28 февраля (день), продолжение.

– «Что мне не нравится, то мне не нравится! И с какой стати я буду делать вид, что мне всё это понравилось?» Чьи слова? – Старик, прищурившись, оглядывал всех сквозь очки. – Кто у нас здесь самый начитанный?

Инга с Кариной, конечно, заёрзали. Им очень хотелось угадать. А я и не пыталась – зачем? Я не студентка и не школьница, чтобы отвечать на такие вопросы. Да Геннадий Григорьевич и не ждёт этого от меня. Он просто чем-то занимает то время, которое мы должны провести в обществе хозяев дома. А потом Вячеслава Воронова увезут на коляске в спальню, и мы останемся впятером. А сейчас нас десять – поровну мужчин и женщин. Мы уселись за стол через одного – как и полагается по этикету.

– Это Джек Лондон! – взволнованно сказала Евгения. – Я знаю просто потому, что очень люблю этого автора. Конечно, далеко не все его произведения равнозначны. Но «Мартин Иден» и некоторые рассказы, по-моему, великолепны…

– Ты, Женечка, ещё хоть что-то сумела узнать в школе и в «Плешке». А вот дочери твои принадлежат к потерянному поколению, – безжалостно сказал Старик. – Оно хвалится тем, что ничего не знает. А раньше этого стыдились. И далее будет только хуже. От их обожаемой музычки лично у меня мозги чешутся. А дети мои со своими супругами – как те мыши, которые плакали, кололись, но ели кактус. Чтобы не терять контакт с молодёжью, пытаются соответствовать этой тошниловке.

Дядины дочери покраснели до ушей, и мне стало их жалко. Они-то старались, играли перед нами. Инга – на рояле, Карина – на виолончели. Евгения с Юлией трепетно смотрели на них, Михон вежливо улыбался. Воронов сидел в коляске, отвесив челюсть. А дядя с Петренко тихонько переписывались на гаджетах, чтобы не мешать выступающим. Старик от души похлопал девочкам, но тут же принялся опять эпатировать публику.

– По-моему, превосходно! – с чувством сказал он. – Конечно, моё мнение мало чего стоит. Я ведь к музыке касательства не имею. Разве только на тарелках бацал, в оркестре. Нас часто приглашали «на жмура» Братья мои там же играли. Аркадий – на скрипке, а Яков – на трубе.

– Какой оркестр? – удивлённо переспросила Юлия. – Ты об этом ничего не говорил.

– Так неприлично же! – развёл руками Старик. – Гордиться здесь нечем. «На жмура» – значит, на похоронах играли. Отчим нас устроил. Там хорошо платили.

– Фу, Гена, что за разговоры за столом?! – Юлия даже пошла пятнами и украдкой покосилась на мужа. Тот был безразличен ко всему. – И ещё при детях!..

– Юлечка, им пора знать, откуда люди берутся и куда потом деваются. Дело житейское – все там будем. И, скорее всего, в этой очереди я – первый. Хотя бы в силу возраста.

– Прекрати, Гена, иначе я уйду отсюда! – пригрозила Юлия, встряхивая пышной седой укладкой. Седина её отливала сиренью – в тон платью. – Ну, кто тебя за язык тянул? Так хорошо сидели, музыку слушали, говорили о приятном. От всех этих убийств сердце колотится! И Славе каждую ночь плохо. Потерпи немного, мне всё равно скоро массажистку встречать.

– Всё, мама, плюнь и забудь! – шепнула ей Евгения. – Девочки были умницами. Но у мужчин странное чувство юмора.

Я смотрела на кузин и думала, что они, в сущности, неплохие девчонки. К тому же, очень симпатичные. Немного, правда, избалованные. Приучены к мысли, что мать с бабушкой живут только для них. А теперь Инга с Кариной не желают понять, что дед тоже требует заботы. Для сестёр существуют только их проблемы и секреты.

У Инги лицо похоже на спелый персик – круглое, с нежным пушком. Губы тонкие, брови узкие, чёрные. Она стояла в своём малиновом брючном костюме у балконной двери гостиной и рисовала что-то пальчиком на запотевшем стекле. Точь-в-точь Татьяна Ларина. Её вишнёво-карие глаза туманились от слёз. Волосы цвета бронзы локонами спадали до пояса. И блестели на жакете позолоченные пуговицы.

Синеглазая Карина с каштановой копной на голове выбрала ансамбль цвета крем-брюле, так идущий к матово-смуглой коже. У неё лицо узкое, с выступающими скулами. А губы пухлые, как у бабушки Юлии.

Но красивее всех был, конечно, Михон. Дядя и сейчас смотрел на него с тихой гордостью. Он хотел, чтобы наследник после окончания Университета поступил в адъюнктуру МВД.

– Пап, скажи маме, чтобы она разрешила нам ездить на антигравити-йогу! – вдруг громко сказала Инга от балкона. – Это сейчас в тренде, и многие занимаются. А мама боится. Говорит, что мы не циркачи.

– Йога – дело нешуточное, – рассеянно сказал дядя. – А тут ещё в гамаке! Нельзя начинать занятия только потому, что это модно. Мама не из вредности опасается, а добра вам желает. По крайней мере, надо с врачами посоветоваться, с инструкторами по йоге. Немного погодя этим займусь…

– Говорила тебе, что ничего не выйдет! – вскинулась Карина. – Будет так, как мама скажет. Вот и кушай! Между прочим, тебе уже восемнадцать есть. Так что могла бы и не спрашивать. Это я пока человек подневольный.

– Всё, девочки, идите к себе! – Евгения решительно встала из-за стола. По дымчатому бархату её костюма пробежала серебристая рябь. – Это они сходили то ли к буддистам, то ли к кришнаитам. Короче, восточному Новому году предшествует чистый или закрытый день. Люди наводят порядок в доме и в душе. У Инги в группе повальное увлечение этой философией. Вот девчонки и решили самосовершенствоваться, чтобы достичь просветления.

– Мама, ну что ты прикалываешься?! – вспыхнула Инга. – Между прочим, антигравити-йога очень полезна для позвоночника и суставов. Не говоря уже о том, что развивает силу воли. Федя Осинцов говорил…

– Ну, раз Федя говорил, гаси свет! – лениво вставил Михон. – Это для Инги – главный гуру. А вообще-то силу воли и без антигравити можно укреплять. Главное – делать то, что тебе не хочется, и отказаться от желаемого. Например, не торчать весь день в Фейсбуке, а пропылесосить свою комнату. Пользы будет гораздо больше, в том числе и для здоровья.

– Не говори мне, что делать, и я не скажу, куда тебе идти!

Инга, постукивая каблучками, выбежала из гостиной. По дороге она ударилась локтем о белый рояль и сдавленно охнула. Карина показала сводному братцу язык и нарочно покрутила попой, заведя глаза под лоб.

Евгения что-то ей шепнула на ухо. Потом с сердитым видом взяла за руку и вывела за дверь. Юлия увезла коляску с мужем, который в течение всего обеда и последующих посиделок не издал ни звука. Зато он дважды пролил на скатерть петровские щи из тарелки дочери. Евгения не стала звать прислугу и оба раза вытерла лужицу сама.

– Ну, что ж! – шумно вздохнул дядя. – Помолясь, приступим к делам нашим насущным. Извините, гости дорогие, если что не так. А теперь займёмся тем, для чего и собрались в субботу.

– Мой отчим в субботу даже мух не ловил – грех, – сообщил Геннадий Григорьевич, промокая платочком высокий лоб и вислый нос, раздвоенный на конце. – Да и питался он только по кошруту. Святой был человек, царство ему небесное! Даже умер в день еврейской скорби – девятого ава…

Чем-то Старик напоминал мне слона – только сильно похудевшего. Исподлобья глядя на него, я пыталась понять, что предстоит делать на сей раз. Конечно, опять амуры, только вот с кем и для чего?

– Ну, мы-то не святые, нам можно мух ловить, – рассмеялся Петренко. – Кстати, я выполнил своё обещание. Привёз на утверждение кандидатуру.

– Вот это мне нравится! – от души порадовался Старик.

– Давайте вернёмся к нашим баранам. Повестка богатая, надо спешить… – Дядя весь подобрался, расправил плечи и снова стал генералом – даже без формы.

– А Марьяна как же? – Михон обернулся от двери библиотеки, куда мы переместились из гостиной. Все расселись в кресла, настраивая себя на деловую волну.

– Что Марьяна? Она сегодня у нас главная, – объяснил Петренко. – Без неё нам никак.

– Это верно, – согласился Ерухимович. – Михон, смотри в оба – особенно за столовой. А то все пойдём по 282-й статье.

– Понял. – И мой кузен удалился.

В библиотеке Старик лично расставил «глушилки» – они были замаскированы под книги. Но мы боялись, что разговор подслушает прислуга, убиравшая со стола после обеда. Потому и отправили Михона «на шухер». И теперь точно знали, что никто к двери с той стороны не прилипнет.

– Итак, друзья мои, мы все прекрасно понимаем одну вещь. «Нашу Родину любить – не берёзки целовать», как сказал один известный музыкант. Кому-то и дерьмо убирать нужно. Воняет, конечно, но что поделаешь?

Старик говорил вполголоса, но мне казалось, что он кричит. Грубый белорусский диалект, от которого Геннадий Григорьевич так и не смог избавиться, сейчас сквозил в его речи особенно сильно.

Петренко сверкнув очками, поджав губы.

– А не боитесь, что вас врагом народа сделают? Скажут, что Россию хотите сдать пиндосам и поставить на колени?

– Пиндосам её сдали в девяносто первом – за джинсы и жвачку! – вскинулся Старик.

Вернее, мне показалось, что он вскинулся. На самом деле гость сидел неподвижно. Но меня будто хлестнули по щекам – столько боли и горечи было в его словах.

– И с тех пор она, как говорят наши китайские друзья, «медленно тонущий корабль». Ещё держится на плаву, но трюм уже заполнен водой. Мы двадцать пятый год латаем пробоины, но заплаты всё вышибает и вышибает. А на палубах играют оркестры – чем выше, тем громче. Для того, чтобы пассажиры не слышали криков и ругани, доносящихся снизу. Кстати, многие из сдававших сейчас – самые рьяные патриоты. Ну а я, значит, изменник. Всяко, конечно, можно дело повернуть. Но в моём возрасте смешно чего-то бояться. Всевышний меня не оставил. Слава Богу, пожил хорошо. Даже останавливался в отеле «Адлон». Там встречался со штатовскими воротилами и ближневосточными шейхами. Разумеется, не лично, а в составе делегаций. Кроме того, часто ездил на такси. Водилы во всех странах – термометры, барометры и гигрометры. Точнее всех измеряют настроение в обществе. И никакой отдельной платы за это не требуют. А теперь остаётся только отъехать на остров Мадейра – там лучше всего проводить остаток жизни. Только ведь не смогу – сочту за измену. Не хочу, чтобы Россия была музеем Дикого Запада под открытым небом. Больно видеть передаточные телефоны наркобарыг – написанные на асфальте, выложенные в Сети. Все всё понимают, а сделать ничего не могут. Остаётся, как говаривал Гоголь, «выдавать наши язвы за благоуханные розы». Если бы страна на коленях стояла! Она ведь пластом лежит. А все разговоры только про НАТО, про Запад. Кто-то хорошо сказал: «Это психическая болезнь России». У нас просто больше проблем нет! Сегодня встали у светофора, так уже какой-то африканец мне в машину через окно сунул журнал «Флирт». Все вы знаете, что это – каталог московских проституток. Видел же, в каких я годах. Значит, многие пенсионеры так развлекаются, если деньги есть. Закрыть бы эту парочку сладкую, владельца с главным редактором, и надолго! Займусь на досуге, когда освобожусь немного. Знаю, что хоромы у них в центре Москвы. За какие такие заслуги?! Сырьём-то торговать и дикарь может. Это не мои слова, а Менделеева. Специально цитатами говорю, чтобы авторитетнее звучало, и скорее прислушались. Лично на меня, на всех вас и не взглянет никто. А тут всё-таки имена!

– Что вы, Геннадий Григорьевич, слезу из нас жмёте? Такой авторитет, как у вас, – мечта любого человека, – возразил дядя. – Ваше имя все двери открывает, и вы об этом знаете.

– Может, какие-то и открывает, но далеко не все! – сварливо заметил Старик. – И прав у меня, возможностей – с гулькин нос. Вот, например, сегодня новость пришла. Главарь банды, по которому Марьяна работала в прошлом году, чемпион по ножевому бою, сбежал прямо из конвойной машины. Хорошо ещё, что случилось это в Челябинске. Авось, досюда не доберётся, хотя кто знает? Главное, что дверь в автомобиле была открыта. Значит, сговор налицо. И попробуй, докажи!

– Неужели сбежал?! – Дядя вздрогнул и повернулся ко мне. – Вот ещё хвороба! Ты ведь, вроде, с его любовницей подружилась. Это – последыш Аргента недобитый. Жаль, что его вместе с паханом тогда в аварии не заделали…

– Того Аргента, который Андрея Озирского из страны выдавил? – заинтересовался Петренко. – Я ведь теперь в отставке, нынешних дел не знаю. Марьяна, ты не под подозрением у них?

– Кто его знает! – Мне, что странно, было почти всё равно. Ну, разве немного вспотели ладони. – Между прочим, именно этот тип прозвал меня Шумахером. Мы вместе на ралли гоняли.

– Вот я о нём и говорю, – снова подал голос Старик. – В куски ведь людей рубили – томагавками, мачете, боевыми ножами. На большую дорогу выходили, как в старину – с кистенями и с кастетами. Про «огнестрел» молчу – клеевую коллекцию изъяли. Там было всё – от охотничьих ружей до снайперских винтовок. Самое главное, что менты всё это крышевали, а теперь помогли бежать главарю. И чем объясняют своё поведение? Мол, порядочных людей банда не трогала. Мочили наркоматов, сутенёров, мигрантов, иностранцев. Последнее особенно умиляет. Прямо народные мстители какие-то, «синие» партизаны. А у пахана вилла на острове Барбадос – с пятью спальнями и личным пляжем! И это для страны – не позор? Идеал полевой мыши, общества потребления. Большая нора и много зерна! Всем тепло, все довольны. А кто не доволен, тот враг. Любому приятно, когда его по шёрстке гладят. И расправляться с оппонентами любым способом – уже вполне допустимо. А чего стесняться-то? В нашем деле раньше помогала хитрость, но не подлость. Тот, кто нападает ночью на улице, трус по определению. Их можно понять. Чем подлее ты дерёшься, тем больше шансов на победу. И это называется любовью к Родине! Уж простите, что заговорился. Припекло! Всё это оскорбляет память моей матери, да и отчима тоже. Я никогда не рассказывал, как она погибла?

Старик налил себе воды из бутылки в хрустальный стакан, выпил.

– Нет, кажется, никогда, – подтвердил дядя. – Знаем только, что она была в партизанах…

– Весной сорок четвёртого, за три месяца до освобождения, в одну деревню под Ельском приехали каратели. Как обычно, мстить за помощь партизанам. Загнали людей в сарай, подожгли хаты. Облили бензином стены сарая – вот-вот запалят. А тут как раз группа из леса пришла – восемь человек. Моя мать была среди них. Поняли всё сразу и решили вступить в бой. А ведь могли просто скрыться – их никто не заметил. Пока одни прикрывали огнём товарищей, другие прорывались к сараю. И ведь открыли ворота! Люди побежали во все стороны. Каратели растерялись – не ожидали атаки. Решили, что весь отряд здесь. Конечно, многих перебили, но основная часть жителей ушла в лес. Партизаны погибли все до одного. Мать моя отстреливалась до последнего патрона. Берегла одну гранату, на которой потом и подорвалась – вместе с врагами. Нам об этом деревенские рассказали, Те, что сумели спастись.

– Потрясающе! – выдохнул Петренко. – Что же вы раньше-то молчали?..

– Да трудно мне говорить про такое. Но сегодня понял – надо. Гершель Ерухимович сотни раненых выходил в лесу Мозырь – он очень старый городок, почти одного возраста с Москвой. Вроде бы, тоже детище Юрия Долгорукого. Но вот застыл в развитии, поди ж ты! Так и живёт одной ногой в прекрасной старине. В пуще, во время войны, лекарств часто не было, и Гершель варил травы. Вместо ваты использовал мох. Весь партизанский край пользовался его рецептами. А край был большой. От Невеля до Верхнедвинска и Краславы на западе, от Полоцка на юге до Идрицы и Себежа на севере. Для меня мать с Гершелем – патриоты, хоть и не толкали никаких речей. Когда мать погибла, мне семь лет было. Яшке – пять, Аркашке – три. Он сорок первого года рождения. А мать в тылу осталась, представляете? Нас отправили в Ярославль, в интернат. Потом отчим забрал. Братьям-то он был родным отцом. Так потом и не женился. Ради Зои в партизаны пошёл. И, сами понимаете, рисковал больше всех при этом. Холокост никто не отменял. Настоящий ас был – презервативы делал из бараньих кишок. Аборты были запрещены, а людям жить как-то надо. Вроде, был из ортодоксальной семьи, а полюбил рыбинскую комсомолку в красном платочке. Зоя Лосева была шестнадцатого года. Круглая сирота – родители от тифа умерли в Гражданскую. Воспитывала девчонку родная тётка по фамилии Потрясова…

Кажется, впервые в жизни Старик не ёрничал и не троллил. Раньше-то он и по матери своей проезжался. Говорил, например, как она познакомилась с отчимом. Зашла к нему в аптеку и со слезами попросила устроить ей выкидыш. А шёл уже пятый месяц – куда там! Забеременела в Рыбинске от комсомольского вожака. А Гершель, то есть Григорий, не только аборт не устроил, так ещё и женился на Зое! Когда родился сын, записал на себя.

Первая жена фармацевта, Малка, умерла бездетной, несмотря на хупу, долгое знакомство и сватовство. А вот Зою Гершель отвёл в ЗАГС через три дня – чтобы не наделала глупостей с горя.

– Гершель ведь на харем нарвался – за то, что на матери моей женился, – пояснил тогда Старик. – Это иудейское проклятие. Жизнь после войны у него так и не заладилась. Или сразу судьба была такая? Ведь от неё всё зависит в жизни, а не от таланта. Мой отчим на скрипке играл, пел хорошо. Особенно мне нравилась песенка «Бей полицай!» – на идиш. Там говорится о рабочей забастовке. Я, когда ещё выпивал, в компаниях часто исполнял её целиком. Кроме того, Гершель пел «Болотных солдат» – уже по-немецки. Выступал на летней эстраде, в сопровождении местной знаменитости – пианистки Великопольской.

Геннадий долго считал Гершеля своим отцом. Удивлялся только, что родители были невысокие, а он – как каланча. Правду старик рассказал ему в больнице, перед роковой операцией на кишечнике. И поручил Геннадия заботам того самого вожака, который успел сделать совершенно фантастическую карьеру.

Мужчины говорили о своём, а я отдыхала. Вспоминала, как мы гоняли по уральским дорогам на «Порше Каррера» – с тем самым бандитом-Потрошителем и его подружкой. Я была в «золотом» бикини, она – в «серебряном». Таким образом «тёлка» отдавала долг уважения покойному Аргенту. Её бой-френд соизволил натянуть только плавки, украшенные мелкими кристаллами Сваровски.

В таком виде мы попеременно садились за руль «Порше». Разумеется, после бухла. А гаишники ничего – только смеялись по-доброму. Больше им всё равно ничего не оставалось. Аргент всем внушал такой ужас, что его «братков» не трогали и после гибели «авторитета». Ведь как плюёт первый верблюд, так потом плюётся и всё стадо.

Между делом я отмечала, что Петренко очень похож на Кристофа Вальца. Инга и Карина недавно посмотрели фильм «Несносные боссы-2» с его участием. И теперь взахлёб восторгались, бросая восхищённые взоры на Геннадия Второго – так его называли в нашей компании.

Со стороны мы, наверное, казались мирной буржуазной компанией, собравшейся за субботним обедом. Нам ещё предстояло вернуться в столовую, куда подадут десерт – свежую ежевику, фруктовый салат, мороженое разных сортов. Сейчас же перед каждым стояла чашка кофе – в зависимости от предпочтений. Я, как всегда, заказала «Эспрессо».

Грачёвы предпочитали питерскую кухню, хоть и находились в Москве. Я перепутала все эти блюда от императоров и князей. Помню только, что большие котлеты, которые подавали сегодня, любил Пушкин. Во время прежних визитов я попробовала кашу по-гурьевски, царские блины и варенье из белого крыжовника. Летом подавали ботвинью со сметаной и раковыми шейками.

Если добавить сюда ещё и заливное из фазана «Князь Орлов», мясо по-строгановски и суп «от Нессельроде», то неудивительно, что весь посёлок мечтал попасть на трапезу в этот особняк. Никакие рестораны не кормили так вкусно и обильно.

Я объелась до такой степени, что в желудок не влезал даже кофе. Хотелось поскорее закончить все дела и пойти спать. Впрочем, их ещё и не начинали. Мы сидели в глубоких кожаных креслах – расслабленные, пресыщенные, в дорогих часах, кольцах и прочих бирюльках. Говорить нужно было только о милых пустяках, как полагается в свете. Над нами сияла хрустальная люстра. Огоньки её дробились в глянцевом натяжном потолке, с нишей посередине.

Я решила научиться готовить ещё что-нибудь, кроме салата с маринованной телятиной, для любимого вина «Божоле». Мне было мучительно лень торчать у плиты. Легче сходить в ресторан, взять что-нибудь из морепродуктов. К ним – бутылочку «Peter Mertes». И посидеть одной за столиком, отгоняя всех алчущих кобелей.

Любимые ранее авантюры, став обязаловкой, начали сильно меня утомлять. И когда следовало срочно возбудиться, я смотрела порно, одновременно поглощая зелень, манго и фисташки. Пробовала даже пчелиную пыльцу из аптеки. Впрочем, на меня лучше действовали мужские стимуляторы. Возможно, организм перестроился из-за рисковой работы.

Я очень хотела курить. Видела, что дядя тоже страдает. Но два Геннадия вели здоровый образ жизни, и мы при них сигареты не доставали. Михону повезло больше. Он в любой момент мог выскочить из-за шторы на балкон.

– Геннадий Григорьевич, как вы считаете, кто это ночью на мосту отметился? – осведомился Петренко. – И вообще, как это называется? Теракт?

– Несомненно, – кивнул Старик. – Статья 277 в чистом виде, а никак не 105, даже если брать пункты «з» и «л»…

– Сто пудов! – подхватил дядя. – Как вы считаете, откуда ноги растут? Кому выгодно?

Старик молча махнул рукой в сторону окна, которое выходило на юг.

– Думаете? – Петренко сразу всё понял. – Кто же Чечня или Донбасс?

– Это мы скоро узнаем, – так же невозмутимо пообещал Старик. – Те и другие умеют убивать. Они же имели счёты с покойным. Он ведь за словом в карман не лез. И у кавказцев, и у уголовников такие оскорбления даже хуже угроз и опасности. Месть за неуважение, презрение – вполне вероятный мотив. У меня так ценный агент погиб. В питерском клубе «Голден найтс» по пьянке позволил себе лишнее – и через неделю на воздух взлетел. Козлом кого-то из них назвал. А это слово на зоне – табу. Даже при игре в домино его не произносят. Сами на уровне палки-копалки, а смотри, какие чувствительные! А что касается выгоды… Бенефициарием политического убийства не всегда является тот, кто его организовал. Бывает, что кот, в благодарность хозяину, задушенную крысу ему в постель приносит. Вряд ли хозяину это приятно, но сильно он любимых котов не накажет. А то ведь вообще перестанут охотиться и «поляну держать» на Кавказе. Я, конечно, старый циник, и стрессам не подвержен. Но считаю, что монополия на насилие должна оставаться у государства. И не терплю, когда этим от имени власти занимаются разные бандиты.

– Жаль, Березовский повесился, а то бы на него свалили, – ухмыльнулся Петренко и отпил немного кофе. Он сидел, прикрыв глаза и закинув одну длинную ногу на другую.

– Ничего, ещё Ходорковский остался, – успокоил дядя. – Да ещё СБУ приплетут до кучи – ведь рядом была киевлянка. Конечно, только полный прах такой след оставит. Но вряд ли это чеченцы. Те в спину не стреляют. Обязательно окликнут, чтобы жертва лицом повернулась…

– Это смотря какие чеченцы, Всеволод, – возразил Старик. – Ты, конечно, кавказские обычаи хорошо знаешь. Там такую мразь даже убить нельзя, чтобы руки не испачкать. Но те, в ком совесть ночевала, ныне в Чечне не в почёте. Все вопросы подобного рода на раз решаются в гостинице «Украина» и в Президент-отеле». Интересная деталь, верно? Надуют щёки, подтянут треники и назовут цену. Между прочим, я сразу после Нового года почуял, что готовится какая-то акция. Не знаю пока, эта или другая. Но «решалы» собирались в своём любимом ресторане, нервировали охрану. За ними установили наблюдение. Точно известно, что именно эти ребята занимались оказанием коллекторских услуг. Да что лукавить? Скажем прямо – киллерских.

– А, по своим сведениям, сейчас в Москве находится Скопа. Бывшая чемпионка по биатлону воевала в Донбассе. Это её позывной, – вспомнил Петренко. – Прекрасно владеет пистолетами всех марок. Рослая, крепкая. Вполне могла сойти за мужика. С фронта пропала внезапно, опасаясь мести нацгвардейцев…

– Самое ужасное даже не это! – разгорячился дядя. Смуглый румянец враз прилил к его щекам. – Что вообще топальщики делают около Кремля? Там высморкаться нельзя – сразу личность в штатском подходит. А тут банда убийц суетится под Кремлём – и всем начхать! Получается, как в анекдоте: «Наводи и стреляй!»

– Вопрос – в кого стрелять, – печально промолвил Петренко. – Многие «полезные идиоты», что раньше смотрели «Санта-Барбару» и другие сериалы, теперь смотрят другие эпопеи. Многие из них путают антироссийские и антивластные настроения. А таким не жить. Тогда – «Руки в пене, ноги в мыле, мы работаем на ЗИЛе!». Полный аврал! Мочи направо и налево…

Геннадий Иванович, размышляя, складывал кораблик из салфетки, которую заначил в столовой. Мы все молча смотрели на него. Речь журчала негромко, как ручеёк, но слова рвали мне душу.

– Горько, конечно, при этом присутствовать. И ещё тяжелее из-за того, что сам ничего сделать не можешь. Раньше на Балакиревском переулке разобрались бы. Быстро или нет, другой вопрос. А сейчас отметелят какого-нибудь бедолагу и заставят взять мочилово на себя. Или найдут какого-нибудь «полосатика», пообещают свободу лет через двадцать. Да мало никак можно увести следствие в сторону! Предъявят чей-то труп и скажут, что именно этот гражданин сам всё придумал, организовал и исполнил. А потом пего совесть замучила. Или ещё вариант: злодеи свалили из страны, и дотянуться до них невозможно. Это ведь не Литвиненко и не Яндарбиев. Но уж во что я твёрдо не верю – в то, что их действительно найдут…

– Насколько я помню, погибший собрал миллион подписей против войны в Чечне, – напомнил Ерухимович. – И, между прочим, испортил себе карьеру. Это, Всеволод, тоже не похоже на горцев. Обычно они адекватно реагируют на добро и на зло. Но у любой нации есть свои выродки. Давай потерпим немного. Ну, примерно недельку. У нас не Европа. Расстояния большие, дольше бегать приходится.

Я вдруг почувствовала, что сейчас потеряю сознание. Перед глазами на несколько мгновений всё поплыло. Поспешно протянув руку, я схватила дядю за запястье. Правильно сделала, что поделилась с ним. Теперь, по крайней мере, он меня поймёт.

– Что с тобой, Марьяна? – Старик тоже отметил, что меня повело в сторону. – Ты явно не в форме, барышня. Пойди, проветрись немного, а уже вся зелёная. Всеволод, проводи племянницу на балкон – пусть отдохнёт. А мы с тёзкой пока обсудим кандидатуру, которую он предложил. Но, смотри, Марьяна мне нужна как воздух! Я на неё очень рассчитываю. Не подведи меня, девочка, умоляю. Другая дама репетировала эту роль, да случилось несчастье. Сожитель из ревности задушил, а труп сжёг в бочке с бензином. Прости, но из песни слова не выкинешь. А всё уже готово, надо действовать. Уважь меня сейчас – я не забуду…

– Сейчас приду. – Я вцепилась в дядин локоть. Из зеркала на меня смотрела бледная, совершенно незнакомая особа с расширенными зрачками и спутанными волосами. – Действительно, мне немного нехорошо. В поезде всю ночь не спала, и перед этим тоже. Дядя Сева, пойдёмте пока на балкон. Я одна боюсь – голова кружится. Со мной такого давно не было…

Действительно, я один раз ещё в школе, на уроке, прямо в проход упала. Меня в больницу увезли с подозрением на сотрясение мозга. Я как на физкультуре головой ударилась. А оказалось, что причина другая…

– Смотри мне! – Дядя погрозил пальцем, но, скорее, из принципа. – Я, конечно, виноват. Заездил тебя совсем. Ничего, потом отоспишься. Ночь впереди долгая.

– Ты же помнишь, что мне завтра рано вставать, – шёпотом сказала я и первая вышла из библиотеки.

Вернулась я через полчаса, держа в руке вазочку с джелато. Михон, балдея совершенно по-детски, лакомился у себя за шторой. Я шла по толстенному персидскому ковру и не ощущала своих шагов. Но шатать меня перестало, и тошнить – тоже. Я приободрилась. Наверное, выкарабкаюсь – к удовольствию Старика.

– Влад звонил, – сообщил мне Михон, аппетитно причмокивая и облизывая ложечку. В отсутствие отца он становился собой, сразу избавляясь от излишней брутальности и сдержанности. – Говорит, завтра заедет в десять утра. Ведь мы его поздравить должны. А потом все вместе двинемся на марш…

– Как, и ты тоже? – удивилась я.

– А почему нет? Чем я от вас отличаюсь?

– Да ничем. – Я мимолётно улыбнулась. От Влада он, конечно, ничем в данном случае не отличался. А вот от меня… Впрочем, надеюсь, Михон ни о чём никогда не узнает. Тем более что он скоро женится и, наверное, уйдёт из группы.

– Что, очухалась? – довольно неласково спросил дядя Сева. Судя по витающему в воздухе запаху дорогих сигар, он приятно провёл время. – Мороженое у Женьки стащила?

– Почему стащила? – обиделась я. – Она нам с Михоном сама дала. Знает, что вы нас продержите до ночи…

– Ну-ну, не скули! Ты же у нас железная леди. Садись вон и слушай. Тебя это тоже касается. Твоего же будущего шефа обсуждаем. Что, Иваныч, думаешь, потянет?

Дядя повертел в руках смартфон. Видимо, Петренко показывал им с Ерухимовичем снимки. На пальце генерала я заметила новое обручальное кольцо. Такое же было сегодня и у Евгении. Очень милые колечки – из чистого золота, с платиновыми вставками посередине. Не дотерпели до «фарфоровой» свадьбы, до мая. Кажется, так называется двадцатилетие супружеской жизни.

Самое интересное, что пара до сих пор не обвенчалась. Во-первых, не очень-то и хотели. С матерью Михона у дяди был церковный брак, но счастья он не принёс. Лилия скончалась от сердечного приступа, не дотянув и до «тридцатника». Во-вторых, четвёртый брак в православии не допускается вообще. Это не зависит от того, какими были предыдущие три. Тёща, конечно, переживала – ведь у Жени всё было впервые. А дяде, оказывается, даже в алтарь входить нельзя, хоть он и мужчина.

– Уж ты мне поверь – Дрон на раз-два в дело вникнет! – уверенно сказал Петренко. – Я ведь не на помойке его нашёл. Мы с его батей в Ялте вместе фарцовщиков гоняли. Вот времечко было! Я ведь пединститут окончил, должен был их перевоспитывать. Но только для галочки трепался. Видел, что ничего уже не исправить. Тогда они знак доллара на шмотках целовали, а теперь сами предателей ищут. И мне многое припомнили, когда семью жены из Ялты выгоняли.

– Они давно привыкли ртом и жопой жрать, – покачал головой Старик. – Такие всегда в мейнстриме. А народ долбокрылый ушами хлопает. И того не знает, что батюшки, которые их сейчас на праведный бой благословляют, через одного «липучки» – ещё с советских времён…

– Кто? – не поняла я. – Вернее, что это значит?

– На сленге спецслужбы это человек, который намеренно собирает вокруг себя ненадёжную публику. Как правило, молодёжь. А потом сдаёт их, куда надо. Поёт при этом, как сирена. Результат, кстати, тот же самый. Был у вас в Питере очень известный иерарх-почвенник. Звал людей под пули, в «Белый Дом». А потом отрёкся от них, как апостол Пётр…

– Понимаю, о ком вы говорите, – вставил Петренко.

– Так вот, они со своим куратором много юных душ отравили этим ядом. Патриотизм не может быть управляемым. Тогда он совсем иначе называется. Я, когда в «пятке» работал, как раз «липучками» занимался. Так что знаю, о чём говорю. Люди на исповедь приходят или просто чайку попить. Власть ругают – от отчаяния. И тут же попадают в паутину, из которой выбраться очень трудно. Многих «липучек» я и сейчас вижу – по телевизору, в Сети. И с огромным удивлением узнаю, как боролись они с коммунистами, как страдали за веру. И в процессе борьбы наели себе жирные красные ряхи… Ладно, давайте дальше про Дрона. Тёзка, ты же говорил, что он из Феодосии. А сейчас упомянул Ялту.

– Так перевёлся он несколько лет назад! С женой у него неважно вышло. Как говорится, «много будешь знать, скоро расстанешься». Решил мужик себя работой лечить. В Крыму действовать – всё равно что по канату ходить. Такие финансовые потоки крутятся, такие персоны фигурируют, перед которыми ментовские машины колёсами переступают. Так Дрон и там справлялся. Только одного не ждал – что придётся выметаться с полуострова в двадцать четыре часа. До упора на что-то надеялся. Отказался уезжать вместе с родственниками моей Гертруды. В итоге пришлось выбирать между бегством и обвинениями в разжигании межнациональной розни. Вот уж верно говорят: «Где те отцы, которые за образцы?» Такого разжигания, жена говорит, не то, что в девяностые – в сороковые годы не было. По крайней мере, между братьями-славянами. Хорошо ещё, что в прокуратуре не уточнили, куда именно им убираться. Вот Дрон и приехал в Питер, к нам. Теперь на моей даче настоящий табор. Благо, успели отстроить зимний дом с русской печкой. Все поместились, включая детей. А младший уже здесь родился…

– Глянь, Марьяна! – Дядя протянул мне смартфон. – Женское сердце – вещун. Это же просто сотрудник будет, а член «Семьи». С ним, в случае чего, запросто не расстанешься. Слишком многое узнает…

– Что такое честь офицера, Дрон хорошо понимает, – обиженно заметил Петренко. – И деньги для него – дело десятое. Есть немного – и ладушки. Другое дело, что ему нужно в Питере квартиру снимать, пусть самую скромную. Он ведь в Феодосии на служебной площади жил. Уехал с одним чемоданом. А «братки», которых Дрон раньше напрягал, круто в гору пошли. Попросил меня устроить его в полицию. А кому он тут нужен, с украинским паспортом? Сделают запрос в Крым, а там ответят – махровый бандеровец. Это же теперь там самое расхожее слово – вроде матерного. Короче, я вам плохого не посоветую, – подвёл итог Петренко. – Дрон на всё готов был. Из полиции многие уходят, потому что за кордон не пускают. А ему не до жиру. Та «скотобаза», что пряталась за спиной вежливых людей, теперь творит беспредел. С точки зрения нынешних победителей, нормальных украинцев просто нет. Кто не сопротивляется – трусы. Кто воюет – каратели. Ни тем, ни другим Дрон становиться не хочет. Надо беднягу поддержать, а то у него уже сердце шалить начало. Он и в Феодосии жил на пицце и фаст-фуде, как все одинокие мужики. Спасала только любимая работа. А теперь, от безделья, пиво хлещет постоянно. Но навыки пока не потерял. Кроме того, Дрон – отличный компьютерщик. Это тоже очень важно.

– Так ты бы привёз его с собой сегодня! – Старик даже щлёпнул ладонью по своему острому колену под дорогой тканью брюк. – Сразу бы и поговорили. А то резюме тут, трали-вали-пассатижи!..

– Вы же хотели сначала его по базам данных проверить, – напомнил дядя. – Если не подойдёт, ещё один удар для человека будет.

– Ну, Всеволод, языковый стиль – не только пятистопный ямб, – сбавил тон Старик. – Идеальных людей вообще в мире нет. Я считаю так: кто без врагов, тот и без друзей. Короче, каждому не угодишь. И нечего свои нервы на кулак наматывать. Понимаю, обидно ему, что всё так получилось. Тёзка, передай своему Дрону вот что. Если тебя кинули через колено, это ещё не значит, что ты дурак. Просто ты доверял им больше, чем они того заслуживали. Это касается и тех, кому Дрон давал присягу. А его выкинули, как использованный гондон. Где мужик сейчас находится? В Москве?

– Да, у зятя моего. А что? – Петренко вопросительно глянул на Старика.

– Когда может приступить к работе? – почти сердито спросил тот. – Времени на раскачку нет. Ещё вчера надо было начинать, да не получилось. Марьяна не освободилась, а без неё никак. Что скажешь, подруга? – Старик каждый раз обращался ко мне по-новому. – Как тебе Дрон?

Я уже давно пялилась в смартфон, вертела его так и этак, но ничего определённого сказать не могла. Мужик как мужик – накачанный, загорелый, в майке и шортах. Правда, без солнечных очков. И потому хорошо видные цепкие карие глаза. Взгляд у Дрона особенный. Он не только раздевает, но и сдирает кожу. Сросшиеся брови, вислый горбатый нос. Узкая полоска усов, красные губы. В руках Дрон держал маску и ласты.

– Он фридайвингом занимается, – Петренко словно прочитал мои мысли.

– Это характеризует его как рисковую, сильную личность, – определила я.

Голова Дрона уже изрядно облысела. Зато грудь и руки поросли густым чёрным волосом. Я изо всех сил старалась быть серьёзной и внимательной, не обижать мужчин – особенно Старика. Да и Петренко сейчас не простил бы мне никаких шуточек. Наверное, в постели этот Дрон недурен. Интересно, станет он приставать ко мне или нет? От этого обстоятельства зависит очень много.

– Трудно вот так, сразу, по фотке сказать. Я же не профессионал в таких делах…

– Это в других ты слишком много смыслишь! – раздражённо сказал дядя. Видимо, вспомнил наш разговор у камина.

– Мне, наверное, вы не откажете в профессионализме! – скрипуче рассмеялся Старик. Сейчас у него были густо-фиалковые глаза. Значит, он пребывал в хорошем настроении. Когда Старик злился, глаза его светлели – едва ли не до белых.

– Что вы! Конечно, не откажем, – скокетничала я. Впрочем, и любой другой человек ответил бы так же.

Ерухимович работал в знаменитой «пятке» ещё задолго до моего прихода в мир. Знал многих тогдашних знаменитостей, включая и самого Высоцкого. Во время перестройки «пятку» преобразовали в «Управление 3». Оно стало работать по выявлению и пресечению терактов, подрывной деятельности иностранных спецслужб с использованием всевозможных зарубежных организаций и центров. Само собой, в людях Старик разбирался. И по фотографии мог рассказать о человеке больше любого экстрасенса.

Дочь Ерухимовича Зоя, которой сейчас было тридцать, уже давно жила в Англии. Не знаю, по приказу или по любви, но она вышла за британца, поменяла подданство. И теперь работала в Лондоне под прикрытием.

– Так вот, ребята, я хочу поговорить с Дроном в сауне. Сам, конечно, не парюсь. Но потом посидим за стаканом морса. Тёзка, я ему с тобой приглашению пошлю, чтобы на закрытый объект пропустили. Банный портфель есть у него?

– Не знаю, – озадачился Петренко. – В любом случае, это не проблема, раздобудем. Только вы уж с ним потактичнее, даже если забракуете. Не хомяк же он, а человек – с самолюбием и гордостью. Дважды был ранен «при исполнении». Один раз с теплохода его скинули. Чуть под винт не угодил. Руку потом хотели ампутировать. Если и здесь не ко двору придётся, слетит с катушек. А ведь ему и сороковника нет.

– Вас понял, – сдержанно кивнул Старик. – Что ещё скажешь?

– Кроме всего прочего, Дрон – отличный пловец и ныряльщик. Рекорд ставил в том месте, где и знаменитый Нересян – между Медведь-горой и Ялтинской бухтой. Там, на минуточку, тридцать два километра! «Человек-дельфин» – идеал Дрона, пример для подражания. Понятно, что этих достижений не повторишь, но стремиться надо. Был мужик в фантастической спортивной форме. Спокойно погружался без гидрокостюма при десяти примерно градусах. Вообще никогда не болел. А после изгнания из Крыма посадил иммунитет. То грипп, то ангина, то бронхит. Кроме того, начал крепко пить. А прежде в рот не брал. А уж когда Дрон охладел к любимому компу, я понял – надо спасать. Штучный человек, уж поверьте…

– Да ладно! – успокоил Старик. – Я уже почти всё решил. Попрошу ребят его проверить. В бане всё видно – и здоровье, и интеллект. Там все голые – не скроешься. Сейчас я чиркну пару слов, ладно? Подождите немного…

Старик вытащил итальянскую авторучку «Аврора», которую подарила ему на день рождения внучка Марсия. Дед нежно называл её Марусей. Это дочь его старшего сына. Интересная девица – играет в хоккей и гребёт бабло лопатой. Здоровая, как шкаф, а личико совсем детское, наивное.

Все сыновья Геннадия Григорьевича действовали под девичьими фамилиями их матерей и оказывали важные услуге «конторе». Отца Маруси, если не ошибаюсь, зовут Григорий Садовский. Всё семейство благоденствует в Штатах, и Маруся уже очень плохо говорит по-русски.

Тут я вспомнила, что должна ещё поговорить с Евгенией. Хочу попросить на завтра чёрную бобровую накидку. Не повезло, конечно, Владу – в день рождения идти на траурный марш. Но ведь сам захотел сопровождать меня – никто его не неволил. Вообще-то Влад по субботам работает в своём изотерическом центре и принимает важных клиентов. Конечно, без лоха и жизнь плоха. Но Влад теперь смотрит на всех нездешними глазами. И сам верит в то, что говорит всем этим «кошелькам» с проблемами в бизнесе и в личной жизни.

– Вот, тёзка, передай своему Дрону! – Старик, закончив писать, помахал бумажкой в воздухе. По давней привычке он просушивал чернила. – А ты молодец, Всеволод, что с Великим Постом комедию не ломаешь. Ничего нет отвратительнее тех членов партии, которые теперь на людях жуют салат из редьки и котлеты из селёдки. А зайдёшь на Лубянке в «Бизон-стйк-хаус» – все мясо жуют. И по сторонам головами вертят – лишь бы не застукали их. Надо бы отдохнуть немного, размяться. Не находите? Я так одеревенел весь. Пойду к Евгении. Она обещала показать свою коллекцию клинских ёлочных игрушек, резной кости и изделий златошвеек из Торжка. Зоя очень интересуется – хочет в Англии выставку устроить. Вот я и приглядываю экспонаты, когда бываю в гостях. Кроме того, после обеда грех не отведать такой прекрасный десерт. Как говорится, существует три вида свободы – от, для и во имя. Так вот, друзья, мы должны быть свободными от обязательств перед хозяевами этого прекрасного дома. Для того чтобы подробно объяснить Марианне суть задания и его цель. Сделаем это во имя того, чтобы у меня появился новый и очень надёжный источник информации. Надеюсь, он пригодится нам в дальнейшем. Жаль, что такие удачи не приходят сами. Но это как раз тот случай, когда игра стоит свеч. Ты должна быть очень внимательно, солнышко. Я намеренно дождался вечера. Услышанное на сон грядущий усваивается всегда лучше. Вечером кажется, будто ничего не понял. А встанешь – и всё уже выучил.

– Вы идите, а я здесь побуду. Скажите Вале, пусть принесёт подушку на диван и заберёт вазочку из-под мороженого. – Я почему-то только теперь почувствовала, как на самом деле устала. Короткий отдых был мне просто необходим – чтобы не свалиться окончательно.

– Хорошо, я пришлю Валентину. – Дядя потрогал мой лоб и убедился, что жара нет. – Ты бы после приезда прилегла на часок-другой…

– Ничего страшного! – Я чувствовала себя так, словно надышалась на Крестовском из шарика или сделала пару затяжек сигаретой с «косяком». – Всё будет нормалёк.

Глядя на закрывшуюся дверь, я думала, что завтра нужно попросить у дяди и машину. Чёрный «бумер», одну на троих. Ведь когда-то же закончится этот долгий-долгий день, и настанет новый. Придет, наконец, весна.