12 марта (вечер). Наверное, впервые в жизни я оробела в мужском обществе. И было отчего. Моё обнажённое плечо озябло, а тело горело под платьем цвета бордо. Пальцы мелко дрожали. На тонком запястье переливался браслет с бриллиантовым квадратом – по четыре камня в ряду. Пришлось позаимствовать его у Лёльки Озирской, отец которой теперь владел островом в Средиземном море.

А ведь Лёлька помнит своего батю в потёртых джинсах и в свитере с кожаными заплатами на локтях. Этот человек, кажется, делал всё, чтобы испортить свою жизнь. «Из пятидесяти зол выбирал все сто», а в итоге сорвал самый большой банк.

– Есть такая песня – точно про него, – сказала однажды Лёлька. Она равнодушно перебирала свои драгоценности, за каждую из которых вполне могла поплатиться жизнью. – «В его жилах течёт электрический ток. Он против шерсти живёт. Мой приятель – беспечный ездок. Он привык асфальт растирать в порошок». Только вместо слова «приятель» говорю «папаня». И я, между прочим, такая же. Без адреналина в крови жизни нет. А приходится сидеть в пожарной части на вызовах. Как будто я для этого институт ГПС кончала! На, выбери, что тебе нужно!

Лёлька придвинула ко мне сундучок красного дерева. Там, на чёрном бархате, лежали серьги, броши, кольца, браслеты. Лёлькино платье я не взяла, хоть она и предлагала. Надела то, что купила по дешёвке в закрытой комиссионке «Второе дыхание», что в Москве, на Пятницкой. Меня туда свела Евгения – иначе шанса не было. В эти магазины сделают свои гардеробы рублёвские дамы, причём с огромным дисконтом. Одеться от лучших кутюрье там можно за копейки, чем многие и пользуются.

Лёлька проглотила слёзы, отвернулась к окну. Конечно, она бы могла не работать в «пожарке» и не снимать «однушку» в Зеленогорске. Отец в любой момент принял бы её на острове, в своём замке. Да и старший брат Евгений, артист балета, никогда о сестрёнке не забывал. Всегда с гастролей привозил ей подарки. Заботился, как мог.

Но Лёлька знала, что праздная жизнь не по ней. Всё равно потянет назад – к ребятам в пожарную часть. Раз уж не получилось пока работать спасателем из-за травмы позвоночника, так хоть на подхвате у них побыть. Кстати, и отец её по той же причине ушёл из каскадёров. Он дружил с моим батей. И вот теперь мы с Лёлькой, как сестры.

Конечно, пришлось здорово побегать и понервничать, прежде чем отследили Печенина. Некоторое время ушло на то, чтобы подобраться к нему вплотную. Раз человек такими делами промышляет и до сих пор не попался, он далеко не дурак. С виду – как плесень. С усиками, с водянистыми глазами. Всё время как будто сливается с питерским туманом, пропадает на ровном месте. Нам пришлось сменить четыре авто. Задействовали «Форд-Фокус», «Хёндай-Сонату», «Тойоту-Камри» и джип «Дискавери-Визион». Иначе матёрый волчина непременно замёл бы следы.

Вчера мы напрасно ждали Печенина в ресторане «Вино и вода», что на улице Чайковского. Потом пришлось провести ночь в клубе, среди постаревших «братков». За несколько часов гитарист исполнил весь блатной репертуар. Некоторые песни требовали на «бис». Я была в голубой кожаной юбке и тёмно-синей блузке от Ив Сен-Лорана. Тоже разжилась от рублёвских щедрот, только в комиссионке «Мечта», на Чистопрудном.

Сегодня, перед выездом на задание, я приняла ванну – с кедром и лавандой. Так разнежилась в воде, что немного даже вздремнула. Не успела накинуть халат, как позвонил Петренко и приказал прибыть на «точку». Якобы Печенин сегодня там непременно появится. Я вздохнула и полезла в шкаф за «реквизитом», Чемодан с тряпками и туфлями всегда имела на такой случай.

И вот, наконец, полдела сделано. Я сижу в компании, которая, наверное, целиком присутствует в циркулярах Интерпола. Кто-то из великих сказал, что всё самое вкусное или вредно, или аморально, или противозаконно. И здесь особенно это чувствуется.

Среди моих нынешних собутыльников есть потомственный бандит – Филин, он же Пётр Филинцев. Его отца должны были расстрелять за разбой и убийства. Но так получилось, что пули закончились на маньяке-педофиле Сергее Головкине по кличке «Фишер», который оставил 14 трупов. Случилось это в августе 1996 года.

Прошло уже больше восемнадцати лет. А Филинцев-старший всё ещё сидит в колонии «Полярная сова», на Ямале. И не оставляет надежды выйти по УДО – хотя бы из-за возраста. Мечтает наконец-то обнять жену и выросших деточек.

Поляк Здислав Колоницкий, француз Оноре Арман, армянин Серж Погосян, двое русских – тот самый Петя Филинцев и Лёша Купоров – на этот вечер стали моими френдами. Кабардинец Казбек Мавлиев уже уехал на своём «Порше», покрашенном под чистое золото.

Но никто, кроме Печенина, сейчас меня не волновал. По легенде мне нужен только он. Нужно было поскорее вытащить его из этой компании, пока никто не спугнул. В то же время, некоторые ребята мне нравились. К примеру, месье Арман. Он родился в 16-ом округе Парижа – одном из самых дорогих районов. У его отца там был особняк. А сам Оноре и сейчас боялся простого полицейского комиссара. Он с детства видел на другом берегу Сены Эйфелеву башню, но не мог запросто «порешать вопросы» с чиновниками. Я плохо представляла, как такое может быть, но приходилось верить на слово.

Я заметила, что Оноре уже облизывается на Лёльку. Делает ей всякие скабрёзные знаки. Например, постукивает кулаком в открытую ладонь и бессознательно щёлкает пальцами. А меня приметил вовсе не Печенин, а какой-то «макаронник» из-за дальнего столика.

С его происхождением определилась сразу. Восторженно глядя на меня, толстячок трогал пальцем двойной подбородок. Самое смешное, что мы встретились с ним ещё раз, совершенно случайно – причём уже в Москве. Похоже, это была судьба, но я бездарно упустила свой шанс.

Мне не нужно заглядывать в паспорт, чтобы определить национальность мужчины. Немцы, например, то и дело грохочут пивными кружками, а свой восторг выражают крепкими словечками. Испанцы долго елозят по руке влажными горячими губами, хоть ничего особенного в постели не демонстрируют. Больше всего я жалую пиндосов. Долго не думают, слова зря не тратят. Зато трахают без перерыва по полчаса – как я люблю. Наши бывают разными, как сама Россия. У южан одни привычки, у северян – другие.

Между прочим, Лёлька согласилась только посидеть рядом со мной за столиком. Сразу же предупредила, что никакого интима не потерпит. Но для того, чтобы не вызвать подозрений, её должен «снять» один из сотрудников Старика. А-а, вот он и появился, наконец! Шлёпнулся рядом с Лёлькой – на тот стул, где недавно сидела я. А французу пусть обломится за то, что ввели против России санкции! Мы им ещё и Бородино припомним! Шутка.

И всё-таки мне страшно, как ночью на кладбище. Такое было всего один раз. Я тогда лежала на крышке палисандрового гроба – в чёрном эротическом белье, чулках и туфельках. Богатые клиенты, для которых предназначался товар, должны были избавиться от страха перед смертью. Поверить, что на том свете тоже можно придаваться страсти.

Конечно, католики-итальянцы подняли скандал. Обещали пожаловаться Римскому Папе. Многие модели под влиянием родственников отказались сниматься. А я, круглая сирота и отпетая грешница, хорошо тогда заработала. Выкупила машину из лизинга, сменила развалившуюся мебель в квартире на «Просвете», а также у бабули на Лесном.

Тогда невестка Кристина торчала дома, а за всех молотил один Богдан. Без моей помощи родне пришлось бы туго, что бы они теперь ни говорили. С тех пор у меня остался рекламный каталог похоронной фирмы, где были представлены зажигалки, часы и портсигары в виде гробов. И это – кроме привычного ассортимента. Почему-то всегда вспоминалось именно это, когда за плечом стояла опасность.

Один раз мы едва не встретились с Печениным в отеле «Индиго». Меня срочно выдернули из дома. Я едва успела надеть вечернее платье. Поверх – норковую шубку «Джаз» необычного кроя – писк сезона. Но, пока ехала до центра со своей периферии, получила отбой. Оказывается, за это время Печенин уже снял проститутку, надел «мужскую норку» – шубу «Форест». И уехал из ресторана на сливовой «Hyundai Tisson» с диодными фарами и подмосковными номерами.

Это произошло как раз Восьмого марта, и я опять вспомнила про Рахмона. Я ничего о нём не спрашивала, но думала часто. И особенно после того, как в положенный срок не дождалась «критических дней», а тест показал две полоски. Конечно, я боялась, что «гости» придут в самый неподходящий момент, и я не смогу заарканить Печенина. Есть, конечно, мужики, которых такие штучки возбуждают. Но вкусов Леонида Иосифовича я не знала, и потому нервничала.

Сейчас, мило болтая со всеми мужчинами сразу, я мысленно крыла по всем падежам своего гинеколога. Тупая врачиха велела мне на время прекратить приём противозачаточных таблеток. Впрочем, дело привычное. Закончим с Печениным и запишемся на аборт. Мне второй ребёнок только в страшном сне может присниться.

– Здислав, ты не веришь, что я достану тебе Орден Золотого руна? Цепь – из золота, со шкурой барана. Носится на красной шейной ленте. Верно – им чаще всего награждались католики. У твоего предка такой орден вполне мог быть. Ты прикинь по датам. У моего экземпляра вытянутая форма – времён Филиппа Доброго…

Колоницкий что-то прошептал Печенину на ухо, показывая глазами на меня. Тот махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Ты подумай, подумай! Не сомневайся. Я подделками не торгую. Хочешь, приезжай завтра в Комарово. В баньку сходим, то да сё. Репутацией я очень дорожу…

– Не боишься на «фазенде» держать свои артефакты? – Филинцев улыбался, но глаза его были злыми.

– Ни одна сука без меня не найдёт ничего. – Печенин налил себе джина с тоником, кинул в рот оливку. Потом пожевал маринованный лук. – Вы отца-то трахаться не учите. Поживите сперва с моё. Ты, Петя, ещё под стол пешком ходил, а я уже начинал свой бизнес. При «совке», между прочим. Серж, ты чего загрустил? Коньяк будешь?

– Давай, – вяло согласился Погосян. Он взял ломтик лимона, чтобы закусить, чем страшно рассердил Оноре.

Мешая французские и русские слова, месье Арман сообщил, что закусывать коньяк лимоном – сущее варварство. Так, дескать, делают только в России. В идеале коньяк вообще не закусывают, чтобы насладиться букетом. Но если уж непременно надо закусить, лучше взять грушу или сладковатое яблоко.

– Ну, ты, попугай, потише! – немедленно взвился Купоров. Аллергия на Запад проявилась у него тотчас же. До этого Лёша молча хлестал водку, зажёвывая селёдкой и картошкой. Глаза его налились кровью, ноздри превратились в чёрные дыры. – Ты в России, понял?! Не с твоим уставом в наш монастырь ходить! Как пили, так и будем пить – тебя не спросим. Благородный больно, параша. Чего припёрся к нам? Жрал бы своих лягушек, хачок!

– Эй, вы, потише! – Филинцев выпил красного вина под баранину. Не для разборок тут встретились. Пришли гулять, так гуляйте без мордобоя. А ты менты сейчас вас помирят…

Сто в банкетном зале отеля «Европа» буквально ломился от разнообразных закусок, которые потом сменились на горячее. Разумеется, меня пригласили в компанию не сразу. Поэтому пришлось пить с Лёлькой белое вино под рыбу и морепродукты. Взяли понемногу, чтобы особенно не наедаться. Мы видели всех людей Старика, которые под видом обычных посетителей расселись каждый в своём секторе.

Один, в компании с маленькой изящной дамой, пил вермут и закусывал орешками. Другой по-ирландски заедал виски крылышками жареной дичи. Я заметила, что он часто подносит к губам бокал с толстыми стенками, но глоток делает далеко не всегда. Кроме того, он обильно разбавлял питьё содовой.

Третий сотрудник, как и Печенин, мешал можжевеловую водку с тоником, но ничего не ел. Именно он и должен был «снять» Лельку увести её из зала. Оставшиеся двое станут страховать меня. Но вряд ли они смогут защитить, особенно по выходе из ресторана.

– Вот Оноре и говорит, что дамасская сталь плавится в «золотом коридоре», – обняв Печенина за плечи, говорил Колоницкий. Как многие поляки, он прекрасно знал французский и теперь служил переводчиком.

Изрядно выпив водки и подобрев, Здислав уже не смотрел волком на Филинцева с Купоровым, а говорил только по делу. Серж внимательно слушал, запихивая в рот рулетики из цукини с сыром «Фета».

– Как ты сказал? – остановил Серж Колоницкого. – «Золотой коридор»?

– Да. Так называется температура горна в две тысячи градусов по Цельсию. При ней три стали варятся в одно целое…

– Там нет одинакового узора на стали! – почти кричал Серж Леониду, но голос его пропадал за шумом и музыкой. – Ручки – из бивней мамонта или носорога Можно – из чёрного дерева. Твой специалист не понимает ничего. Ты меня слушай!

Здесь же орали друг на друга Филинцев и Купоров. Первый был вологодский. Он называл груши дульками, колясочкой – кусок колбасы. Узел женских волос у него был кулей.

Купоров прикатил с Дальнего Востока. Икру он величал пятьминуткой, а кафёшку – чифанькой. Про любую горку он говорил «сопка», даже если речь шла о Москве или Питере.

Мне надоело сидеть так, слушать всю эту муть. Хотелось танцевать, но никто не приглашал. Петя с Лёшей всё ели, ели и никак не могли насытиться. Казалось, что пища не остаётся в их желудках, а проваливается куда-то под пол. Печенин, Колоницкий Погосян и Арман тихо обсуждали свои дела.

Оставалось только пробовать разные кушанья и наблюдать за Лёлькой, которая отказывала уже пятому воздыхателю. С ней очень многие хотели «попрыгать». Но после совершенно омерзительной истории со своим парнем красавица не выносила мужиков. И ничего не могла с собой поделать.

– А что я видел-то в своей жизни?! – горячился Купоров. – И ты щи лаптем хлебал. У нас в Хабаровске китаёзы на каждом шагу. А япошки – вообще господа, мечта фарцовщиков… И как они глядят на нас, русских, если мой дед-раскольник недавно из тайги вылез? С самой войны там сидел – не хотел на фронт идти.

«Ага, значит, ты из Хабаровска», – подумала я и взялась за блинчики с жульеном из грибов. На закуску я выбрала томаты, фаршированные королевскими креветками и салат из авокадо. Мужчины налегали на домашнюю буженину и телячий язык с хреном.

– Значит, говоришь, зря сидел? – приставал Купоров к Филинцеву. – Куда ни плюнь, все зря…

– А вот так – зря! – флегматично кивал Пётр. – Один лох светанул деньгами, и его порезали. А меня по сто третьей замели. Батя-то у меня вечник. Так кого ж ещё закрывать?

За соседним столиком горячо обсуждали вчерашний пожар в торговом центре «Адмирал», где было много жертв. Всё произошло в Казани. Оттуда, судя по всему, и приехала шумная компания. Правда, теперь им было не очень весело, потому что как раз в «Адмирале» они арендовали площади и держали товар на складах.

По вопросу возмещения убытков мнения разделились. Одни считали, что потери компенсируют. Другие утверждали, что это – дохлый номер. Власти всё равно найдут, к чему придраться, чтобы не платить. Надо было, конечно, страховаться. Но, как обычно, считали, что пронесёт.

Казанцы нервно полоскали пальцы в чашках с подкисленной лимоном водой. Они ели крабы и устрицы. Судя по всему, приобщились к цивилизации недавно, потому что тёрли губы салфетками. А вот Лёлька промокнула рот лёгким движением и оглянулась. Она словно приглашала к себе за стол приятного собеседника.

Наш француз понял это превратно. Он торопливо вскочил и заспешил к моей подружке, сняв с колен белоснежную ткань с вензелем. Оноре галантно изогнулся перед Лёлькой, приглашая её на танец. И тут же получил отлуп. В его круглых карих глазах застыло недоумение, граничащее с шоком. Месье всерьёз принял Лёльку за проститутку и очень удивился, что та оказалась такой неприступной.

– Я говорил – отошьёт! – Серж Погосян жевал куриный рулет с черносливом и запивал его розовым вином. – Слишком красивая и гордая. Зря она ввязалась в это дело. Тяжело ей будет…

– А ты, Серёга, сам к ней подойди, – посоветовал Купоров. – И скажи невзначай, что у твоего отца дом на Лонг-Айленде, в Верхнем Ист-Сайде…

– Не поверит, – усомнился Филинцев. – Решит, что просто трёп. Трудно себе такое представить. Леонид Иосифович, вы ведь были там. В гостях?

– Был, конечно, – подтвердил Печенин. – Не дом, а дворец или музей. Стиль барокко с элементами старинного декора. И рядом – «Роллс-ройс» коньячного цвета…

– Мой прадед бежал в Америку от турецкого геноцида, – пояснил Серж. – Диаспора его приняла, как положено. А остальное зависело уже только от его личных качеств.

– Да уж, армяне нигде не бедствуют! – хмыкнул Купоров. – Те ещё пройдохи.

– Одно дело – не бедствовать. А другое – на Лонг-Айленде жить, – возразил Колоницкий. – Для этого надо быть гением. В чужой стране, где, как ни крути, масса предрассудков. Просто так там не украдёшь – работать надо.

– Дом вот есть, а картин нет, – посетовал Погосян. – Хотим оформить парадный зал. И коллекция оружия обязательно должна быть. Якобы предки много веков собирали…

– А девочка эта всё равно отошьёт! – подзадорил Здислав и повернулся ко мне. – Вот ты её знаешь, конечно. Она полька? Я же вижу.

– Да, наполовину, – честно призналась я.

– Неужели? – осклабился Печенин. – А я уж хотел сказать, что Здиславу везде поляки мерещатся.

Я же смотрела на Лёльку и думала, что ей красота только в тягость. Само совершенство – нос, глаза, губы, волосы. Ресницы, как опахала – и клеить не нужно. Полный гламур, а счастья нет. Ко мне мужики липнут, а её боятся. Но даже если кто и подойдёт, как сегодня, Лёлька их гонит. И, главное, ревёт потом, что никому не нужна. Вот кто достоин жить во дворце, а не работать в пожарной части!..

Оскорблённый Оноре изогнулся теперь передо мной. Ему хотелось срочно смыть с себя позор. Я взглянула на Печенина, который час назад пригласил меня за стол. Он небрежно кивнул, разрешая лёгкий флирт. Я встала, отложила салфетку. Жаль, что сегодня при исполнении, а то пошла бы с Арманом. Приятный такой мужчина – ловкий, юркий, прямо невесомый. Глаза круглые, как каштаны. Волосы густые, того же цвета. Синий костюмчик сидит, как влитой. И танцует классно – видна парижская школа.

Лёльке, конечно, на всё это начхать. Она сидит и смотрит на букет тюльпанов – поровну красных и жёлтых. На шее – плетёное колье из золотых нитей. Причёска блестит не хуже золота. Плечи открыты, кожа белая – без единой родинки. На пальце – перстень в виде солнца. Помада и лак в один тон – «Классическая роза». Брови породистые, шея лебединая. Я по сравнению с Лёлькой – деревенская девка. Наверное, из-за этой простоты ко мне и тянутся.

А Лёлька, кроме того, что красивая, так ещё и слишком правильная. Много от мужиков требует, а им это не нравится. Мне-то достаточно просто время провести весело, а Лёльке подавай любовь и верность до гроба. У неё что ни любовь, то любовная зависимость. Всё время кидается в крайности. Как только познакомится, сразу же воспитывать начинает.

Ухажёры почти сразу сбегают – таких больше. А один козёл нашёлся, из их же института – крутую подлянку заделал. Они ведь с Лёлькой даже заявление подали. Потом оказалось, что он поспорил на ящик вискаря с приятелями. Пообещал затащить Лёльку в постель, что и сделал. В доказательство снял всё на телефон. Да ещё пообещал в Сеть выложить, если Лёлька базар устроит.

Моя подруга промолчала – из гордости. Но потом два месяца лежала в нервной клинике. Хотела застрелиться от позора. А ушлёпок, на счастье, своё получил. На Лиговке подрался с кавказцами – очередную шлюху не поделили. И кто-то его ширнул. Похоронили подлеца с почестями, и газеты много писали. Убийцу до сих пор не нашли.

Я, между прочим, уже нервничала. Конечно, время ещё есть. Да и разговор за нашим столиком «пишется». Моя сумочка «Шанель» лежит рядом с прибором, но там никаких «жучков». А вот у Лёльки, в её «Гермесе», есть микрофон. Я не могу рисковать, таская с собой аппаратуру. И откровенно подслушивать тоже опасно. А так – ушла танцевать с Оноре, будто мне всё фиолетово. А «контора» пишет, пишет. Надеюсь, что Старик будет доволен.

Конечно, тот, кто обещает, становится должником. Я обязана этот долг отдать – кровь из носу. Надо как-то поторопить Печенина. Тоже, устроил производственное совещание! Другого места не нашёл. Я мужиков знаю – они за самку должны сражаться. А если сама в руки идёт, вроде, ничего и не стоит.

Как известно, умный отвечает за то, что делает. А дурак делает всё что угодно. И я сейчас головой отвечаю за операцию «Бриндер». Печенин должен оказаться в квартире на улице Профессора Попова. И, желательно, до полуночи. Геннадий Григорьевич – человек пожилой, долго ждать не может. А работа предстоит большая.

Я уже знаю, что Лёша Купоров мотал срок за незаконный промысел кальмаров близ Курильских островов. Улов он продавал японцам. Петя Филинцев впервые сел за убийство. Зря или нет, не знаю. А уже на зоне влился в шайку, грабившую нумизматов, филателистов и прочих коллекционеров старины.

Как известно, ничто так не сближает людей, как контрабанда. Купоров после отсидки опять пошёл рыбачить – только уже не капитаном, а простым матросом. Его возможности приглянулись пахану Филинцева. Человек практически ни за что не отвечал, а мог очень много. Патриот Купоров вывозил из страны награбленные ценности. Да и ввозил кое-что – из Японии и Южной Кореи.

Я применила приём, который никогда не давал сбоев. Ласково щебетала с Оноре, припоминая все известные мне французские слова. После пятого танца он спустил руку с моей талии на ягодицы, положил голову мне на плечо. Я с наслаждением вдыхала запах костюма, светло-сиреневой рубашки, галстука, похожего на звёздное небо. И уже основательно возбудилась, когда в полнейшей тишине услышала своё имя.

Печенин отвлёкся от разговоров о бизнесе и от созерцания брюнетки, сидящей по диагонали от него. Она была вылитая Ольга Куриленко, и потому вполне могла соперничать со мной. Единственный прокол – она зря покрыла ногти чёрным лаком и надела платье фасона «мор-бандо», с завязками на шее. Впрочем, не знаю, на что надеялся Печенин. Дама была не одна, а с очень респектабельным спутником.

Лёлька о чём-то шепталась с сотрудником Старика, изо всех сил изображая страсть. Хорошо, что Оноре уже забыл о ней, всецело сосредоточившись на мне.

– Марианна, поехали домой! – гаркнул Печенин так, что все обернулись.

Приём сработал безотказно. Леонид Иосифович не мог допустить, чтобы у него из-под носа увели даму – даже полусвета.

Правда, замолчали не все. Изрядно набравшийся тип, по виду похожий на тюменского нефтяника, пытался рассказать официанту, как его обокрали в Египте. Особенно мухлюют с курсами доллара и египетского фунта в Хургаде, в рыбном ресторане «Стар Фиш». Кроме того, заставили платить за чайник, якобы пропавший из номера. И за блюда, которые они с женой точно не ели.

– А как там поймёшь, если счёт на арабском? Я с бодуна и по-русски плохо читаю…

– Понятное дело, – невозмутимо отвечал официант, с потрясающей скоростью убирая одни тарелки и выставляя новые. – Они напишут хоть по-тайски, хоть по-китайски, а потом на полсчёта и нагреют. Ещё печатают баксы на ксероксе и суют в кошелёк вместо украденных.

– Ты что, Лёня, уже домой собрался? – оторопел Здислав. – Мы же не перетёрли ещё все вопросы. – А я завтра утром улетаю. В Комарово приехать не смогу. Откуда у тебя «Золотое руно» взялось? Проблем у меня с ним не будет?

Здислав говорил по-русски хорошо. Но, как и большинство поляков, часто путал ударения.

– Да не боись ты за этот орден! С ним всё чисто. Купил у вдовы одного коллекционера. Другое дело, что вывезти его будет трудно. Но я попробую…

– Если делаешь два шага вперёд, убедись, что можешь сделать два шага назад, – предупредил Колоницкий. – Я пока подумаю.

– Думай, но недолго, – разрешил Печенин. – У меня и другие претенденты имеются. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, которые находятся в разных углах комнаты. Надо, Здислав, выбрать что-то одно. Или ты работаешь со мной, или нет. Очень уж ты осторожный. Решайся на что-нибудь. Да, Марианна, у тебя «хата» есть? Я в «Европе» номер снимать не буду.

– А я и сама здесь не останусь. Живу на Петроградке, одна в квартире. Где проблемы?

Лёлька с чекистом уже откланялись, и Оноре удивлённо пожал плечами. Ему не досталось девушки в этот вечер – по крайней мере, пока. Впрочем, скоро сюда вернутся законные шлюхи – как только мы отчалим.

– Вот это дело! – обрадовался Печенин. – И ехать недалеко. Но я с охраной. Как тебе это?

– Пусть они в машине посидят. – Я пошла ва-банк. Если буду очень уж уступчива, Печенин может насторожиться. В «Европе» он по-любому не останется. Это очень дорого, а торговец прижимист. Но он меня сильно хочет, и потому возникать не начнёт.

– Ладно, посидят, – наконец решил Печенин. – А вы, ребята, оставайтесь. Завтра утром созвонимся. Здислав, ты помни, что я сказал. Не склонен к риску – лежи на диване у телика. Или жвачкой, сигаретами торгуй – как раньше.

– А я тебе, Пётр, точно говорю, – вещал Купоров, не замечая, что мы намылились уходить. – Нет ничего лучше свежевыловленного и свежевыпотрошенного кальмара. Если, конечно, его умеючи зажарить на углях. На тушке выступают капли испарины, и она будто бы покрывается позолотой. Такой аромат, что язык проглотишь! Вот поедем в июле или в августе на Курилы, с люстрой будем ловить…

– Тьфу ты, уроды! – сплюнул Печенин. – Сколько ни кормлю их, а всё голодные! – Он обвёл стол широким жестом. – Это ваше, обожритесь! Кто отсидел, все такие. Прорва настоящая…

– Леонид Иосифович, вы отплываете уже? – Купоров только сейчас врубился в тему. – Так мы же хотели потом подводный хоккей посмотреть. Тойво обещал устроить…

– Перебьюсь один разок. – Леонид жестом вызвал свою охрану из вестибюля. От радости я едва успела подхватить свою сумочку. – Кушайте, гости дорогие, всё оплачено. Хаттрак!

По-купечески махнув рукой, печение повёл меня к выходу. У гардероба мы задержались. Пришлось подождать, пока получат свои одёжки финны, среди которых как раз и был тот самый Тойво. Эстонец по рождению, теперь он стал «смотрящим» в Финляндии. «Контрабасом» он занимался ещё с советских времён, да и после не пожелал сменить профиль работы.

– Вон, Тойво «тёлку» кадрит! – залихватски подмигнул Печение, оборачивая меня норковой шубкой. Потом он неторопливо надёл свою. – А, между прочим, семью имеет, троих детей. Несколько раз выигрывал чемпионат по переноске жён. Говорил, что любит свою половину безумно. Вот и накрылся ребятам подводный хоккей – Тойво решил в постельке покувыркаться. Только в Питере человек и отрывается…

Мы вышли под ясное чёрное небо, усыпанное зеленоватыми звёздами. Весь день ослепительно светило солнце. И трудно было представить, что этот торжествующий весенний день канет во мрак. Лёлька стояла около «Ягуара». Из-под её шиншилловой шубки струился подол «морозного» платья. С другой стороны от неё сиял внедорожник «Лэндровер».

Лёлькин «клиент» сделал мне условный знак, показывая, что они держат ситуацию под контролем. Шубы наши теперь были как нельзя кстати. За тёплым днём пришел холодный вечер, как всегда бывало в ясную погоду. Ноги в лабутенах моментально озябли.

– Прошу! – Печенин лично распахнул передо мной дверцу той самой сливовой «Хёндай». За рулём сидел качок лет тридцати.

Я устроилась сзади – грациозно, неторопливо, подобрав платье. Всегда устраивалась сзади и справа – на самом почётном месте. Теперь нужно действовать быстро и осторожно, чтобы «рыба» поглубже заглотила крючок и раньше времени не сорвалась. Пока всё шло по плану, выглядело просто и естественно.

Охранники Леонида Иосифовича разделились. Один из них сел к нам, рядом с водилой. Трое остальных разместились в «бэхе» черничного цвета. Конечно, все они уже в компьютере Старика. Не зря же там стояли Лёлька с этим парнем.

– Никак не могут разработать мне логотип, придурки! – громко сказал очень высокий мужик в светлом костюме. Они с другим фирмачом прошли к своему авто мимо нас, словно невзначай задев крыло «Hyundai».

И я уже знала, что должна задержать клиента до утра, потому что возникли форс-мажорные обстоятельства. Скорее всего, Старика смутила многочисленная охрана Печенина, которая раньше не попадала в поле зрения.

– Не фирма, а хлев какой-то! – продолжал бушевать длинный. – На три недели «просрачили» договор, и всё равно не успели…

«Не успели», – повторила я про себя ключевую фразу. По уговору, она должна была прозвучать в конце. Ладно, что же делать? Все мы люди. Значит, надо работать, Постумия. Ты обещала, ты должна…

– Куда ехать-то? – Водила надул пузырём жвачку. Говорил он в нос, невнятно, и я с трудом его поняла.

Печенин думал о своём, тупо глядя в окно, на парковку. Он сильно щурился от яркого света чужих фар. Желваки катались по его щекам, и даже зубы скрипели. Леонид Иосифович как будто продолжал с кем-то базарить.

Я назвала адрес квартиры, в которой была только один раз. И вряд ли ещё когда-нибудь там окажусь. Но надо заставить Печенина поверить в то, что это – мой дом. Иначе он в лучшем случае сбежит. А в худшем отдаст своим секьюрити – поиграть в «бутылку». Тогда проблема аборта решится сама собой. Если, конечно, тест не соврал, и я действительно влипла.

Пока ехали, я вспоминала такой же хрустальный вечер ранней весны – лет десять назад. Тогда я даже в темноте носила солнечные очки и кожаную куртку. Наш лидер Гриб называл меня тогда «Девочка-ночь». И часто сажал позади себя на мотоцикл, выражая таким образом свою симпатию.

А сейчас за нами ехал другой «Хёндай», цветом сливающийся с ночью. Это была недорогая, но очень приличная машинка. На моё счастье, она оказалась совершенно незаметной. Я будто скользила по тонкому льду, который при каждом движении прогибался и трещал. Дёрнился посильнее – и ты пропала…

Стартовав от «Европы», мы через несколько минут были около закрытого клуба. В это время там раньше кипела жизнь. Вроде бы, меня в ресторане узнали и ничуть не удивились. Действительно, танцовщицам всё равно надо кушать. Возможно, охранники Печенина спросили обо мне у завсегдатаев, и те их обнадёжили. Они видели меня там не впервые, и это – самое главное.

Я даже не успела моргнуть, как мы пронеслись мимо Эрмитажа, вылетели на Дворцовый мост. Черничная «бэха» охраны, как привязанная, следовала за нами.

13 марта (ночь). Какая-то сука полачила пол в прихожей конспиративной квартиры. А я здорово «залила пельмень» и едва не навернулась со своих высоченных каблуков и с платформы. В таком-то виде, да ещё запутаться в подоле! Разумеется, из-за этого забыла, где выключатель. Хорошо ещё, что Печенин уже не вязал лыка.

Охранник покосился на меня очень подозрительно. Он тщательно проверил всю квартиру, даже заглянул под кровать. Но никого не нашёл и удалился. Мы остались вдвоём.

– Слышь, как тебя?.. Марианна? Ты это… попить дай. – Печенин шатался и неловко стаскивал с себя шубу. Эта норка, конечно, шла ему, как седло корове. Но зато выглядело всё шикарно. – В глотке пересохло, как в пустыне. Найдётся у тебя здесь рассол?

– Вряд ли, – прикинула я. Честно говоря, кто знает? Тут и мёд вряд ли оставили.

– Тогда ребятам надо звякнуть – пусть минералки купят. К утру газ должен выйти. А потом я в баню поеду – всё как рукой снимет. Тебя как, сильно колбасит?

– Да не особо! – храбро ответила я и на заплетающихся ногах отправилась в кухню. Ладно, хоть скинула эти грёбаные лабутены, а то бы случилась катастрофа. Наберу Печенину водички, может, забудет про рассол.

Оказалось, что я сильно недооценила Старика. В кухне нашлись и кофе, и чёрный чай «Гринфилд». В холодильнике – четыре пластиковые бутылки «Боржоми», охлаждённые колбаски для жарки, йогурты. В навесном шкафчике – хлеб «Квартет». Мёда, правда, для нас не припасли, и рассола тоже. Спиртного я в кухне не нашла и решила проверить бар.

Там оказалось всё то же, что и в ресторане. Водка, вискарь, коньяк, вина. Решив, что в любом случае мы опохмелимся, я вернулась в комнату. Оказалось, что комната не та, а другая. По размерам приблизительно такая же, но с балконом. И рядом есть ещё спальня с эркером.

Насколько мне помнилось после дневного осмотра, окна выходили на Большую Невку. Хорошо, что никто не видел, как я заблудилась в собственной квартире. Вместо ванной я вломилась в уборную, потом – в гардеробную. А коридор здесь огромный – хоть на велике катайся.

И как мы на «Просвете» жили, в этих клетушках? Да брат и теперь там ютится с семьёй. Бабушка – всю жизнь в коммуналке, а до этого – в райцентре. Зло меня взяло такое, что в глазах потемнело. Захотелось послать подальше и Печенина, и Старика, и дядю Севу. Уйти отсюда, спуститься к воде и нырнуть прямо со ступеней! Чтобы разом кончилось всё…

– Марианна, ты куда пропала? – крикнул Леонид. – Дай ещё стаканчик. Лимон есть у тебя? Мутит что-то. Опять накормили дрянью какой-то, как в прошлый раз.

«Меньше надо пить», – подумала я, соображая, где искать лимон. Ничего, конечно, не нашла. Сказала, что куплю утром, и стала раздеваться. Сняла браслет, который передавал изображение далеко за пределы квартиры; бросила его на тумбочку в спальне. Смартфон оставила в комнате, где Печенин пил уже третий стакан воды. Наконец глаза его прояснились, и взгляд стал осмысленным.

– Ну что? Начнём, пожалуй? Ты как, любишь секс по пьяни?

– Мне параллельно. Не у меня же встаёт.

Леонид Иосифович, покачиваясь, подошёл к звуковому проектору, стал внимательно его рассматривать. Потом перебазировался к портативной колонке, выполненной в виде летающей тарелки. Это была так называемая «левитирующая акустика». Во время работы колонка «парила», вращаясь над базой вокруг своей оси. Ребята показали, как пользоваться всем этим богатством. Ведь техника якобы принадлежала мне.

– Освежиться не хотите? – Я не знала, как называть клиента – на «ты» или на «вы». – Я бы, например, душ приняла.

– Тогда давай вместе, – спокойно сказал Печенин и спустил брюки.

Потом он выдавил меня из одежды, будто пасту из тюбика. Осмотрел со всех сторон и остался доволен.

– С такой куклой – всё в кайф!

Я лихорадочно вспоминала, в какой комнате стоит шкаф-купе, где висят халаты, лежит постельное бельё. И очень обрадовалась тому, что кровать застелили, а халаты и полотенца перетащили в ванную. Пока наполнялась джакузи, Печенин разделся окончательно, полюбовался перед зеркалом своей голой персоной.

И очень сконфузился, потому что оказался совершенно не в форме. Он как будто чувствовал, что в ванной работают камеры. Мне пришлось пустить в ход всё своё мастерство, чтобы клиент смог кончить. А потом – чтобы он захотел повторить – уже в спальне, на широченной кровати с шёлковым балдахином.

У меня от всех этих манипуляций угасли последние инстинкты. Я чувствовала себя, как замотанный медик, когда надо помочь пациенту. И жалко его, и противно, а делать всё равно что-то нужно – и чувства долга. Я ведь так и не спросила у Старика или у его ребят, сколько лет Леониду Иосифовичу. Сейчас он казался слабым и пожилым. Видно, шарм ему придавал костюм от Диора. А также прочие приятные мелочи, без которых мой клиент очень сильно проигрывал.

Потом мне пришлось долго слушать жалобы Печенина – на жизнь, на друзей, на врачей, на власть. Похлопывая меня по заднице, Леонид Иосифович нудно объяснял, что электронные сигареты на самом деле куда более вредны для здоровья, чем обычные. Он несколько раз попробовал и понял, что круто отравился. И вообще неизвестно, из чего эти сигареты состоят. Потому их и запретили во многих странах.

– И не думай начинать! – Печенин говорил со мной строго, как учитель, и даже грозил пальцем. – Кажется, что куришь мало, а сам увязаешь. Теперь-то я, Марианна, вообще бросил. Увлёкся антиэйджингом. Знаешь, что это такое?

– Нет! – Я зевнула прямо ему в лицо.

– Это – борьба со старением, – пояснил Печенин. – Плохо, когда хочется много, а можется мало. Особенно с бодуна. Недавно заснул во время минета. Разве это дело? В другой раз «тёлка», что сверху была, на меня блеванула. Короче, ощущения притупились совсем. Нет, с этим что-то нужно делать! Анна-Мария, давай ещё пересечёмся! Например, послезавтра, а? с тобой классно, правда. А я, между прочим, сокером увлёкся…

– Играете или просто болеете? – снова зевнула я.

– Играть мне поздно уже, – чуть не всхлипнул Печенин. – а когда в Штатах бываю, на все матчи хожу. Интересная штука – не совсем как у нас. Я вообще-то всю жизнь болел за «Зенит». Слушай, давай вместе съездим в Солигорск! Ну, в Белоруссию… Я там уже лечился, в подземном комплексе. Спелеотерапия называется. Красная и белая соль. Настоящий комплекс на глубине. Здорово помогает, между прочим. Одышку как рукой сняло. Нужно ещё один курс пройти, чтобы закрепить результат. А, Маруся? Пятнадцать-семнадцать спусков под землёй – и как огурец! Внутри очень красиво. Залитые светом туннели. На стенках и потолке переливаются кристаллы соли. И в теннис играть можно. Маш, ты же моложе моей дочери от первого брака. Совсем девочка, а столько уже умеешь! Лучше всякого Таиланда…

– Вы, наверное, всем так говорите, – прошептала я, отворачиваясь от его дыхания. Там смешались запахи перегара, мятных таблеток и больного желудка.

Мне были неприятны прикосновения Печенина, тошнотворны его ласки. Хотелось подальше откинуть от груди руки с холодными пальцами. Может, раньше он и подошёл бы мне. Даже сейчас следил за собой, был ухоженный. Да и внешне не подкачал – похож на офицера царской армии.

Но время уже ушло, завяли помидоры. Хотелось подлить ему клофелина, чтобы скорее заснул, перестал перебирать пряди моих волос, массировать шею и лопатки. Кроме того, Леонид безостановочно гладил мне спину и то, что ниже. Какой кретин сказал, что это приятно?

– Нет, тебе первой, жизнью клянусь! – сказал Печенин, часто дыша. Он стимулировал меня, а возбудился сам. А я лежала бревном и не понимала, как раньше хотела мужчину. – Сколько лет набежало?

– Двадцать три.

– Я на тридцатник старше – признался Печенин.

Сколько же тогда его жене? Шестьдесят один? Вредно со старухой жить – сам таким станешь.

– Шампанского со льдом хочу, – продолжал капризничать клиент. – Есть у тебя? Никак не расслабиться.

– Сейчас принесу.

Я почувствовала, что если сама не выпью, то сдохну. Шампанское было в баре, кажется. Точно было! Слишком я быстро протрезвела, а до утра ещё далеко.

– Вот, пообщался с тобой, вроде, легче стало. Раньше цари брали молодых наложниц, и потому долго жили. Нет ничего лучше юного тела. И дыхания, пахнущего яблоками. Ты бы к Погосяну присмотрелась. Он действительно очень богат. В доме его отца десять ванных комнат, бассейн, зимний сад на крыше. Громадная библиотека со старинными книгами, терраса на квартал. Он на тебе, конечно, не женится, но на содержание взять может. Помогать будет, если ребёнка родишь. Хочешь, я поговорю?

– Зачем? Не надо! – Эти слова ударили меня, как хлыстом.

Снова вспомнила всё, что было в Москве, две недели назад, и резко села в постели. Я была омерзительна сама себе.

– Сейчас лёд принесу в решётке. Не простудитесь только.

– На «вы» зовёшь… Значит, старенький стал. Извини, Маша, если обидел.

А я вспоминала себя в траурной колонне. Широкая, могучая река скорби текла по центру Москвы. Схватившись под руки с Михоном и Владом, мы шли и молчали. Женина бобровая накидка казалась мне неподъёмно тяжёлой. Тогда я впервые оказалась на мосту и увидела гору цветов. Так получилось, что остановились мы как раз напротив.

Выбивая из решётки лёд, я чувствовала холод тела. Того тела, которое лежит в земле, и скоро совсем исчезнет. А я его обнимала когда-то. Да нет, совсем недавно. Шёл снег, играла музыка, и мы смеялись. Над чем?..

А сейчас перед моими глазами плыли портреты, и никуда от них было не деться. Как поздно я пришла к тебе, Борис, как поздно! Не была ни на Болотной площади, ни на проспекте Сахарова, ни на Якиманке. Брезговала всей этой суетой. Не знала, что за неё убивают…

– Ты очень страдаешь, Марианна, я ведь вижу. – Мы с Леонидом пили, курили, хрустели льдом. – Не надо, успокойся. Понимаю, тебе очень досталось. Но твоя жизнь только начинается. Жди – и дождёшься.

«Она уже закончилась, – думала я, устраиваясь рядом с Печениным под одеялом. – Каждому давать – сломается кровать. А что, кроме мужиков, есть в моей жизни? Чего мне ещё ждать? О чём мечтать? Вот у тебя всё ясно, всё по полочкам разложено. А ведь вы – ровесники. Как странно! Борис был даже старше. Но с тобой ничего не случится. Разве что удар по пьянке хватит – в очередной койке…»

И вдруг мне стало стыдно. Так, что перехватило горло. Печенин не виноват в моих несчастьях, а я сейчас его подставлю… Сказать, что скорее уходил? Нет, это предательство, измена. Скорее бы уж всё это закончилось, и меня отвезли домой! Было тошно, а станет невыносимо – факт. И неизвестно ещё, чем всё это кончится для Леонида Иосифовича.

Я вздрогнула, вскочила и увидела, как с левой груди, сверкнув, скатилась льдинка. Печенин заржал, схватил меня в объятия. Повалил, стал катать с боку на бок. Мне страшно хотелось спать. А он мял мои кости до хруста, до боли. А потом отшлёпал, как ребёнка, по филейной части.

Спрыгнув на ковёр, с схватила брючный ремень Печенина и принялась стегать его по спине, по ногам, по плечам. Материлась и кричала, стараясь выплеснуть в припадке все эмоции, что скопились на сердце. Потом побежала в другую комнату, в третью. И там, под застеклёнными полками с коллекционной посудой я отдалась Леониду в третий, в последний раз.

Над нами тихонько звенели тарелки и чашки в стиле «кантри», хай-тек, классические, гжельские. С противоположной стены смотрели зрачки китайских и японских тарелок. Прямо в окно светил уличный фонарь.

Я знала, что в квартиру есть тайный ход. Им и воспользуется Старик, когда придёт сюда для разговора с Печениным. Сложно сказать, как всё это произойдёт, в каком виде я предстану перед Ерухимовичем. И как посмотрит на меня Леонид, поняв, что произошло на самом деле. А-а, плевать на него с прибором. Я – не я, и мопед не мой…

– «Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни!» – вполне приличным тенором распевал Печенин, таская меня на руках по всей квартире.

А я болтала ногами в чёрных кружевных чулках, сжимала в ладонях его затылок. Гладила ямку на шее, тревожила все известные мне точки. Но в то же время отбивалась, мешая отыграть четвёртый акт нашей драмы. И Леонид понял, что я рассержусь, если он будет настойчив, отступил.

Прижавшись друг к другу, мы крепко заснули. Нашу постель созерцал через окно стареющий месяц на сапфировом, уже утреннем весеннем небе. Чистом, без единой тучки. И я уже забыла, зачем привела сюда Леонида. Мне казалось, что всё произошло по моему желанию. Одного «папика» посадили, и я нашла нового…

13 марта (утро). Мне снился банкетный зал «Европы». Я почему-то никак не могла поднять голову и увидеть, кто сидит за столиком рядом со мной. Разодетая публика на сей раз громко обсуждала именно меня. Люди кричали, показывали пальцами, ругались. Но я не понимала слов. Боялась только, что всё это услышит Леонид и не пойдёт со мной.

Кругом сверкали бриллианты – на кольцах и серьгах «Тиффани». Переливались умопомрачительные ожерелья, коллекционные часы. Очень горячилась брюнетка, похожая на Ольгу Куриленко. Наверное, расстроилась, что я увела Печенина. На её запястьях крутились два браслета из бежевого дерева с бриллиантами. Все эти господа, похоже, знали обо мне много плохого. И очень хотели, чтобы узнал и Печенин.

А в середине танцпола стояла Лёлька Озирская. В руке она держала маленький золотой будильник – подарок отца. Он был выполнен в форме наручных часов без ремешка, на подставке. Бывший директор сыскного агентства не хотел, чтобы его дочь хотя бы раз проспала на дежурство.

Будильник звонил, почему-то с перерывами. А я всё никак не могла ни убежать из этого зала, ни спросить у Лёльки, что происходит в квартире на Петроградке. И почему мы опять оказались здесь?

Лёлька показывала на дверь зала, делала странные знаки. А потом я поняла, что лежу в постели, и звонят в дверь. Значит, охрана снизу кого-то пропустила…

– Марианна, кто там ломится? Глянь!

Это испуганно бормотал совсем не знакомый мне человек с отёкшим лицом, всклокоченными усиками и смятой укладкой. Кожа у него была синеватая, как у вампира. И я подумала, что это – тоже кошмарный сон.

Надо скорее проснуться и увидеть рядом Рахмона. Он успокоит меня, как бывало частенько. «Папик» – восточный мужчина, и потому прекрасно готовит. Кстати, не только плов. Норвежский лосось в малиновом соусе на спарже, с имбирем, петрушкой и мятой получался у него замечательно. «Папик» подавал мне «любовное кушанье» в постель, с французским вином даже не по праздникам. Просто по вечерам. И это был лучший эротический ужин.

– Да проснись ты, наконец! Они сейчас дверь высадят! – голосил Леонид, торопливо натягивая банный халат. В темноте он схватил мой – с алыми маками – и даже не заметил этого. – Ты замужем, что ли? Благоверный пожаловал? Каким местом думала, когда везла меня сюда?! Он у тебя как, шибко буйный?

– Да не ждала я никого, сыном клянусь! – Спросонья я совсем забыла, что ждала Старика. – Вообще-то я в разводе. И для меня все равны. Кроме того, у мужа был бы ключ…

– Ах, у тебя и сын имеется?.. – начал Леонид.

Но в это время дверь затряслась от ударов. Она была металлическая, укреплённая, с глянцевыми панелями. Под неё подбирали и межкомнатные двери, так что получилось очень симпатично. Вряд ли такую дверь можно высадить сходу – только распилить «болгаркой».

Конечно, это мог быть и Старик с группой. Только вряд ли они стали бы поднимать такой шум. И вообще, странно, что они до сих пор не вошли через потайную дверь – из другой квартиры. И секьюрити самого Печенина не настолько оборзели. Конечно, флэт этот чужой. И мало ли кто водил сюда нужных людей для секса. Дверь-то за ковром не для одного Печенина сделали. Наверное, мы тут сто тридцать пятые…

Я выскочила из постели, натянута трусы, застегнула такой же бюстгальтер цвета бордо. Поверх надела вечернее платье и побежала к двери. Чулки не снимала – по клубной привычке. За резинки купюры совали даже тогда, когда на мне не было стрингов.

Леонид переминался с ноги на ногу. Он не понимал, куда подевалась охрана. Через дверь я услышала переговоры по рации, и от сердца отлегло. Хотя, конечно, кое-какие вопросы остались. Пригнувшись к «глазку», я попыталась оценить ситуацию.

На лестничной площадке стояли двое полицейских – в форме, с автоматами. Я включила видео и определила, что один из них прапорщик, другой – старший сержант. Ничего, мелкие сошки. Богдан говорил, что в полиции и капитан – нуль, полковнику за пивом бегает. Странно, ведь мы, вроде, ничего не нарушали. Может, охранники напугали местных жителей? Четыре амбала всю ночь сидят в машинах у дома – чёрт-те что можно подумать!..

– Кто там? – спросила я гнусавым голосом. – Ночь ещё, между прочим!

– Утро уже! – прорычал прапорщик. – Откройте сейчас же – полиция! Мы уже думали, что тут два трупа. Хотели подмогу вызывать, чтобы ломать двери…

– Да что вы, ребята, зачем?

Я испугалась не на шутку. Ещё не хватало, чтобы сейчас в квартире появился Старик со своей компанией! Менты здесь не при делах, и нужно скорее от них отвязаться.

– Мы оба живы и здоровы, можете убедиться. Только документы покажите через цепочку…

– Да смотрите, смотрите, сколько влезет! – проворчал прапорщик, успокаиваясь.

Он полез в нагрудный карман и достал красную книжечку. То же самое сделал и старший сержант. Я не знала, какой здесь отдел полиции. Но документы вопросов у меня не вызвали. Обычный наряд, приезжающий по сигналам граждан.

– Убедились? – хмуро спросил смуглый, восточной внешности прапорщик. – Теперь откройте дверь, пожалуйста. Мы с вами должны провести воспитательную беседу.

– На какой предмет? – удивилась я, впуская ментов в прихожую.

Оснований не доверять им у меня не было. ХОМО есть ХОМО – какой с дуболомов спрос? Даже если увидят здесь Печенина, ничего страшного не случится. За внебрачные связи у нас в тюрьму не сажают.

– На предмет нарушения тишины в ночное время, – пояснил старший сержант.

В отличие от прапорщика, он был русый и светлоглазый. Правда, несколько жирноватый, но вполне ничего. Напарника же его будто прокоптили над костром.

– А мы разве нарушали?

– Соседи внизу заснуть не могут.

– А мы, между прочим, музыку не включали, – заметила я.

Натурально, им надо позолотить ручку и выставить вон. Этого парни и добиваются. Никто не будет слушать в пять утра их воспитательную беседу.

– Шуметь и без музыки можно, – степенно пояснил старший сержант.

– Не будем ссориться, – промурлыкала я. – Проходите на кухню, направо.

– Благодарю, – сухо сказал прапорщик. Кажется, его фамилия была Хайдаров. Имя – Шамиль. Как звали старшего сержанта, я в суматохе забыла. – Музыку вы не включали, но бегали, кричали, ругались, гремели посудой – причём часа полтора кряду. Соседи решили, что тут, в лучшем случае, драка. Женские вопли, мужчина арии поёт. И всё это в полной тишине…

– Ребята, может, договоримся? – заискивающе спросила я. – Ну, каемся, оторвались по полной программе. Перебрали немного в ресторане. Вы ведь тоже люди, должны понимать. Без расслабона жить скучно, правильно?

– Вот заплатите пять тысяч штрафа, сразу станет весело! – пригрозил Хайдаров.

Интересно, откуда он появился. С виду похож на азиата, но может быть и российским гражданином. В полиции служить – не двор мести. А по-русски чешет совсем без акцента.

– Да ты глянь, как она живёт! – Старший сержант зачарованно оглядывал квартиру. – Что ей эти пять тысяч, прикинь!..

– Это если квартира принадлежат гражданке, в чём я очень сомневаюсь. – Прапорщик неторопливо раскладывал на кухонном столе бланки протокола, доставал авторучку. Между прочим, весьма недешёвую. – Ваши документы прошу. И, так сказать, вашего друга. Пусть он выйдет к нам. Вас только двое здесь? Никого больше нет? И не было? На пару такой грохот подняли?

– Да никого не было! – Я вертелась, как на горячей сковороде.

Отсутствие чекистов всё больше меня беспокоило. С другой стороны, совсем не хотелось, чтобы они возникли сейчас. Да где там Печенин, мать его?! В шкаф залез, что ли? Вот так всегда. За всё в ответе женщина. Хоть бы морально поддержал.

– Ладно, несите документы – посмотрим. Вон, люди говорят, что никогда вас тут не видели до сего дня. И сразу – бардак!

Я вздрогнула, буквально спиной почувствовав перепуганный взгляд Печенина. Он стоял в дверях кухни, одетый в тот же халатик. Отвисшая челюсть, банные шлёпанцы – всё, что я успела заметить.

Оба мента обалдели, увидев такое чучело. Правда, паспорт прапорщик взял. Пролистал, бросил на стол.

– Так и знал – нет регистрации в этой квартире. А вы, гражданка, где живёте постоянно? Ведь тоже не здесь?

– Я живу у «Парнаса». Минутку, сейчас принесу паспорт. У меня сумочка в прихожей.

– Мужик что, больной? – удивился старший сержант. Он вышел следом за мной – принять отступные. Я прикидывала, сколько купюр вложить в свой паспорт, и какого достоинства. – Говорить хоть умеет? Ведь в возрасте уже…

– Да, мячом в детстве по голове попало, когда в футбол играл, – отмахнулась я. – Думаете, я ему ничего не говорила? Так с бухого что возьмёшь?

– Ладно уж, – подобрел старший сержант. – Вы чиркните в протоколе, что беседу прослушали, и ладушки. А то, боюсь, всего друга кондрашка хватит. Женат, небось, внуков имеет, а с девчонками крутит…

– Огромное вам спасибо! – Я старалась выглядеть смущённой и благодарной. – Знаю – виновата. Никогда не повторю этого. Да, конечно, все так говорят… Вот мой паспорт, пожалуйста!

Пока я рылась в своей «Шанели» и открывала кошелёк, старший сержант стоял сзади. На кухне было очень тихо – только шелестели листы протокола. И вдруг раздалось три тихих хлопка – будто булавкой проткнули воздушные шарики. В ужасе я рванулась туда и увидела Леонида. Он упал на сияющий ламинат пола, громко ударившись затылком. На его халате мгновенно расцвели новые маки, и кровь хлынула из горла. А в следующий миг поняла, что меня в живых тоже не оставят…

Я мешком свалилась прямо под ноги старшему сержанту, обхватила под колени, резко рванула на себя. Его берцы проехались подошвами по полу. Толстяк перелетел через меня, уронив и паспорт, и деньги. Не дожидаясь, пока он опомнится, я вскочила и рванула в уборную, щёлкнула задвижкой, присела на корточки, нагнув голову. Четвертая пуля вошла в косяк – в нескольких сантиметрах от моей головы.

В пятый раз прапорщик пальнуть не успел – кто-то набросился на него сзади. Я слышала, как по коридору протопали несколько пар ног. За дверью ругались, дрались, хрипели. Мне даже показалось, что я слышу хруст костей.

Помощь подоспела вовремя, иначе менты запросто высадили бы дверь в туалет. Они были классными профи, но не предусмотрели два момента. Я оказалась не беззащитной и не дала пристрелить себя после Печенина, на что был расчёт. И второе, чего уж совсем не могло быть, – на сцене появилась группа спецназа. Она будто бы влетела в окно. Ведь дверь и лестница были под контролем.

Бойцы, бегая по квартире, переговаривались между собой и по рациям. Кажется, искали меня. А я, опустив на унитаз крышку, уселась сверху и сжала виски ладонями. Поняла, что мне реально страшно выйти, увидеть тех ментов-оборотней – пусть их и повязали. Смерть пронеслась мимо, не задев лишь чудом. Но леденящий холод ещё витал в воздухе, еще останавливал сердце и сковывал ноги. Я хотела встать, но никак не могла.

– Марьяна! Марьяна, ты где там?! – Старик был уже здесь. Его высокий сипловатый голос я не спутала бы ни с каким другим. – Вылезай, их увели уже. Не бойся, всё в порядке. Да ты жива или нет?! Ранена, что ли? Выходи быстро, не кривляйся…

Печенин, конечно, погиб. Три пули в грудь, одна из них – в аорту. Потому и кровь фонтаном изо рта. Его всё равно не спасти, и нечего даже дёргаться. А они умно придумали. Два трупа в квартире, заява от жильцов насчёт шума. И никаких вопросов. Старик тогда, на Рублёвке, про что-то такое говорил.

А-а, Евгения Зубарева и её то ли брат, то ли друг были найдёны застреленными. И где гарантия, что было не так, как сейчас с нами? Трудно представить, что баба вышла и изолятора, а этот чувак тут же начал с ней базарить – до стрельбы. Только туда не ворвался спецназ, и в живых никого не осталось.

– Блин, пипец и песец! – Старик ходил по квартире, дёргал дверные руки. И так добрался до сортира. – Ты здесь, что ли? Понос пробрал? Понятно, есть с чего…

– Да нет, я просто так. Сейчас выйду. Всё неожиданно случилось… Леонид жив?..

Я понимала, что задаю невероятно глупый вопрос. Но хотелось забыть, как я ещё совсем недавно желала Печенину смерти. Вдруг стало страшно, и заклацали зубы. Леонида Иосифовича всё равно почикали бы в скором времени. И что, помогла охрана? Меня кругом обшмонали, чуть ли не под конвоем водили. А когда по душу хозяина «оборотни» пожаловали, тут же слились. А вообще-то идеальная диспозиция. Какая-то «мутная» девица, мужик непонятный. Орут, визжат, бегают. А потом оба лежат «холодные». Как говорится, картина маслом.

Всё-таки я справилась с эмоциями, щёлкнула задвижкой. Ерухимович стоял у двери в ванную, расстегнув пальто из дорогой кожи, и держа шляпу за тулью. Линзы его очков сверкнули красным.

– Я думал, что ты голая, раз не открываешь, – усмехнулся он. – А ты, оказывается, даже утром в вечернем туалете…

– Вы считали, что я голая ментам дверь открыла? Гадкая же у меня репутация!

– Репутация – возможно. Но реакция – чудо! Старший сержант Стерхов через мгновение пристрелил бы тебя. Роли у них уже были распределены. И машина под окнами – из соседнего отдела. А район-то всё равно Петроградский. Лихо сюжет закручен – я не ожидал. Пришлось даже взрывное устройство кинуть. Не поражающее, конечно – «хлопушку». И взяли обоих – в позе «жаба на камне». Вон, Закондырин этим занимался. – Старик показал мне здоровенного детину с глубокими складками на затылке. – В нашей стране всегда побеждает зло. Но сегодня, к удивлению, получилось не совсем так. Хотя, кто спорит, и проблем предостаточно.

Бойцы в чёрной форме и в масках заполнили, казалось, всю квартиру. И мне было стыдно стоять перед ними такой – мокрой, взъерошенной, жалкой. Даже непонятно, выполнила я задание или нет. Печенин оказался на объекте, но допросить его не удалось. А ведь Леонид, похоже, узнал этого прапора – потому и впал в ступор. Сразу понял, что пришёл конец, и решил не рыпаться.

– Мёртв, Геннадий Григорьевич! – Из большой комнаты, где стояли сервизы, выглянул высокий жилистый мужчина в синей робе с красным крестом. – Там и шансов никаких не было. Чистая работа.

– Вызывайте транспорт! – распорядился Старик. – Не судьба, значит, нам пообщаться. Всякое бывает, так что не тушуйся, Марьяна. Твоей вины здесь нет никакой. Первую часть задания ты выполнила на пять с плюсом. А вот потом сплоховала. Не нужно было пускать их в дом. По крайней мере, до моего приезда.

Я съёжилась при ярком свете, под высокими потолками. И будто потерялась в огромной квартире, где каждая комната была размером с мою «студию». А кухня-то одиннадцать метров – атас!

– Я не знала, когда вы приедете. А менты колотили в дверь, звонили. Всех на уши поставили. И я спросила «ксивы». Они были настоящие, из этого района. Знать бы, что здесь другой отдел…

– Не всегда, Марьяна, соломка найдётся. – Старик обнял меня за плечи, заглянул в глаза. – Конечно, полицейская форма гипнотизирует. Да ещё с бодуна, спросонья. Очевидно, кому-то сильно хотелось нитки оборвать. Вы там возьмите плед или покрывало, заверните его! – властно сказал добрый дедушка Геннадий Григорьевич. Таким я его никогда не видела. – Пойдём на кухню, девочка, – уже совсем другим тоном позвал он. – Не надо тебе на такое смотреть.

– Я боялась, что вы встретитесь. Хотела разобраться побыстрее. У Леонида охрана была…

– Да, Ольга доложила. Четверо лбов, а шефа проспали! Или сделали вид. Вот уж не знаю! Тут же пост у входа, видеонаблюдение, закрытый двор. Но с жильцами должна разбираться только полиция. А для телохранителей Печенина – случай прикинуться эмбрионами и переждать. Что ж, как говорят учёные, отрицательный результат – тоже результат. Я тебе немного приврал, Марьяна, сказав, что их увезли. В дальней комнате пока сидят, ждут машину. Хочешь с ними попрощаться?

– Не особо. Самое главное, что они остались в плюсе. Да, попались, но дело своё сделали. Меня в живых оставили – и что? Я ведь ничего не знаю.

– Не фокус выиграть, когда карты краплёные. – Старик дёрнул раздвоенным кончиком носа, как будто у него был насморк. Потом мизинцем поправил дужку очков. – Мы ведь опоздали, потому что рейс из «Шереметьева» на несколько часов задержали. Знал бы – «Сапсаном» поехал! Примерно столько же и потерял. Кто-то позвонил, сообщил, что в самолете бомба. И – кыш все! У меня на сей счёт своё мнение, которое пока высказывать не буду. Где охранники? Не проказят?

Старик повернулся к невысокому, но плотному дядьке с очень густыми чёрными бровями. Глаза у него были блестящие и выпуклые, как мытые сливы. Формально здесь распоряжался именно он, но главным был Старик.

– Ничего, тихо сидят. Приуныли только. Им теперь новую работу надо искать.

Мне показалось, что этот боец на кого-то очень похож. И Старик будто прочитал мои мысли.

– Узнала его? – Он лукаво прищурился.

– Нет. Но, кажется, недавно видела.

– С родственником вчера за одним столиком квасила. Только тихо! Никому ни слова, даже дяде. А теперь пойдём-ка, проведаем наших пленных – в соответствии с Женевской конвенцией…

Я вспомнила, как покойный Печенин сватал меня в любовницы к Погосяну, расписывал его богатый дом в Нью-Йорке. А оказалось, что это тоже – объект ФСБ или Службы внешней разведки. Неплохо Старик фигуры расставил. Партия, скорее всего, будет за ним. Только вот сегодня случился цейтнот…

– Ну что, господа, обсудим положение накоротке?

Старик, не глядя, придвинул венский стул. Уселся, раскинув полы пальто и поддёрнув брюки. Он мигнул двум парням, охраняющим «оборотней», и те быстро вышли. Менты были в наручниках и в форме. Мне такого никогда не приходилось видеть.

– До приезда следственно-оперативной группы у нас ещё есть время. Вот, Марьяна, твои знакомые – Шамиль Хайдаров и Василий Стерхов. И. что самое интересное, имена, скорее всего, подлинные. Хотя, конечно, нужно всё проверить. Но, в данном случае, это неважно. Как бы их ни звали, жить они хотят.

«Оборотни» внешне никак не реагировали. Они сидели, развалившись, на канапе и изучали лепной потолок. Но слишком уж спокойными казались ребята – такого просто не могло быть. Возможно, пребывали в лёгком «ахтунге» – на такой исход они вряд ли рассчитывали.

Старик, вытянув вперёд ноги, смотрел, как мягкий свет люстры играет на его ботинках. Шёлковые и велюровые шторы прикрывали окно, а также дверь на балкон. Я знала, что внизу всё оцеплено. Урча, подъезжали машины, тормозили у шлагбаума. Потом с лестницы вошли санитары из морга, с носилками. Один из бойцов направил их в комнату напротив.

Ерухимович вёл себя так, будто именно к такому повороту событий и готовился. На самом же деле план сорвался дважды. Сначала сожитель задушил агентшу. Теперь вот погиб сам «объект». Но матёрый волчина был спокоен, как сфинкс. Он тщательно высморкался в большой клетчатый платок, чихнул. Потом промокнул слёзы.

А я вспоминала те жуткие тихие выстрелы из пистолета с глушителем. У ментов были автоматы, но они завалили Печенина из «глокка». Потом вложили бы его мне в руку. Якобы я запуляла в любовника, а после покончила с собой.

Понятно, почему так удивился Леонид, узнав, что я нездешняя. Охранники из этого дома спокойно пропустили меня – по приказу Старика. Но относительно полиции инструкций у них не было. Да и не имели они права заворачивать наряд, прибывший по вызову. Лучше бы грохот, лучше бы горный обвал, чем эти хлопки!..

– Ну что, молодые люди, – обратился Старик к ментам. – Как будем вас судить? По любви или по закону? Труп налицо – это серьёзно.

– Не понял, – вежливо ответил Шамиль. Василий молча изучал узоры на ковре.

– Есть шанс частично искупить свою вину, – мармеладным голосом вещал Старик. Даже его диалект куда-то пропал. – Ведь не сами же вы, по доброй воле, пошли на это дело. Теперь присядете капитально, а какая-то гнида будет в роскоши купаться. Сделка со следствием никогда не помешает. Я жизнь прожил, могу вам советовать. Форму и оружие вам не для того выдали, чтобы вы проникали в чужие квартиры и мочили граждан. Удостоверения у вас настоящие, и это очень плохо. Вы стране своей в лицо плюнули. Из-за вас теперь и честных ментов станут бояться, ненавидеть. Вредить им…

– Теперь народец учёный пошёл, – пояснил Хайдаров. Я сразу решила, что сотрудничать со следствием он не станет. – Навскидку «липу» отличают. А у дежурного занято всё время, в отдел трудно дозвониться. Наберут пару раз и бросят.

– Так как вас судить? – настойчиво спрашивал Старик. – Или на остров Огненный навсегда поедете? Уж ты-то точно, парень, – кивнул он Хайдарову. – А, может, и оба уже на «вечку» наскребли. Суд решит.

– Судите по любви, – ровным, спокойным тоном ответил Шамиль. Обрисованная Стариком перспектива его не прельщала.

Я стояла у дверей, держась за косяк, и слушала. Просторная комната колыхалась перед глазами. Я хотела заплакать и не могла. На меня никто не смотрел. И потому можно было достать платочек, промокнуть пот на лбу. А ещё поглядеться в зеркало, поправить волосы. Можно было даже уйти – ведь своё дело я уже исполнила.