хотя я понимаю, что раньше сделал вам много зла. Вам сейчас очень плохо, невыносимо больно – можете не отрицать, я всё вижу. И Кисляков, свинья, своё непременно получит. Я не приказывал ему вас бить хотя бы потому, что знал – это не поможет. Если вы сообщите обо всём Горбовскому, подведёте только меня. Кисляков и его ханурики не считаются по законам бандой – ведь при них не было даже ножей. Тем более что Валера работает на Сеню Уссера и Веталя Холодаева – их вы тоже должны знать. У последнего в кулаке вся «золотая пятёрка» адвокатов. Кислякова оправдают в два счёта. Вам это нужно? Может, лучше предоставить мне возможность разделаться с ним? Для этого, будем откровенны, все средства хороши. – Филипп вместе с креслом придвинулся к Андрею. – Вы вникаете в положение бомжей и попрошаек, всякой прочей человеческой мрази. Значит, видите в их россказнях и оправданиях хотя бы крупицу правды. А почему бы вам поближе не познакомиться со мной? Тем более, как я понял, вам такой вариант тоже пришёл в голову. Мы встретились, и это прекрасно. От меня можно получить больше, чем от всей агентуры, вместе взятой. И если я перед вами виноват, то долг отдам с процентами. Я не предлагаю взятку, не угрожаю, хотя мог бы. Я пришёл к вам, как человек к человеку. Признаться, таких людей я не видел, хотя жизненный опыт у меня богатый. Наверное, и не поверил бы, что такие существуют. Думал, что всё осталось в прошлом, в античности, в средневековье. Не знаю, читали ли вы Луция Аннея Сенеку, его письма к Луцилию. Но, с моей точки зрения, вы и есть живая добродетель. «Всё, к чему ни прикоснётся, она окрашивает, и делает похожим на себя: и поступки, и дружеские связи, и целые дома, которые она украшает, вступив в них и устроив. Всё, за что она ни возьмётся, получается замечательным и достойным любви и удивления…»

– У вас отличная память, Обер. – Озирский смотрел мимо Филиппа на дверь, и лицо его постепенно скучнело. И это несмотря на то, что ему было приятно выслушивать комплименты.

А Готтхильф, поймав этот отсутствующий взгляд, похолодел, потому что вспомнил. В бытность свою медбратом, в Рудном, в Казахстане, он вот так же сидел около мальчишки, умирающего от полученных в драке травм. Парнишка, с огромным кровоподтёком на животе, не стонал и не шевелился, не пытался привлечь к себе внимание. Он просто смотрел на беспомощного Филиппа, и глаза его всё грустнели. А потом застыли, остекленели, навеки сохранив выражение скорбного терпения, и Филиппу с трудом удалось отогнать от себя этот кошмар.

Сколько потом Филипп видел переломов, ножевых и огнестрельных ран, раскроенных черепов и выпущенных на землю кишок! Но ужаснее того взгляда, прощающегося с белым светом, Обер до сих пор не мог ничего припомнить. Чёрт, а вдруг будет летальный исход?.. Ведь Ременюк оттоптался на своей жертве по полной программе, ещё до приезда босса. Вполне мог повредить жизненно важный орган. И тогда уже не помочь ничем, даже травами. Может вызвать «скорую», настоять на срочной операции? Но врачи спросят, где получены травмы, и придётся или снова врать, или сознаваться…

Нечистая совесть словно сконцентрировалась в зудящих, липких ладонях. Филипп вспомнил, что мыл руки в последний раз ещё в институте, и сейчас не мешало бы немного ополоснуться.

– Я вот что хотел узнать у вас, Обер… – Андрей приподнял веки и тыльной стороной руки вытер с верхней губы капельки пота. – Вы ведь всегда играете по-крупному. Никогда не ввязываетесь в дела, сулящие хилые барыши. И во веки вечные к Валерке Кислякову, которому и умереть суждено «шестёркой», не приедете без веского повода. Сейчас вы тоже спасаете не его, а себя – к бабке не ходи. – Озирский немного помолчал, собираясь с силами, и зрачки его были широкими от боли. – Кисляков, по моим сведениям, человек Уссера. Он в числе прочих поставляет золото в «общак», откуда Семён Ильич платит нужным людям. Например, тому же Веталю Холодаеву. А тот контрабандой гонит золото за рубеж в обмен на новые партии оружия. Я так понимаю, что у них истощилась фантазия, и Семён с Веталем обратились к вам. Вы – специалист, который может предложить им оригинальный способ вывезти золото. Вы ведь с помощью своей химии хоть верблюда протащите через игольное ушко…

Бездонные глаза Озирского вновь стали нагловатыми. Из-под чёрных длинных ресниц стрельнуло солнечной искрой.

– Поэтому я очень хотел, чтобы вы пришли ко мне сегодня. И по дружбе рассказали, каким образом и когда из Союза уйдёт первая крупная партия золота. Первая после нашего с вами личного знакомства, естественно.

Филипп облился жаром. Щёки его заалели – наверное, впервые в жизни. «По дружбе…» Почему-то именно эти слова засели в мозгу. И побоку прошёл тот факт, что нахальный мент предлагает ему самому рассказать о способе провоза золота. Ему, угробившему столько времени и сил на подготовку тайного вывоза золота! Ему, теряющему в случае провала десятки тысяч долларов!

Филипп будто смотрел на самого себя откуда-то издалека. Всё происходило будто не с ним, а с очень похожим на него человеком. Да, налицо использование гипноза, внушения. Знает ли Озирский об этой своей способности? А майор Горбовский понимает, что его подчинённый и он сам нарушают закон? Но, с другой стороны, если гипнозом пользуются мошенники и воры, то почему ментовке хлопать ушами? Всё правильно, всё справедливо.

Готтхильф имел среднее медицинское образование, но с гипнозом сталкивался впервые. И с огромным интересом анализировал свои ощущения, начисто позабыв о том, что вот сейчас, в это самое время, он становится «сукой».

– Прощу прощения, но… – Филипп рванулся из кресла, будто бы ещё надеясь спастись. – Можно руки помыть? Я сейчас вернусь, не волнуйтесь. Только подумаю, как ответить на ваш вопрос. Но и вы, пожалуйста, милицию не вызывайте, пока меня тут не будет.

– Чтобы вызвать милицию, надо пошевелиться, а я не могу. – Андрей дышал уже не просто тяжело, а толчками.

Готтхильф подумал, что оставлять его одного действительно нельзя. Нет, наверное, нужно наплевать на свои страхи и вызвать «скорую?! Вдруг открылось внутреннее кровотечение? Что же Кисляков со своими уродами натворил? Кто его, падлу, просил об этом? Задержали, связали – ладно; а «Калку» плясать зачем? Зачем по почкам бить? Будете вы все у меня пятый угол искать – это уже без вопросов…

Но сейчас надо как-то воскресить Андрея, заставить встряхнуться, вернуть волю к жизни. Расшевелить капитана может только одно – исполнение его заветного желания. Обер должен сдать золото, иначе Озирский умрёт. Да что там золото – сдать своих! И ради того, чтобы вернуть Андрея из тёмной бездны, Филипп согласен свалиться туда сам.

– Ванная напротив входной двери. Средний выключатель, – устало сказал Андрей и отвернулся к стене.

Готтхильф на цыпочках вышел из большой комнаты, легонько нажал на дверную ручку. В один шаг пересёк прихожую и оказался в тесной ванной. Где после его «сталинки» было не развернуться.

Он включил воду, обжёгся кипятком, повертел головой в поисках мыла. Нашёл турецкое, розовое, очень пахучее – такое в прошлом году продавали по талонам. Кроме рук Обер вымыл ещё и лицо. А когда с закрытыми глазами искал полотенце, смахнул на пол резиновую фигурку космонавта. Наверное, сынишка Андрея купался с ней в ванночке. Из такой игрушки можно пускать фонтанчики мыльной воды, что всегда делала Магда. У неё была другая игрушка – Чиполино. Вечно её струя в глаз попадала; он был такой голубой и несчастный…

Филипп, приглаживая всклокоченные волосы, смотрел в висящее над раковиной зеркало. Он видел своё воспалённое, кирпичного цвета лицо с бирюзовыми глазами, светлыми полосками бровей и усами цвета спелой пшеницы. И именно тут, проведя в квартире Озирского целый час, он понял, что поступил цинично и нагло.

Ведь всего несколько часов назад он пытался узнать у Озирского имена его агентов, и тогда был вполне готов упрямого мента сжечь заживо. Не в первый раз было такое, чего уж там скрывать! А теперь ворвался в его квартиру с пистолетом под пиджаком. Да ещё стал требовать, чтобы Озирский скрыл от начальства всю эту паскудную историю на Шафировском. Скрыл то, что никак нельзя скрывать. И как только выдержки у Андрея хватило, чтобы с таким ублюдком спокойно разговаривать? Другой бы или тут же друзей своих из ментовки кликнул, или сам выстрелил в непрошенного гостя. Могло быть и так, и этак – Филипп знал по опыту.

Готтхильф ещё немного задержался в ванной, рассматривая ванночки для проявителя и закрепителя, другие фотопринадлежности, включая увеличитель. В бельевом тазу плавали переснятые документы и длинные перечни фамилий. Вот это да! Можно сейчас прочитать их, запомнить, а то и забрать. Андрей так плох, что забыл об этих снимках?

Нет, не верится в такое, и всё! Вот так пустить в свою квартиру бандита, убийцу – а Андрей должен знать биографию Обера. Позволить ему беспрепятственно везде разгуливать и заглядывать… Сам Филипп так не смог бы, потому что всегда опасался людей, ненавидел их, не доверял им; и люди относились к нему примерно так же. Получался замкнутый круг, ещё больше ожесточающий душу. Филипп думал иногда, что отнесись к нему кто-то, как к человеку, а не машине для убийства, он постарался бы завязать…

Когда Филипп вернулся в комнату, Андрей спал. Он не хрипел и не стонал, но дышал со свистом, сквозь зубы. Нет, это фантастика – преспокойно отъехать, когда рядом, в квартире – киллер, и вокруг полно всякого оружия… Теперь понятно, как Андрей обаял несчастного Володю Каневского и тех, других. Обер уже точно знал, что и он – не последний. Будет ещё много поклонников, потому тут есть, чему поклоняться.

Андрей, конечно же, заметил под пиджаком своего гостя кобуру, и всё равно не испугался. Неужели к матёрому бандиту у него такое безграничное доверие? Он же тоже не вчера родился, и знает, чем прославился в Казахстане Обер, которого тогда называли Рыжим. Наивно надеяться, что он не сможет прикончить легавого. Значит, Озирский его просто презирает? И смерть свою, выходит, тоже?

Эх, жаль, что такой кадр пропадает попусту в «гадильнике», живёт в плохонькой квартирке, где даже развернуться трудно! За него выложил бы любую сумму и сам Филипп, и Веталь, и Уссер. И все, кто хотел иметь около себя абсолютно надёжного человека, которому можно доверять – в том числе и свою жизнь. И вот случай свёл их, а время идёт бездарно. И, может быть, Андрей умирает – что-то уж больно апатичен, равнодушен ко всему…

Филипп тронул его за плечо, кашлянул.

– Простите…

– Помылись, Обер? – Андрей открыл глаза, зевнул.

– Послушайте меня внимательно. – Филипп присел теперь не в кресло, а на краешек тахты. – Минуточку послушайте. Я видел, что с вами делали ребята Валеры, и потому боюсь, как бы чего не вышло. Ведь Ременюк – тоже каратист, знаете? Впрочем, вы ведь знаете всё.

– А насчёт Савки – особенно. Я десять лет назад тренировал его в подпольной секции. Тогда восточные единоборства были запрещены.

– Неужели? – Филипп, в который раз, оторопел. Потом продолжил: – Странное у него отношение к Учителю. Ну да ладно, не суть. Что сделано – то сделано. Но я – фельдшер, медик. И не могу просто так смотреть, как вы страдаете. Может быть, вызовем «скорую»?

– Не надо пока, я уж как-нибудь. Мне не впервой.

– Но я должен хотя бы вас осмотреть…

– Смотрите. – Андрей откинул плед и расстегнул спортивную куртку, под которой ничего не было.

Филипп закусил усы, и брови его задёргались. Несмотря на богатую практику в «малине», он буквально остолбенел. Грудь и живот Озирского были в кровавых царапинах, в густо-чёрных синяках. В свете торшера и «черепушки» Филипп различил отпечатки каблуков – характерный признак «Калки».

Кроме того, не нравилось ему и дыхание – втягивались межрёберные промежутки. И, самое главное, трудно было понять, в таком состоянии внутренние органы, нет ли разрывов. Вот так, впопыхах, наощупь, это определить сложно. Филипп ладонью вытер вспотевшее лицо, взглянул на Андрея. Тот опять то ли дремал, то ли просто отдыхал, словно рядом с ним сидел нормальный, приличный медик, а не Обер-Рыжий. Да сейчас специалисту его класса одного удара хватит, да и то не в полную силу. И готов капитан Озирский – можно хоронить.

Филиппу показалось, что его самого разбил паралич. Руки, всегда ловкие, умелые, сейчас почти не двигались. Челюсти будто свёл столбняк, и забылись все навыки, все термины. Вот ведь скоты – хоть бы красоту пожалели. У Андрея не только лицо совершенное, но и фигура под стать. Прямые мышцы живота видны без напряжения – ну прямо Тарзан! Накачался он правильно, как надо. Нигде не перебрал, как это часто бывает с культуристами.

Почему-то Филипп стал вдруг лёгким, как пёрышко, и едва не оторвался от пахты. В сердце воткнулась тонкая острая иголка, и вскоре тепло от неё пошло вместе с кровью по всему телу. Пряный, длинный укол сменился чувством свободного падения, а потом из всех пор хлынул горячий пот. Голова «поплыла», как после двойной дозы снотворного. Пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы не заснуть тут же, а взять себя в руки и продолжить осмотр.

– Мышцы расслабьте, не надо выставлять пресс. Мне это смазывает картину. – Свой голос Филипп слышал, будто со стороны. Кажется, он сам сильно переутомился, понервничал сверх меры – отсюда и странные ощущения. А дело-то, похоже, не так плохо, как показалось. – Андрей, могу вас поздравить. Мне ваша травма особо страшной не кажется. Гематомы рассосутся со временем, но внутренние органы серьёзно не пострадали. Конечно, другого человека «Калка» убила бы на месте. В лучшем случае потребовалось бы срочное хирургическое вмешательство. Никаких наркотиков – и сразу на стол. А вам я кольну морфий, он у меня с собой. Это между нами, конечно. Шприц одноразовый – не беспокойтесь…

– Морфий мне ни к чему, по крайней мере, сейчас. – Андрею не терпелось перейти к делу. – Обер, вы обещали ответить на мой вопрос.

– И отвечу, только закончу осмотр. Меня ваша спина беспокоит. У вас же травма была? И почки надо проверить…

– Вы, наверное, знаете – перелом седьмого позвонка в восемьдесят втором году. Слабые места оперов у вас всегда на учёте. Если хотите взглянуть, прошу! – Андрей перекатился на бок.

Филипп снова закусил губу, стараясь не думать о чём-то очень приятном и стыдном. Он даже толком не мог понять, что чувствует сейчас, и лишь с отвращением вспомнил нескольких голых женщин – в морге, на операционном столе, в больничной постели. Тогда он, ещё совсем молодой, подолгу смотрел на груди, на бёдра, на прочие дамские прелести, такие близкие для него и доступные. Смотрел и не мог понять, что в них так привлекает взрослых нормальных мужчин…

– Здорово Ременюк саданул, козёл! Но гематома пониже почки. Вот так не больно? – Филипп, положив ладонь левой руки на поясницу Андрея, ударил по ней правой рукой, сжатой в кулак. – Нет? Это хорошо. Это очень здорово… – Филипп неожиданно для самого себя зевнул.

Андрей с интересом смотрел в лицо своему лекарю и видел верные признаки кайфа – туманные, счастливые глаза, капли пота на лбу, умиротворённую, счастливую улыбку.

– Обер, вам приятно на такое смотреть?

– Откуда вы взяли? – Готтхильфа опять захватили врасплох.

– Чёрт, все вы выродки, мафиози! – Озирский хохотнул, наворачиваясь в плед. – Кто вас только на свет производит?

Обер моментально пришёл в себя и дёрнул щекой.

– Те же, кто и мусоров, – мужчина и женщина. Ей сорок два года только исполнилось… Умерла от рака желудка – в трудармии на помоях болезнь заработала. А он месяца не дожил до тридцати трёх лет. Инвалидом остался в двадцать пять. На лесоповале отморозил ногу. Её можно было спасти, но врачи отказались. Ведь звали его, как Гитлера, Адольфом, а шёл сорок второй год. Надо было как-то показать свой патриотизм, не доезжая до фронта. Дольфи умер от туберкулёза в районной больнице. И там же через четверть часа родился его сын. Этапировали их семью из Ленинграда, из бывшей колонии «Гражданка» в сорок первом. Тогда как раз когда война началась. Штольцев вывезли из Саратовской области в те же дни. Встретились Адольф и Ирма на шахте, в Рудном. И оказалось, что на севере лес валили вместе…

Филипп опять полез за сигаретами, понимая, что сорвался зря. Андрей согнал с лица усмешку.

– Я не собирался оскорблять память ваших родителей. Извините великодушно. Вот этого я не знал, каюсь. Но вы – извращенец, тяжёлый психопат, и в том не их вина… Да, кстати, неужели ваш отец с одной ногой работал в шахте?

– Выбирать не приходилось. Стал разнорабочим, иначе пришлось бы умирать с голоду. Потом они с матерью уехали в Лисаковск. Отец стал работать по специальности – ветеринаром. Мать пошла в химическую, лаборанткой – в институт её не пускали. Вот так мы и жили, капитан, проклятые швабы…

Андрей вздрогнул, услышав последнее слово, и понял намёк. Швабами немцев называли именно в Польше, и Филипп дал понять, что ничего не забыл. Оба закурили и молчали довольно долго, минут десять. Андрей только морщился от телефонных звонков, и, в конце концов, выдернул вилку из розетки.

– Вы знали мой адрес, Обер? – До Озирского будто только что это дошло.

– Не полностью… Да, я как раз хотел вас предупредить. Скажите вашей супруге, чтобы она поменьше откровенничала с соседками.

– Простите, не понял! – Андрей сел, опираясь спиной на подушки.

– Под вами на пятом этаже живёт милейшая старушка с болонкой, которая всё про вас знает. Она меня и направила в вашу квартиру. И я подумал: Бог мой, а если бы я шёл вас убивать?..

– А-а, Алевтина Никитична! Она, наверное, того и хотела, – ничуть не удивился Андрей.

– Так вот, в нашей работе психология много значит. Я не хочу, чтобы вы погорели из-за местного менталитета. И ваша жена всё-таки должна считаться со спецификой работы мужа. Представьте – они кому угодно выкладывают вашу подноготную! Вплоть до того, чем питается ваша мать… А ведь любой штрих, привычка, имя, деталь биографии – всё интересует ваших противников. В России почему-то не любят ярких людей – чем бы они ни выделялись. Но всегда простят подонка, если он такой же, как все. Кроме того, здесь жалуют дурачков, уродцев, старых дев – тех, кому нельзя позавидовать. Надо только иметь в виду, что русские люди простую вежливость часто принимают за влюблённость. Мне достаточно было лишь улыбнуться до миндалин, показать свои простецкие дёснышки – и готово, я всё знаю и всё могу. Так я уже не раз выведывал подробности жизни будущих жертв, а после приводил приговор в исполнение. И мне это ни копейки не стоило…

– Учту. – Андрей опять поморщился. – Так что вы мне ответите, Обер? Есть о чём разговаривать?

– Есть. Вы хотите узнать, каким образом уходит золото?

– Да, надо же помочь начальнику. Он буквально ночами не спит – служба собачья. А тут ещё предвыборная борьба, семейные проблемы – сын в армию уходит. Надо бы Захару жизнь облегчить. Право же, он того достоин…

– Предлагаете мне пожалеть майора Горбовского? Ваша наглость очаровательна настолько, что трудно возражать.

Озирский усмехнулся, изо всех сил стараясь хотя бы сейчас забыть о боли.

– Наглость у меня с раннего детства. Мать рассказывает, что я в песочнице отбирал у других детей игрушки. И делал это с такой милой улыбкой, что они начинали сами дарить мне совочки и формочки. Причём даже те, которые мне не нравились…

– Ну, хорошо, долг платежом красен. Я пожалею Горбовского при том условии, что он пожалеет меня и оставит в покое. Как вы ему всё объясните, не моё дело. Я хочу только одного – нормально жить и работать. И если вы гарантируете, что это будет так, крупная партия золота девяносто восьмой пробы завтра утром за границу не уйдёт. В эту партию как раз и входят слитки, оставшиеся после кремации. Кровью подписываться не будем – ваше слово само по себе ценно. С этой минуты вы должны забыть о сегодняшнем приключении и о моём прошлом. В обмен получите такую информацию, о которой не могли и мечтать. Я, конечно, не альтруист. Горбовский едет у меня на хвосте. И сейчас, когда вы накрыли крематорий, мне стало припекать задницу. Смею уверить и вас, и майора, что на свободе буду более полезен, чем в зоне. Впрочем, до зоны я вряд ли доберусь – меня или прикончат, или оправдают. Итак, золота в партии двадцать килограммов. Сумма, как видите, будь здоров, и способ транспортировки оригинальный. По крайней мере, вы ни за что не догадались бы…

– Конечно, где уж нам! – Андрей взбил кулаком подушку. – Я вас понимаю, так как и сам грешу бравадой. Прекращение преследования – это всё, что вы хотите за сотрудничество?

Озирский не верил своим ушам и даже забыл о том, что сильно избит. Вербовка Обера не входила в его планы как нечто совершенно невозможное.

– Может быть, вам нужно что-то ещё? Вряд ли деньги…

– Я сам могу выплатить вам компенсацию за Каневского, которого теперь от души жалею. Главным образом потому, что тогда все ваши усилия пустил по ветру.

– Ну и чего тогда вы хотите? – Озирский спустил ноги на пол. Нижнюю губу он сложил желобком – как в детстве, когда смотрел фильм «Великолепная семёрка» или читал под партой Дюма.

– Снимите куртку, пожалуйста. Дайте на вас посмотреть, – сказал Филипп хриплым, чужим голосом – будто ему сдавили горло.

– Своеобразный стриптиз для садиста? Любите вид крови? Не надоело ещё?

– Вот уж чего-чего, то уж на кровь я нагляделся достаточно. Но чтобы человек въезжал в топку с пульсом шестьдесят три, это уже чересчур. Что же касается садиста… Да, я действительно садист. Но ваша боль не доставляет мне удовольствия. Я хочу ещё раз убедиться, что вашей жизни ничто не угрожает. У нас с вами впереди много работы, и я должен быть спокоен.

– Вам совершенно не жаль своих? – Озирский, похоже, и сам мучился сомнениями.

– Они мне не свои. Если я решил сдать золото, я это сделаю. Мне никого не жаль. По-настоящему я люблю только дочь. Жену и тёщу скорее уважаю, но это не имеет отношения к делу. Все остальные вызывают во мне лишь отрицательные эмоции – от презрения до бешенства. И вдруг я вижу вас. Понимаю, что на свете существуют не только ничтожества и подонки. Только не надо думать, что я боюсь дурной молвы, человеческого суда. Ну, разве только потому, что это может повредить дочери. Я давно уже – враг рода людского. Я считаю человечество огромной свалкой, которая только смердит. И, как на любой свалке, там очень быстро размножаются разные отвратительные паразиты. А насчёт денег вы правы – оставьте гонорар для неимущих…

Андрей медленно расстегнул «молнию», снова снял куртку. Филипп заметил, что синяки стали ещё темнее, а живот его словно сплошь залили чернилами.

– Я уйду и вернусь. Привезу травы, собранные в Уссурийской тайге. Вам надо обязательно выпить настойку для повышения свёртываемости крови и иммунитета. Я всё-таки – не рентгеновский аппарат, всего не могу увидеть. Как вы свяжетесь с майором, не мне решать. Но по телефону такие вопросы обсуждать ни в коем случае нельзя…

– Я поеду к нему прямо сейчас. Сразу после того, как вы мне всё расскажете. – Андрей встал с тахты, ушёл в коридор. Потом вернулся и кинул Филиппу запасные ключи от своей квартиры. Тот поймал связку на лету, как муху. – Вернёшься раньше, заходи в дом, не стесняйся. Только, желательно, без «хвоста».

– «Хвоста» не будет. – Готтхильф опять зевнул, прикрыв ладонью рот. – Сейчас дам тебе пузырь со льдом. Положи на живот и держи, сколько сможешь. А сам слушай меня внимательно – повторять не стану.

… Они перешли на «ты», и это дорогого стоило. Филипп позволял так обращаться к себе лишь самым близким людям. И Андрей Озирский просто, практически без усилий вошёл в их число…

* * *

Захар Горбовский едва успел снять костюм, принять душ и натянуть халат. Сейчас он стоял у зеркала в ванной, расчёсывая мокрые волосы и собираясь покрыть их сеткой. Этому майор научился от Андрея Озирского, который уверял, что главное для причёски – хороший, профессиональный уход, а вовсе не гены.

Леокадия Леонидовна Горбовская примеряла в спальне розовый, украшенный блестящими бабочками, пеньюар. Поворачиваясь то одним, то другим боком, она восхищённо ойкала, прижимала кончики пальцев к губам, вертелась на одной ноге и постоянно расстёгивала косметичку. Там лежала коробочка с французской тушью «Луи-Филипп», на туалетном столике стоял баллончик с лаком для волос «Сияние» – а что ещё нужно для счастья пусть и сорокалетней, но ещё очень симпатичной, большеглазой блондинке?..

Оба сына уже спали, и Лика не позволила мужу их разбудить. Потом будет не загнать в постель, а мальчикам нужен покой – хоть ночью. Особенно Лика тревожилась за старшего, Лёньку, который готовился стать солдатом. Она ревела ночами, сочиняла всяческие ужасы и постоянно упрекала Захара в том, что он не смог «отмазать» сына. Майор Горбовский отвечал, что просто не захотел делать это – иначе его воспрезирали бы все ребята в отделе.

Двадцать девятого января Лёньке исполнялось восемнадцать, и он попадал под весенний призыв. Так получилось, что сын, несмотря на слёзные мольбы Лики, ушёл из ЛИТМО. ВУЗ так и не смог насильно стать милым – Лёнька предпочёл лучше отслужить. А пока устроился формовщиком четвёртого разряда на экспериментальный участок в НИИ.

Захар против армии ничего не имел. Наоборот, считал, что это обстоятельство повысит его авторитет среди подчинённых. Ребята в отделе почти все прошли через это. Майор Горбовский боялся другого – компанейский и бесшабашный Лёнька вполне мог спиться в своём цехе. Но потом успокоился, узнав, что работницы на участке – в основном женщины предпенсионного возраста. И следили они за мальчишкой куда внимательнее, чем даже родная мать. У Лики на это не было времени. Она посменно обслуживала состоятельных клиенток в парикмахерском салоне на Невском. Домой она приползала усталая, сразу же впрягалась в хозяйственные хлопоты, и потому не могла должным образом контролировать досуг своих сыновей.

Шестиклассник Сысой сейчас спал, как убитый, после тренировки в секции тенниса. С младшим родителям приходилось ещё труднее, чем с Леонидом. Тот был более искренним, часто говорил правду в глаза. Сысойка же для виду слушался отца и мать, а сам делал всё по-своему, но тайком. Благодаря этим своим гадким качествам он сейчас играл в теннис, а не занимался борьбой, как того хотел Захар.

Парень несколько месяцев врал, что ходит именно на борьбу, и даже придумывал всякие увлекательные подробности, якобы случившиеся на занятиях. Лика им доверчиво внимала, и даже сам Горбовский не заподозрил подвоха. Но случилось так, что Сысой разоткровенничался в присутствии гостившего у них Андрея Озирского, который немедленно вывел наглеца на чистую воду. Но тут же попросил родителей простить шалопая и позволить ему заняться тем видом спорта, к которому лежит душа.

Сысой с самого рождения откалывал фортели. Он даже появился на свет не в роддоме, а на пристани в Гопри. Тогда семья Горбовских ехала к матери Захара Александре Никифоровне в Скадовск, под Херсон. Но пришлось задержаться в дороге на несколько дней, и к бабушке они прибыли уже не втроём, а вчетвером.

А этим январским вечером Горбовские сидели на кухне. Лика поспешно разогревала приготовленный утром обед. Захар копался ложечкой в сахарнице, выслушивая жалобы жены и размышляя, как обстоят дела с выполнением приказа начальника Главка.

– Зарик, я долго не выдержу! Понимаешь ты это или нет? Мало мне твоих ночных облав, за Лёнечку всё сердце изболелось… Так теперь, если станешь депутатом, вообще из Москвы не вылезешь! Будешь там на трибуне трендеть целыми днями, а мне всю семью на себе волочь?

– Леокадия, постучи по деревянному! – Захар налил себе крепкого чаю и подцепил вилкой кусок китайской ветчины. – Смотри, накаркаешь, и я не пройду! Меня тогда на Литейном сотрут в порошок и засмеют одновременно. Самое главное, столько времени потрачено, столько сил! Это же каждую неделю в Москву мотаться – службу бросать, дом!..

– Ты-то не пройдёшь?! – Лика показала мужу кукиш, одновременно снимая с плиты сковороду. Там стреляла постным маслом румяная картошка. – У тебя кругом такая реклама, что вопрос решённый. Все люди знают, что надо выбирать тебя – тогда мафии каюк. Народ думает, что это так просто! Стал Горбовский депутатом Верховного Совета и тут же навёл в городе порядок. А я всё это время должна кувыркаться с детьми одна. И прощай, нормальная жизнь, здравствуй, психушка! Нет, Зарик, неужели ты не мог отказаться? Честное слово, это же неподъёмный воз работы. А я и так не знаю, когда тебя домой ждать. Взяли бы какого-нибудь полковника или генерала, который напрямую не руководит оперативниками…

– Привет! – Горбовский глотнул чаю, не дождавшись картошки, и обжёгся. – Потому меня и выдвинули, что я руковожу оперативниками! И потому лучше любого генерала знаю, что им нужно, а что вредно. И сейчас моя главная мечта – покончить с таким положением, когда мы на одной развалюхе семьдесят восьмого года выпуска против иномарок и электроники. Наши «крёстные отцы» контрабандой вывозят золото, покупают всё это снаряжение и хохочут над нами. Для ментов же вечно денег нет. Я достаточно побился, как рыба об лёд. И понял, что надо становиться депутатом. Надо, Ликушка, родная, иначе слушать никто не будет. Я вот сейчас приехал, и не знаю, сколько моих сотрудников ранено за эти три дня. А вдруг, типун мне на язык. Погиб кто-нибудь? Что у нас против оргпреступности есть, кроме «макаровых» в оружейной комнате, половина из которых неисправна? Одни идиотские инструкции, которые не оставляют ни одной лазейки для законного применения оружия! Сам о себе не позаботишься, никто зад не поднимет. Все только требуют – давай, беги, раскрывай. Поезжай, «золотой трафик» вынь и положь! А как его добудешь, генералу безразлично – хоть рожай! Для меня, к примеру, «Спрут» смотреть – форменное мучение. От зависти плачу, честное слово. Они там пистолеты хотя бы имеют право носить постоянно. А у нас сдал табельное, и по дороге домой тебя любой алкаш, которому трояка на пузырь не хватает, убьёт ломом по башке…

– Зарик, перестань! – Лика уже мысленно прокляла себя за то, что разбередила незаживающую рану мужа. – Только не заводись. Прости, что я брякнула по глупости. Но в парикмахерской я привыкла к другому…

– И к чему же?

Горбовский уже не мог забыть о контрабанде, по которой с конца декабря не было никаких сдвигов. А на завтра генерал уже вызывал их, чтобы потребовать отчёт о проделанной работе. Слушать Горбовского должны были ближе к вечеру, но вряд ли за день удастся получить какие-то результаты. Ну а тогда уже и начальник Главка, и его заместители с удовольствием констатируют, что Горбовский ленится, И. возможно, дело пойдёт лучше, если сменить его на Петренко…

– Я привыкла к зависти, сплетням, козням. – Лика присела рядом с мужем, взяла его под руку, уткнулась подбородком в плечо. Её мелко завитые, длинные волосы мазнули Захара по щеке. – Понимаешь, мне иногда кажется, что наша заведующая была бы счастлива, погибни кто-нибудь из нас!

– Не болтай глупости. – Захар допил чай. – Мне звонили с работы?

– Да, я на календарь записала. Только вернулась со смены, как объявился Саша Минц. Передал, что Андрей сегодня собирается в крематорий. Сказал, что ты в курсе…

– Как это?.. Не посоветовавшись со мной?!

– Там же Геннадий остался. С ним Андрей, наверное, и посоветовался. – Лика оглянулась на скороводку. – Так ты будешь картошку-то есть?

– Давай. – Горбовский принялся за еду, не ощущая вкуса. – Долазается он в крематорий, что самого в печку упрячут! Отвечать-то мне, а не Геннадию. А что ещё Санька сказал?

– Ты разве не в курсе? Я же не могу спрашивать, почему Андрей поехал в крематорий! И вообще – я к тебе в секретарши не нанималась. Огурца положить?

– Клади. – Захар встал. Потом вновь опустился на табуретку, понимая, что сделать уже ничего не может. – Собрался позвонить Андрею, – ответил Горбовский на вопросительный взгляд жены. – Но придётся подождать до утра. Дома его, наверное, нет. Или он спит, так будить не хочется.

Трель звонка, причём такая, какую всегда выводил только Озирский, взорвала полуночную тишину. Лика выронила из рук вилку.

– Кто это ещё?..

– Ты же знаешь, что так звонит Андрей. Но откуда?..

– Зарик, не открывай! – Лука вцепилась мужу в рукав. Зрачки её расширились, будто от белладонны.

Горбовский вскочил:

– Как это не открывать?! Ты что, заболела?

Он стремительно вышел из кухни, понимая, что на один процент из ста жена права. Манеру Андрея мог перенять кто-то другой, не так дружественно настроенный. Поэтому Захар подошёл к двери боком, и не наклонился к «глазку». С некоторых пор в него повадились стрелять, дождавшись, пока хозяина одолеет любопытство, и он захочет рассмотреть визитёров.

– Кто? – глухо спросил Горбовский. Ликин испуганный взгляд жёг ему спину между лопатками.

– Ты что, в Москве наш уговор забыл? – раздался из-за двери голос Озирского, который уже никто бы не смог подделать. Чистый, низкий, полусмешливый, полузлой – он был неповторим.

– Извини… Минутку! – Горбовский принялся, чертыхаясь, сбрасывать цепочки и отпирать замки.

Распахнув дверь, майор за рукав втащил Озирского в прихожую. Лика, поняв, что всполошилась зря, радостно улыбнулась.

– Привет! Чего ты ночью-то? До утра подождать не мог? Только тебя вспоминали. Вон, Лика сказала, Санька звонил… Говорил, что ты в крематорий поехал.

– Я оттуда уже шесть часов как отвалил. И с тех пор много чего произошло…

Андрей был в кожаной куртке, но не в джинсах, а в тёплых серых брюках. Горбовский у него таких никогда не видел, равно как и синего пушистого шарфа на шее.

– Извините, Леокадия, за позднее вторжение. Но у меня есть для Захара хорошие новости. Да, как слетал?

– Порядок! Надеюсь на избрание. Тогда уж заживём! – бодро сказал Горбовский, сгорая от любопытства, и на всякий случай постучал по деревянному.

– Твоими бы устами да мёд пить! Может быть, то, что я сейчас принёс, тебе тоже поможет…

– Мне, конечно, уйти? – обречённо вздохнула Лика, которой очень не хотелось возвращаться на кухню к опостылевшим кастрюлям.

Горбовский похлопал жену по плечу, извиняясь. Действительно, их переговоры не предназначались для Ликиных ушей.

– Ничего, солнышко, мы сами уйдём, хотя бы в спальню. Раздевайся, Андрей, и вперёд. Мы чудом ещё не легли. А так бы Лика приготовила что-нибудь…

– Я же по делу, Захар. – Озирский кинул куртку на вешалку. Не нагибаясь, сбросил сапоги, и в одних пёстрых носках пошёл по коридорчику в спальню. – Да и Лика устала, я вижу…

– Я посуду пока помою! – крикнула хозяйка из кухни.

Там тотчас же зашумела вода. Захар понимал, что Озирский пришёл не пустым, и, мало того, с победой. Но он растягивал удовольствия, дразня майора, как ребёнка, прежде чем вручить новогодний подарок.

– Ты чего мне не позвонил? – Андрей зевнул, хотел потянуться, но сморщился и склонился на бок. От Горбовского это не укрылось, но он предпочёл не ввязываться в объяснения.

– Решил завтра всё обсудить. Ты садись, – Захар указал на свою кровать, вплотную придвинутую к Ликиной. Потом зажёг ночник на тумбочке. – Докладывай, не тяни – поздно уже. Удалось что-то узнать по контрабанде? Или насчёт золота на Шафировском?

– Докладываю. Не что-то, а всё, товарищ майор!

Андрей был сейчас особенно красив – как всегда, когда добивался очередного успеха. Жажда славы и поклонения, столь противная у остальных. Озирскому лишь добавляла шарма. Она была единственной слабостью капитана и действовала на него, как наркотик.

– Всё?! – Горбовский чуть не поперхнулся. Но приходилось верить, потому что лжи Озирский не выносил. Никогда не прибегал к ней – даже в виде невинных фантазий и преувеличений.

– Завтра через финскую границу должна уйти первая в этом году крупная партия золота девяносто восьмой пробы – на двадцать кило. Эти сведения абсолютно точные. Связывайся утром с генералом, с Комитетом, с кем угодно. Но сначала поговори с Геннадием, потому что в твоё отсутствие мы с ним эту операцию продумывали вместе…

– Какой источник?

Захар наматывал на кулак пояс халата. Он не знал, радоваться ему или переживать. Ведь получается, что сложнейшая задача решена без его участия. Но выбрал всё-таки первое – ведь все удачи и провалы они в отделе делили поровну.

– Авторитетнейший в мафиозных кругах. – Андрей сделал губу желобком, дразня Захара.

– Давай, телись! Распустился без меня, вижу. – Горбовский решил напомнить, что он всё-таки начальник. – Если прибежал в другой район среди ночи, чтобы доложить, так докладывай. Что это за тип?

– Захар, держись за воздух, – предупредил Андрей, небрежным жестом вытаскивая из кармана брюк пачку «Мальборо». Захар деревянной рукой взял у него сигарету. – Это Обер. Готтхильф, понимаешь?

Озирский закурил, а Захар так и застыл, согнувшись, Он смотрел на упавшую сигарету и думал, что ослышался.

– Алё, Захар, ты жив? – Озирский легонько постучал пальцем по его плечу.

– Это точно он? – Майор действительно не верил своим ушам.

– Даю на отсечение всё, что угодно. С каких пор ты перестал мне верить, интересно?

– В отношении любого другого я бы сразу поверил, но Обер… Он абсолютно неконтактен. Ты же помнишь, как мы пробовали подставить ему женщину. Я, высунув язык, лично ездил по городу, подбирал лучших манекенщиц. Ночами инструктировал их, как себя вести. Брал консультации у проституток. Одна мне жизнью поклялась, что замарьяжит Обера. А толку – нуль. Правда, жизни она лишилась – клиент зарезал. А, может, это именно работа Обера…

– Элиза-Крошечка? – догадался Озирский. – Мне об этом Наталья, первая жена, по телефону сообщила. Она, бывает, тоже кое-какие новости скидывает.

– Да, Элиза была похожа на супругу Обера Регину. Этот тип женщин ему очень нравится. Ну ладно, прости за оторопь. Действительно, очень неожиданно. Значит, он теперь работает с контрабандистами?

– Он работает со всеми, кто платит. В данном случае, платят Уссер и Холодаев.

Окно спальни Захара, сейчас наглухо зашторенное, выходило на Морскую набережную Васильевского острова. Над волнующимся, местами покрытым изломанным льдом Финским заливом громко выл ветер. В сторону Голодая, оглушительно грохоча, проехал тягач.

– Значит, мы тогда правильно догадались. – Горбовский поднял сигарету и закурил.

Лика на кухне выключила воду и загремела ложками-вилками, вытирая их.

– Он мне разжевал всё. Я ведь в химии ни бум-бум. Действительно, золотишко идёт в оплату за большую партию оружия. Туда включены и те слитки, на которые у нас были заявления. Поедет груз в четырёх бутылках…

– С чем? – перебил Захар.

– Если взять три четверти соляной кислоты и одну, если не ошибаюсь, азотной, то получится смесь под названием «царская водка». Она нацело растворяет золото. Среди прочих бутылок с соляной кислотой эти четыре пересекут границу, не вызвав никаких подозрений. А дальше мне было просто додумать самому. Ада Витальевна Холодаева должна уже в Финляндии организовать электролиз. Золото осядет хлопьями на катоде, и порядок!

Андрей наслаждался произведённым эффектом. Он затягивался сигаретным дымом и весело смотрел на Захара. А тот не верил своим ушам – неужели всё? И задача, только что казавшаяся неразрешимой, оказалась простой, даже примитивной?.. Но этого не может быть. Андрей что-то скрывает. Обер просто так на контакт не пойдёт. Это может быть подстава, провокация, розыгрыш, и потому раньше времени радоваться нельзя.

Захар поднял на Андрея свои синие, шальные глаза. Потом оглядел спальню, разгладил халат на колене.

– Ясно, ясно, ясненько!.. Исключительно похоже на правду. Но не будем праздновать раньше времени. Обер может слить эту информацию специально, чтобы отвлечь внимание от настоящего канала сбыта золота. Но если даже он сообщил тебе точные сведения, то не за красивые глаза, хотя они у тебя действительно красивые. Ты в таком случае попадаешь к Оберу в кабалу, и я вместе с тобой. Как бы он нам поганку не замутил! Что ему нужно, ты знаешь?

– Тут долгая история. Я потом тебе в деталях объясню. Пришлось идти «ва-банк», намекать, что дела его плохи. Могло случиться всякое – Обер же ломом подпоясанный. Он мог или убрать меня, или начать искать компромисс. Почему-то он предпочёл второе, Хотя чаще делает первое.

– Андрей, мне твои гусарские рулетки…

– Знаю-знаю – поперёк горла! Но сейчас-то всё путём, не сомневайся. Давай о деле – время позднее. Значит, состав ночью уходит из города. К восьми прибывает в Лужайку. Филипп подробно объяснил, как опознать эти четыре бутылки. Они помечены способом, известным очень небольшому количеству лиц. Таможне в Лужайке придётся для отвода глаз взять ещё несколько бутылей. С настоящей соляной кислотой, чтобы не получилось очень уж подозрительно. И ещё на нашей стороне произвести электролиз.

– Это всё отлично. Но ты мне скажи, как удалось познакомиться с Обером. Он в ресторанах бывает редко, со своей компанией. С чужими никогда не общается.

– Ну, так я с ним не в ресторане и познакомился! Ладно, деталями операции и разбором полётов займёмся потом. Сейчас надо закончить с поездом. Филипп очень просил прикрыть его. Взять, к примеру, сегодняшней ночью Кислякова, который нацело в теме. А потом отпустить – часика через два-три. Будет похоже, что он со страху раскололся. Валере всё равно недолго жить осталось. А уж ради Обера и вовсе не жалко подставить его. Как ты думаешь?

– Спасибо, что посоветовал. Или это Обер придумал?

– Да. Где уж мне, убогому!

– И насчёт «царской водки», конечно, его идея?

– Он же кандидат химических наук, но скоро будет доктором. Ему этот проект – на один зуб. С контрабандой, правда, Обер до сих пор не работал. Или я знаю не всё, но это сейчас неважно. В крематории он появился именно в связи с предстоящей переправкой золота…

– Значит, ты с ним встретился в крематории? – не выдержал Захар.

– Естественно, не в «Метрополе». Потом расскажу, сейчас некогда. Обер хочет, чтобы мы с этого момента начисто позабыли, кто он и что он. В этом есть резон, мне кажется. Пусть он лучше работает на нас, чем против. Ведь обложишься, а не докажешь, что рыжьё в «царской водке» хотели вывезти по его приказу. А вот сообщил об этом именно Филипп Адольфович, и тут уже вряд ли кто-то сможет возразить. Без его наводки пропустили бы партию, стопроцентно! Никто бы и ухом не повёл. Захар, мы должен сделать так, как он хочет. Пусть остаётся свободным, но должником. Да, мы не будем его друзьями, но и врагами перестанем быть. Я даже сочувствую Оберу, право слово – он столько денег потеряет на этом! Даже как-то неудобно золото задерживать, но надо. Родина-мать зовёт! – Андрей глубоко вздохнул. Стараясь ничем не выдать перед Горбовским свою боль. – Захар, записывай номера состава и вагона, какие будут метки на бутылках. Думаю, что запомнил я точно…

Лика, покончив с делами на кухне, вернулась в полутёмную гостиную, но на диван не прилегла. Муж с Андреем плотно засели в спальне, и из-под двери полз дым американских сигарет. Лика, волнуясь, расхаживала взад-вперёд по комнате, смотрела в окно, на волны залива, часто и горестно вздыхала. Потом полила лаком причёску, накрасила французской тушью ресницы, расправила складки пеньюара. Вот, пожалуйста, и не нужна она никому. Сыновья спят, муж служебные дела решает посреди ночи, а до красавицы-хозяйки никому нет дела. И хоть бы премию за это дали Захару – пашет, как подвижник, и никакой благодарности.

Часы в гостиной пробили двенадцать. Репродуктор на кухне заиграл гимн. За окном всё яростнее бушевал ветер, и квартиру Горбовских, ничем не защищённую с северо-запада, выстудило в один момент. Леокадия взглянула на густо-синее небо, и зимние, морозные звёзды сверкнули перед её глазами. Значит, резко похолодает – потому и голова тяжёлая.

Хорошо, что завтра на работу во вторую смену, и можно отоспаться. Хотя когда же спать? Зарика с Лёнькой отправить на работу, Сысойку – в школу. А дальше какой сон? Сейчас надо дать отдых ногам, а то прямо горят весь день. Можно бы в тазик с водой опустить, но ведь потом придётся выскакивать в прихожую босиком, провожать Андрея. Значит, не получится.

Лика зевнула раз, другой. Ослабила пояс халата. Решила включить телевизор на «До и после полуночи». У сыновей в комнате пока было тихо, но Лика боялась, что они услышат голос Озирского и вскочат, как ошпаренные. Лёнька так вообще в рот смотрел Андрею, во всём ему подражал. Попросил у Захара денег, добавил своих и купил себе такую же кожаную куртку. Курит теперь только «Мальборо» и «Кент». Всхохатывает, в мужской компании матерится сквозь зубы, дома задирает ноги на стол – как кумир.

Впервые Озирский появился здесь, на Морской набережной, в форме таможенника. Потом чаще всего приходил вот в этой неизменной кожанке – даже летом и зимой. Дважды Андрей оказался раненым, причём довольно серьёзно. Лике пришлось обмывать его и перевязывать, а потом ещё долго уговаривать – он никак не желал ехать в больницу. Сыновья же крутились рядом, но не помогали матери, в восхищённо обсуждали мускулатуру Озирского – «прямо как у Рэмбо».

Супруги Горбовские сошлись в одном – ладно, что парни не фанатеют и не ищут идолов на стороне. Свой пример для подражания под боком, хотя не во всём надо бы ему подражать. Но мальчишки, конечно, хвостом за Андреем ходят. Он и пистолет покажет, и разберёт прямо при них, ребром ладони разобьёт кирпич или толстую доску. Или ещё круче – позволит всё это проделать молотком, у себя на груди, на животе, на голове. И что ему нужно парням, чтобы они потом на такого человека молились?..

А Захар в это время сидел на своей кровати, шевеля густыми, сросшимися у переносицы бровями. Лицо его, обычно круглое, смешливое, сейчас вытянулось и постарело. Майор от волнения сворачивал в трубочку конверт со штемпелем Скадовска – письмо от сестры Татьяны. Потом отбросил его на подушку и мрачно взглянул на безмятежного Андрея.

– Ты – супер, это я давно знаю. Завербовать Обера мне и в голову бы не пришло. Но вот вопрос – чем расплачиваться будем? Ему наших гонораров и на сигареты не хватит.

– Это уж точно, – согласился Озирский, укладываясь на кровать. Сидеть он больше не мог.

Захар даже не подозревал, в каком состоянии Андрей приехал к нему, и потому удивился.

– Ты чего в шарфе?.. Жарко же, сними.

– Зачем? Я скоро уже пойду. Не ночевать же мне у тебя, – заплетающимся языком сказал Андрей и подумал, что вполне бы и можно. Но в квартире остался Обер, который невесть что подумает, если хозяин вдруг пропадёт.

– Я так понял, – продолжал Захар, – что мы должны в дальнейшем закрывать глаза на всего его великие дела. Иначе шиш нам будет информация, подобная сегодняшней. Ну и прикрытие осуществлять, чтобы не сцапали его свои же. Какие-нибудь ещё условия он тебе ставил?

Андрей с трудом открыл рот. Ему хотелось, как минимум, сплюнуть, а лучше было бы облегчиться над раковиной. Внезапно заболел желудок – так, что Андрей скрипнул зубами.

– Да, я знаю его прибамбасы. Но тебя они не касаются.

– То есть? – встрепенулся Захар. – Как это не касаются? Что ему надо, говори! Экзотику какую-то, что ли? Но у него всё есть. Даже так сразу и не догадаться… Раздобывать-то всё равно придётся. Кадр уж больно ценный.

Андрей загадочно повёл одним глазом и приподнял бровь.

– Ничего не раздобывай. Тут дело лично во мне. Но пока ни о чём не спрашивай, ладно? Сам разберусь. А ты не поможешь.

– Ты что, с ума спрыгнул?! Никакой самодеятельности, товарищ капитан! Думаешь, мне наплевать на вас на всех? Мне что, только «сливы» нужны? Я требую завербовать агента, подставляю тебя под удар, а сам – в кусты? Ты мне сейчас всё выложишь, как на духу, иначе я тебя из квартиры не выпущу. Ты ведь с такой акулой связался, что нужно двумя головами думать…

– Захар, ну как тебе это объяснить-то? Он не совсем здоров психически…

– Кто бы спорил! – вставил майор.

– Так вот, у него имеется извращение. Иначе говоря, некая психопатия…

Горбовский, который до этого сидел спокойно, вдруг подскочил – будто его больно и неожиданно ударили.

Потом сдавленно, сипло, произнёс трясущимися губами:

– Ты это… закрывай лавочку!.. Слышишь? Не смей, понял?! Провались это рыжьё к такой-то матери – не все же средства хороши!

– Ты что взбесился вдруг? – Озирский сел на кровати и хлопнул ресницами. Его лицо, бледное и мокрое от болезненного пота, выглядело непривычно растерянным. – Захар, очнись, у тебя же пена на губах!..

– А то взбесился, что дошло до меня наконец! – Горбовский низко наклонился к Андрею, и тот впервые в жизни испугался своего начальника. Ещё немного, и Захар мог забиться в падучей. – Я ещё думал… Чуть с мозгов не соскочил! Почему Обер на баб не клюёт? А теперь, смотри-ка, прорисовалось… В бане у Балтийского вокзала промышляет, наверное, педик несчастный! С женой сейчас не живёт, и никогда ни одной путаны в доме. Одни мужики, и некоторые ночуют даже. – Горбовский пересел с кровати в кресло, закрыл лицо руками и сказал глухо, как из бочки: – Значит, тебя облюбовал? Слушай, красавчик, выкидывай эту дурь из головы! Ты… что ему ответил на это? Неужели согласился? Отвечай правду, а там мне пусть хоть глотку перережут, и всё золото утащат за границу! Гомосеком я тебе стать не дам, и точка! Лучше смерть, что угодно, чем такое… Чтобы ты, да «опущенным» стал?..

– Заткнись! – гаркнул Озирский так, что зазвенели стёкла, а в ночнике мигнула лампочка. Веки его потяжелели, лицо стало каменным, неживым, как у греческой статуи. – Ни хрена ты не понял, а по морде меня уже отхлестал. У него другое – он садист.

– Час от часу не легче! Что он садист, давно всем известно. Но раньше это тебя не касалось, а теперь изволь отвечать. Возьмёт и отрежет тебе башку за следующую информацию, а мне что делать? Пулю пускать в висок? Это же особо опасный преступник. На нём «мочилова» висит на несколько «вышаков»…

– Слушай, Захар, ты мне когда-то дал полную волю, и не пробуй взять её обратно. Всё равно не отдам. Мне себя для общего дела не жалко. А башку он мне вряд ли отрежет – будь спокоен, я в людях разбираюсь. У него сегодня был десяток возможностей расправиться со мной. Если бы он этого хотел, я бы сейчас с тобой не трепался. Более того, он даже пальцем не прикоснётся, просто будет смотреть. Почему-то ему нравится, когда течёт кровь, а у меня такого добра навалом. На мне уже живого места нет – на десять партий золота хватит. Он ведь фельдшер, должен был насмотреться на всякое. Но нет, мало нашему Оберу. Опоздал родиться, а то бы действительно в эсесовцы пошёл. Употреблю свои шрамы в дело, а то зря пропадают. Только на пляже из-за них не раздеться…

– Ничего не понимаю! – Горбовский про себя каялся, что зря оскорбил Андрюху, но просить прощения не позволял начальственный гонор. – Вообще-то жаль, что сейчас только с согласия больного сажают в психушку. Полечиться Оберу надо, да и тебе за компанию.

– Да ты подумай, какой счастливый случай! Сам же сначала обрадовался, а потом опять забухтел. Божья помощь – не иначе! Тебе завтра от генерала так нагорело бы, что своих не узнал! А теперь, когда всё в порядке, начинаешь придираться к мелочам. Агентура – это моя епархия, и других командиров я там не потерплю.

– Да-да, Божья помощь – это точно! Так его фамилия и переводится – немецкий в пределах средней школы я помню. Только бы не взвыть потом через эту Божью помощь, будучи повешенным за язык… Ты всё продумал? И решил окончательно?

– Всё. Раз уж мы с ним заговорили о Ветале, можно и дальше бабки подбивать. Они же хорошо знакомы, и Аду Обер тоже знает. Он становится безумным, когда хочет словить кайф, я же вижу. Если Обера припрёт, поставлю условия. Мне кажется, выйдет. Он ни на миг не забудет, что гуляет на свободе только до тех пор, пока работает на нас.

– Ох, не нравится мне всё это! Но делать нечего. Задание-то выполнено, и это – главное. Меры, о которых просит Обер, я приму. Может быть, ночевать останешься?

– Нет, Сысоич, пойду. – Андрей еле встал с кровати.

Горбовский заглянул в гостиную и увидел, что Лика смотрит телевизор. Потом открыл в спальне форточку, и ледяной ветер с залива затрепал шторы, надул пузырём гардины.

– Не будем тревожить хозяюшку – как-нибудь сами…

– Твоей Лике давно спать пора. – Андрей с трудом нагнулся, надевая сапоги. Потом просунул руки в рукава кожанки.

Горбовский хлопнул себя по лбу:

– Как Елена-то, я всё хотел спросить. До сих пор в больнице?

– Ага, в роддоме на патологии. Нефропатия – осложнение второй половины беременности. Через пять дней выписывается, вроде, так что прощай, свобода! Придётся людей принимать в другом месте, а это уже хуже. Но Ленку беспокоить я не стану. Вообще-то странно – с Женькой, хоть он и парень, у неё ничего такого не было. И увезли-то её, помнится, прямо с берега Финского залива в Зеленогорске. В тот же роддом двумя неделями раньше Римку Калинину, жену Аркадия, отправляли. А сейчас – сплошные осложнения. Ленку то и дело с угрозой госпитализируют. Наверное, потому, что у ребёнка отрицательный резус-фактор – как у меня.

– На ультразвуке-то проверялась уже?

– Да. Сказали, что будет девчонка. Так что последние деньки живу в своё удовольствие. Никто меня не пилит, только бьют. Шучу! – Андрею не хотелось снова пускаться в объяснения. Счастье всё-таки – быть холостым. И зачем люди женятся. Сысоич?

– Это для того как, Андрей. Для тебя вполне подходит. Развёл на дому притон, а Алёнка век бы такого не допустила. Ладно, сейчас иди, но завтра расскажешь мне подробно историю знакомства с Обером.

– Расскажу непременно…

Андрей посматривал на часы с всё возрастающей тревогой. Чёрт знает, что этому бандиту придёт в голову? Вдруг там уже вся кодла дожидается капитана Озирского, чтобы поржать над ним, а потом перерезать глотку. Он ведь, получается, как фраер клюнул на дешёвку! Всё может быть – такая работа, такие клиенты. Каждый миг может стать последним.

– Ладно, замётано, – успокоился Захар. – А Евгений Андреевич как поживает?

– Сейчас у матери, на Литейном. Надо завтра после работы к ним забежать. Женька, сопля, привык у Ленки по полдня нежиться в постели и закатывать истерики по любому поводу. Ну, а у матери не разгуляешься. Я её переломить не мог, не то, что Женька. Она ведь хватает и тащит из кровати прямо под холодный душ. Звериный режим, всё по часам, гимнастика – обязательно. Одно время, Сысоич, я её не понимал. Считал, что меня хотят лишить свободы. А потом пришлось самому себя истязать, чтобы прийти в норму после наркоты. Ладно, пошёл я. Завтра встретимся…

– Слушай, у меня машина во дворе. – Захар не мог отделаться от тревожных мыслей. Скорее всего, Андрей опять прячет под курткой рану, к которой крест-накрест приклеена пластырем пропитанная фурацилином марля. – Сейчас Лике только скажу и спущусь.

– Не надо, я «тачку» поймаю. – Андрей сжал плечо Горбовского в своём кулаке. – Иди спать – ты же недавно приехал. И перед Ликой извинись за меня. Здорово всё-таки, что канал раскрыли…

– Здорово. – Захар смотрел на Андрея внимательно, пытливо. – Ты там осторожнее. Смотри, чтобы опять тебя не остановили для разборок. Не драться же каждый день, пусть даже в охотку и умеючи.

* * *

Андрей шёл по заснеженным дворам от Морской набережной к Наличной улице. Между домами гулял шквалистый ветер с залива, который сейчас был, к счастью, в спину. Но всё равно Озирский едва держался на ногах. Колени дрожали, подгибались, а наледь, как всегда, не посыпали песком.

Ему пришлось уже раз десять остановиться, сплюнуть розовой слюной в сугробы. На пустой, заметённой бураном Наличной улице никаких автомобилей не было вообще. Гавань словно вымерла, и лишь чудом, у станции метро «Приморская», появился запоздалый автобус. На удачу, он шёл в парк – как в ту сторону, куда нужно было Андрею. У капитана был бесплатный проезд, и он просто упал на сидение, боком по ходу автобуса. В полутёмном салоне сидели двое мрачных мужиков, по виду – работяг с завода, и три бабки с кошёлками.

Озирский стиснул зубы, запрокинул голову. Сейчас на него никто не смотрел. Можно было позволить себе маленькую слабость, потому что страдания стали невыносимыми. Поясницу обволокла невероятно мерзкая, ломящая боль, рядом которой все прочие страдания казались шуточными. Рвота неудержимо подступала к горлу, и Озирский жалел, что не прихватил с собой хотя бы полиэтиленовый мешочек. Широко раскрыв рот, он старался удержать спазмы и вытирал ладонью мокрое, горячее лицо.

Может быть, впервые в жизни Андрею стало по-настоящему жутко. Если не вернётся Обер, придётся сдохнуть в пустой квартире. Да и нацело доверяться бандиту-отравителю тоже было глупо. Автобус немилосердно трясло, и каждый пинок Саввы Ременюка возвращался к Андрею с удесятерённой силой. Кровь наполнила рот, и светло-красная слюна капнула на рукав куртки.

Как же он умудрился так влипнуть? Как допустил, чтобы его хрястнули по голове там, в крематории? На полминуты занялся актами, чуток ослабил внимание – и вот печальный итог. Единственно, что радовало – собственное шальное везение. Удалось внушить Оберу мысль о том, что в печь запихивать его пока рано. За эти способности спасибо покойному дедушке…

Георга-Кароля Озирского по-русски звали Георгием Болеславовичем. В сорок четвёртом году на Западной Украине он сумел усыпить усилием воли двух часовых-оуновцев и совершить практически нереальный побег. Дед был точно так же избит. Но сумел разворошить крышу, незамеченным спрыгнуть на землю и скрыться. Георга даже тогда не связали – бандитам казалось, что подполковник «безпеки» еле дышит…

Впрочем, умереть не поздно и сейчас. Почему бы и нет? Внутри точно каша, что бы там Обер ни говорил. Осматривал-то он, между прочим, накоротке, и вполне мог ошибиться. К тому же Обер – не врач, а всего лишь фельдшер.

Селезёнку Андрей потерял давно – девять лет назад. На съёмках, при выполнении трюка «подсечка», лошадь упала и придавила каскадёра. Аппендикс пришлось удалять в районной деревянной больничке – в Вологодской области. Туда Андрея отправили уже с другой съёмочной площадки – как оказалось, очень вовремя. Он давно привык, что раны заживают, как на собаке, и справлялся собственными силами. Но вот теперь придётся набрать в «скорую», если судьба даст дойти до дома. Задание выполнено, Захар всё знает, и можно немного отдохнуть…

Готтхильф говорил о травках из Уссурийской тайги. Там действительно растёт что-то необыкновенное – и в газетах об этом писали, и слухи такие ходили. А вдруг поможет – чем чёрт не шутит? Если это так, то можно будет вскоре выйти на службу. По другим заданиям куча дел, а если пропустишь хоть немного, что-то обязательно сорвётся. Могут человека насмерть порезать только потому, что он вовремя не свяжется с координатором. Мало того, что другого придётся искать, так ещё и совесть замучает. Из-за каждого агента у капитана болело сердце.

Конечно, за вчерашний уже промах очень стыдно. Впредь надо быть умнее. Научиться, к примеру, видеть затылком и читать мысли окружающих. Ничего не попишешь – опыт приходит со временем. Но в его работе позволять себе ошибки по наивности – слишком большая роскошь. Знал ведь, чего стоит Ременюк, а позволил ему зайти за спину, ударить по голове…

Озирский чуть не проехал свою остановку. И буквально выпал на обледеневший тротуар. Автобус ушёл пустым – все остальные пассажиры высадились раньше. Андрей доплёлся до фонарного столба, удивляясь, как вообще когда-то мог ходить нормально. Ничего себе, приложили его на Шафировском… Как бы туда вскоре не пришлось вернуться – уже холодным!

Кашлять было нестерпимо больно, но Андрей постарался отхаркнуть кровавую слизь. Потом набрал в лёгкие обжигающего морозного воздуха и двинулся к своему дому. Ещё издали заметил, что окна квартиры слабо светятся – значит, Обер там. Андрей ускорил шаг, но не сумел дойти до подъезда. Его вырвало кровью прямо под окнами первого этажа.

Озирский смотрел, как шлёпаются на свежий снег сгустки, напоминающие сырую печёнку. Прошло, может быть, минут десять, и он разогнулся, вытирая платком губы. Немного отдохнул, потом потянул ручку входной двери; она поддалась не сразу. Под потолком светила голубая лампочка, и из полумрака проступали ряды металлических почтовых ящиков. Только бы не грохнуться, дойти до квартиры. А там видно будет, что делать, – уже совсем немного осталось…

Кабина лифта сегодня особенно воняла мочой. Новые судорожные спазмы то и дело подступали к корню языка. Андрею казалось, что лифт уже давно проехал седьмой этаж, унёс его на крышу. Поднял над Ульянкой, над всем городом, потому что прошло слишком много времени. Как больно и тошно, свет меркнет перед глазами – словно гаснет театральная люстра.

Когда створки лифта разошлись, Андрей с трудом смог выйти. Теперь уже недалеко до туалета. Надо дотащиться – хоть по стенке, хоть на четвереньках. Озирский достал из внутреннего кармана кожанки ключ, но вставить его в скважину не сумел. Чувствуя, что теряет сознание, он всей ладонью нажал на кнопку звонка.

Когда Филипп Готтхильф открыл дверь, Андрей, ни слова не говоря, прошёл мимо него в туалет. Склонился над унитазом, изрыгая из себя свернувшуюся кровь, содрогаясь от боли и истекая холодным потом…