28 февраля (день). Мы с дядей Севой снова сидели у камина. В креслах, напротив друг друга. Как тогда, в Осиновой Роще. Только не было на мне мутоновой шубки, хоть она и не помешала бы. Я ревела, меня трясло. Будто происходило всё в стылом, почти нежилом доме, а не в уютном гнёздышке Вороновых. Я что-то лепетала, и слёзы текли за ворот. Понимала, что надо уже замолчать. Но всё равно говорила, стараясь не встречаться взглядом с дядей.
В этом Рублёвском посёлке жили дипломаты высокого ранга. Недалеко находились знаменитые Раздоры. Раньше там обитал жених Евгении Вороновой; звали его Анатолий Десятников. После ссоры с ним и возвращалась домой любимая дочка военного атташе, когда напал на неё сосед-алкоголик. Допился до «белочки» и ударил девушку из высшего общества кочергой по голове. Это было в девяносто пятом, когда праздновали пятидесятилетие Победы. Социальные слои после «совка» ещё окончательно не разделились. И рабочие спокойно жили рядом с дипломатами. Сейчас, конечно, такое трудно себе вообразить.
Случилось так, что именно в этом доме решил заночевать и Всеволод Грачёв – тогда ещё подполковник милиции. Ровно год назад он потерял свою третью жену Лилию, а потому часто болтался по чужим «хатам». Маленький Михон и два его старших брата жили тогда с Лилиной матерью и сестрой. Всеволод и обнаружил на ступеньках истекающую кровью Женю, вызвал «скорую». А потом пришёл в клинику проведать пострадавшую. Раз, другой, третий… Кроме того, очень быстро нашёл преступника и разрулил ситуацию.
«Представить страшно мне теперь, что я не ту открыл бы дверь. Другой бы улицей прошёл, тебя не встретил, не нашёл…» – только так, словами из популярной в прошлом песни, и можно выразить нынешние дядины чувства. Иначе никогда бы не жить ему в трёхэтажном коттедже, выстроенном в приятной близости от домов премьер-министра России и видного олигарха. К первому можно отсюда прямо по речке пускать лодочки с фонариками. Крышу дачи второго видно со здешнего балкона.
Кроме ветеранов внешней политики, в посёлке удобно устроились современные силовики и дряхлые партработники советского периода. И у всех губа не дура. Замок Вороновых по тутошним меркам ещё довольно скромный. А вот бывший шеф Вячеслава отгрохал себе дворец из белоснежного натурального мрамора. Впрочем, и это еще не предел.
В «параллельном мире», куда я попала благодаря дядюшке и счастливому случаю, давно всё своё. Школы, рестораны, детские сады, торговые точки. С «быдлом» «рублёвские» не пересекаются даже ненароком. Рублёвка – шоссе тупиковое. Посторонних там нет. Аборигены давно в резервациях. Разве что с обслугой господа вынуждены контачить. И те дерут носы похлеще самих хозяев.
Застройщик в дядином посёлке – не кто-нибудь, а компания Абрамовича. И местные «прыщи земли русской» просто вкладывают денежки в жильё, чтобы потом выгодно его продать. Так поначалу поступил и дядин тесть, но потом прикипел душой к своему «литовскому замку».
Я согласна – трудно не полюбить такую дачку! Шесть спален, столько же уборных, гостевой зал, SPA-зона, своя сауна, бассейн. На первом, техническом этаже – складские помещения, прачечная, автономная котельная. Вроде, даже и бомбоубежище имеется. Короче, не пропадут в случае чего, наши начальники.
Второй этаж занимают гостиная, столовая, несколько гостевых комнат. Третий – полностью хозяйский. Там – спальни, детские, кабинеты, библиотека. Есть и мансарда, где обычно ночую я. Мне могли бы выделить гостевую комнату, даже шикарную спальню – без вопросов. Но из окна мансарды очень красивый вид – на леса и поля. А захочешь полюбоваться посёлком – выходи на балкон. Да, чуть не забыла. В «замке» есть ещё кинотеатр и бильярдная.
Конечно, Вороновых можно понять. Здесь уже никакой сосед-синюха им не страшен. От огромной стеклянной двери широкая лестница ведёт вверх. С потолка свисает хрустальная люстра. На стенах – парадные портреты членов семьи. Как и у всех, здесь много икон. Мать Евгении Юлия Дмитриевна, бывший член КПСС, стала едва ли не кликушей. У неё в спальне вообще целый алтарь.
Мебель в доме от фирмы «Франческо Молон». Это – реставрированный антиквариат. Дубовые шкафы, бархатные диваны, ковры, журнальные столики с инкрустацией. Короче, «тяжела и неказиста жизнь придворного артиста».
Надо сказать, что, по сравнению с другими, Вороновы живут «на троечку». Например, не разводят в пруду сигов и пескарей, не собирают урожаи шампиньонов на участке. И чучел всяких зверей у них нет. Только медвежья шкура в кабинете Вячеслава и оленьи рога в прихожей – но без головы. А про медведей на задних лапах Евгения и слышать не хочет – считает моветоном. Сегодня, как и всегда, Юлия за завтраком жаловалась на дороговизну содержания дачи. Женя в этом с матерью соглашалась. Управляющая компания совсем оборзела – вывоз мусора и охрана столько не стоят. Да и газоны зимой не стригут. Кроме того, у Вороновых свой садовник – приходящий.
Коммунальные платежи скоро вообще оставят без штанов. И прислуга даром работать не будет. Того и гляди переманят соседи. А дом нужно постоянно поддерживать в полном порядке. Кругом – сплошная элита, политическая и эстрадная. Кто-нибудь может и в гости завернуть – по-дружески, без предупреждения. И потому люди ночами не спят – боятся испортить имидж.
О кризисе тут говорить не принято – это якобы по барабану. Но тайком жильё продают, и с большим дисконтом. Торгуются при этом не хуже, чем на турецком базаре. Цену берут с потолка, причём всегда завышают. А потом сбрасывают один-два «лимона» баксов – как шубу с барского плеча. Вопросы решаются просто – за чаем или кофе, в библиотеке. Прямо оттуда едут к нотариусу.
Кстати, Вороновы так же купили свой дом – по дешёвке. Что-то у прежнего владельца не срослось, и «литовский замок» он не потянул. Как и заведено, недвижимость оформили на юридическое лицо – фирму Феликса Вячеславовича Воронова, старшего брата Евгении. Из-за этого на налоговой декларации главы семейства покупка никак не отразилась.
Все хлопоты тогда заняли ровно месяц, зато два года с перерывами делали ремонт. Теперь замок сверкает – мрамором, позолотой, серебром, лаком. Не говорю уже о стеклопанелях в ванных комнатах. А в бассейне такая же плитка, только с голографическими эффектом. Плывёшь и любуешься своим отражением на дне.
Дяде, конечно, давно наскучили эти разговоры. Он боролся с зевотой и не знал, как улизнуть под благовидным предлогом. Тёща как раз завела разговор о ближайших соседях, которые покрыли бетонную статую специальным составом. Теперь статую выдают за бронзовую с прозеленью. А другие баловни судьбы меняют дубовые и буковые полы на палисандровые. Раньше у многих вообще были сосновые, но теперь это – сущий позор. Чтобы не скатиться в лузеры, нужно бы и полы поменять – на заморскую древесину. Зебрана, ироко, кумара – самое то.
Тесть, раньше живо интересовавшийся всем этим, после инсульта начисто утратил прежние привычки и тупо смотрел в одну точку. То Юлия, то Евгения кормили его с ложечки, сконфуженно поглядывая на нас с дядей. Теперь в Горках семье ханжески сочувствовали, а за глаза обсуждали и презирали.
Поняв, что больше не могу страдать про себя, я поймала под столом дядину руку и легонько её пожала. Это означало, что нам нужно поговорить наедине. Судя по тому, как радостно сверкнули огненные глаза генерала, помощь подоспела вовремя…
– Ну и удивила же ты меня! Прямо не знаю, что сказать. Любых выходок от тебя ждал, но чтобы такое…
Дядя смотрел в камин, где за кованой решёткой бесновалось пламя. Поленья трещали так, что я каждый раз вздрагивала. Мне казалось, что в темноте стреляют – нервы стали совсем дерьмовые.
– Я не хочу тебе врать, понимаешь? Придумывать предлог, чтобы сбежать завтра на траурную демонстрацию. Если я туда не приду, век казнить себя буду…
– А Влад как же? Ему ведь завтра двадцать лет исполняется.
– Мы уже созвонились. Он тоже пойдёт. Не могу, говорит, в такой день отжигать. Потом как-нибудь соберёмся. Его ведь в память Листьева назвали – тоже убитого.
– Да помню я, помню! – Дядя Сева сел в кресло, протянул ноги к огню. – Вот, уже здоровенный парень вымахал с тех пор. А мы до сих пор не знаем, кто там заказчик и кто исполнитель. Скорее всего, косточки этих ребят давно истлели.
– И здесь никого не найдут? – Я почувствовала, как немеют мои губы.
– Вполне вероятно. А, может, сделают кого-нибудь крайним.
– Сделают? – растерянно пролепетала я.
– Конечно, – твёрдо сказал генерал. – Отбрехаться надо, а копать не хочется. Я, конечно, политические взгляды покойного никогда не разделял. Но верность своим убеждениям у меня всегда вызывает уважение. Кроме того, погиб красивый, сильный, яркий человек. Жить бы ему да жить…
– А я даже не знала, какие у него политические взгляды. – Мне опять стало трудно дышать. Я рванула ворот, откинулась на спинку кресла.
– Надо было, конечно, ожидать, – задумчиво сказал дядя. Прищурившись, он смотрел в камин, будто там шёл какой-то фильм.
– Почему? – Мне стало совсем жутко. Жаль, что я раньше не поделилась с таким профи, как генерал Грачёв. Может, сумела бы предотвратить трагедию.
– Из-за зелёнки. Глупая вроде, штука, но безобидная. Максимум, что можно сделать с человеком, облив его зелёнкой, – выставить смешным, жалким. То есть банально унизить. И испортить костюм, разумеется. Но на самом деле, особенно когда речь идёт о политическом оппоненте, это вовсе не так прикольно. Не хотелось, конечно, верить в это. И я гнал от себя страшные мысли. Но могу припомнить несколько случаев, когда именно такая выходка означала смертный приговор. Слышала, наверное, выражение: «Смажь лоб зелёнкой, чтобы пуля инфекцию не внесла!»?
– Да, слышала раньше, но давно уже забыла. А я думала, что это просто глупые шутки. Зелёнка ведь очень плохо отстирывается. Так вообще часто делают. Мукой обсыпают, тортом в лицо швыряют. Из баллончика могут в глаза прыснуть, или нашатырём… Но никого больше не застрелили.
– Ревновала, небось? Там же буквально гарем был. – Дядя теперь смотрел на меня с грустной улыбкой.
– Я была в курсе, что Борис – факер. И вообще, чья бы корова мычала! Какое я имею право ревновать? Наоборот, с ним впервые «включила голову», поговорила по душам. Совершенно новые ощущения, а это всегда желательно.
– Верно мыслишь. – Дядя помешал кочергой в камине. – Давно вы познакомились? Уже в этом году? – И снял грубую рукавицу. С грохотом упали прислонённые к каминной решётке щипцы.
– Да, в этом. Образно выражаясь, началось всё с шампусика, а кончилось дорогим коньяком со сладко-горьким букетом. Я говорила и боялась ляпнуть что-то не так. Короче, не хотела свою дремучесть показывать. С другими было плевать, что подумают, а тут нет. Борис интересно общался – без пошлости и без сиропа. Хотя, конечно, мог словесно вставить, но всегда к месту. Какая-то загадка в нём была, недоговорённость. Будто знает что-то, а сказать не хочет. Для мужиков это тоже очень важно. Чтобы тянуло встретиться ещё раз – без всякой надежды на брак или презенты. Хотя кольцо он мне подарил. Вот это, с сердечком. – Я поиграла гранями бриллианта. – Теперь я счастлива, что хоть одна вещь осталась на память. С голоду буду умирать – не расстанусь. Если что, положи это колечко мне в гроб…
– Ты что несёшь такое?! – Дядя даже закашлялся. – Понятно, что тебе сейчас не весело. Но всё-таки гони эти мысли поганой метлой! И чтобы я больше про такое не слышал.
– Дядь Сева, ты же знаешь, какая у нас работа. Можно и не успеть выразить последнюю волю. А так ты теперь знаешь. Интересное было чувство – будто я у него единственная. Столько баб вокруг – и никаких конфликтов. Все существуют параллельно и хорошо себя чувствуют. Бориса на всех хватало. Такое редко случается. Мужскому самолюбию льстит женская ревность. Её даже специально провоцируют. Но если мужик действительно любит женщин, он постарается, чтобы они друг другу волосы не драли…
Мы помолчали немного. Потом я, собравшись с силами, продолжила свою исповедь. Думала, что не смогу, снова разревусь. А оказалось, что так легче.
– Я будто бы сиганула с «тарзанки», а потом качалась на тросе по огромной амплитуде. Помнишь, с той, где высота двести метров? Снилось мне это или мерещилось, не могу определить. Помню, что орала от восторга, а кто-то мне пытался рот зажать. Проснулась – рядом пусто. Шарю по постели рукой, а сердце в горле колотится. Веду себя, как ненормальная. Вроде, всё путем – цветы, вино, свечи. За окнами ещё темно. А мне хочется пойти на кухню, приготовить завтрак. А ведь я даже не знала, где там кухня. Бориса потом нашла в ванной. Но странное, щемящее чувство осталось. Сегодня ночью, в поезде, я вновь пережила всё заново. Каждую минуту вспомнила. И самое страшное… Когда рукой нащупала пустоту рядом с собой.
– Часто встречались? Где? Я должен знать. – Дядя явно стал относиться ко мне иначе.
– Да, понимаю. – Я очень хотела угодить генералу. – Всего три раза, на Малой Ордынке. Там двухэтажная квартира. Кстати, ничего особенного, бывает куда круче. Вряд ли на меня обратили особое внимание. Сначала-то я просто так, на спор решила его замарьяжить. Знаменитость всё-таки. Разговоры вокруг, постоянные скандалы… сама удивилась, что сегодня меня так накрыло. Трагической развязки я никак не ожидала. Думала, как у всех – бла-бла-бла. А тут всё оказалось серьёзно…
– Тонко ты подметила, – согласился дядя. – На Красной площади не убивают – там казнят. И всё-таки – ты ничего не сболтнула? – Он словно продавливал каждое слово сквозь зубы.
– Да нет же! Нам было чем заняться. И потом, я контролирую себя – даже с бодуна. Ручаюсь – всё чисто.
Дядя взял меня за плечи, внимательно заглянул в глаза.
– И всё-таки?.. Это очень важно. Ты же не просто «девочка по вызову». Ты – «агент Постумия».
– Знаю. Честное слово – я не прокололась. Только про отца рассказала – как он погиб. Без имени, разумеется. К слову пришлось…
– Не надо бы, – покачал головой дядя. Он держал руку на моём плече, будто не зная, что со мной делать. – Но теперь это уже в прошлом. Не бойся, говори.
– Борис всем женщинам давал прозвища. Меня называл Немо. В смысле, очень скрытная. Не по своей фамилии. То ли в шутку, то ли всерьёз спросил, не подослана ли я к нему. Представляешь? Сейчас прямо мороз пробирает! Сперва-то ругала себя, что задержалась в Питере. А теперь… Могла бы сама на том мосту оказаться. И не отмоешься потом уже… Тогда решила немного о себе рассказать. Это же не секрет, что я сирота, оторва уличная. А то действительно невесть что подумать можно. Пьяная баба – и молчит, как партизанка. Потом разговор затянул – легли только под утро. Тогда мы виделись в последний раз. Собирались весной съездить, понырять…
– Так об отце своём что ты сказала? – не отставал дядя. – Почему вообще о нём вспомнила?
– Потому что лихачить люблю – ведь дочь каскадёра. Да и плакать, в случае чего, обо мне некому. Родителей давно нет в живых. Борис так внимательно слушал, особенно про отца. Как будто что-то чувствовал. Ни разу не перебил. А я могла остановиться – говорила, говорила. А вспоминала ещё больше. Тусовки на «Просвете» и в Озерках, Суздальские озёра, парк «Сосновка»… Я ведь там не всегда с компанией бывала. Приезжала и одна – чтобы поплакать. Потом шла в ресторан или в киоск. Тогда там аттракционы были…
– Будто кто-то заставлял тебя так жить! – с горечью сказал дядя. Могла бы взяться за ум, переосмыслить всё. Ты ведь не голодала, была одета и обута. А что приключений захотела, так это твои проблемы. И с матерью следовало бы иначе обойтись. Она не от хорошей жизни в Сочи поехала – сама знаешь. И без мужа ей было трудно. Хотя что я говорю – сам грешен. Моя мамка всего один раз ударила меня – достал я её тогда. А потом не простил, и потому тебя понимаю…
Я вытерла слёзы и взглянула на него снизу вверх – как нашкодившая собачонка. Дядя Сева ещё не сказал, разрешает ли мне завтра пройти по центру Москвы в скорбной колонне. Значит, пока не решил. А если запретит уезжать из посёлка, я уже ничего не смогу придумать. Тогда пойдёт один Влад, а потом всё мне расскажет. Он только что закончил очень сложное дело. Как раз на Масленицу, когда я гуляла с «папиком» и другими «клофелинщиками» в «Президент-отеле» у Финского залива.
Брагину удалось выйти в Москве на след «питерского бомбиста» – учителя гимназии-интерната. Тот делал бомбы по руководствам из Сети и взрывал банкоматы. На допросе сказал, что хотел угодить молодой жене, купить ей шубу и дорогие украшения. А сам – интеллигент в очках, настоящий «ботаник». На фиг никогда не подумаешь!..
«Бомбиста» долго пришлось пасти. Влад буквально водил его на верёвочке, провоцировал на откровенность. Даже облучал свои глаза светом специальных фонарей – чтобы лучше видеть в темноте. Сопровождал «клиента» от дома на Стрельбищенском переулке до гаражей на окраине города, лазил по канавам и по свалкам. Никак иначе было не обнаружить тайник с «адской машинкой» и ядрёной смесью для изготовления других бомб.
Потом жена учителя сказала, что никаких подарков не просила. И вообще, действовал муж не один. Добычу сдавал в какую-то группировку неясного окраса. По предварительным подсчётам, они спёрли уже семь миллионов рублей, которые до сих пор нигде не всплыли.
Обыск на квартире супруги-москвички действительно ничего не дал. «Препода» долго не могли обнаружить. Влад вычислил его в Сети. Слишком уж настырно тот интересовался способами производства взрывчатки.
А VIP-персоны мощно гуляли. Всю неделю – в ресторане и на пляже, под снегом и дождём – лезли ложками в серебряные судки с красной и чёрной икрой. Макали туда блины – гречневые, мещанские, «кружевные». На длинных столах стояли батареи бутылок с вином и водкой, блюда с рыбными деликатесами и дичью. Колобки, ватрушки, калачи расхватывали на закуску немытыми руками. Падали на песок, поднимались; с визгом и гиканьем кружились вокруг горящего чучела. Все хохотали до икоты, широко раскрыв рты, сверкая вставными зубами, брызгая во все стороны слюной.
Многие гости были в масках, в расписных платках и овечьих полушубках. Я кружилась в хороводе, и за мной летела красная с золотом городецкая шаль. Она то и дело вздувалась парусом под порывистым ветром с залива. «Папик», вернувшись из Эквадора, решил соригинальничать и отправил своего водителя за «авторской» шалью. А потом два дня переживал – а вдруг подарок мне не понравится?
Я же презентовала ему старичка работы варнавинских косторезов. Кстати, тоже опасалась непредсказуемой реакции. Рахмон мог подумать, что я намекаю на его возраст, нагулявшись во время разлуки. На самом же деле другого варианта не было – тем более, из лосиных рогов. Но всё обошлось. То ли «папик» ничего не понял, то ли сумел быстро проглотить горькую пилюлю.
Я старалась пока не вспоминать бабушку Галю – в коляске, под дождём, среди воздушных шариков. У них в интернате Масленицу сжигали на два дня раньше, в «Тёщины вечерки», потому что персонал торопился на выходные.
На берегу залива прыгал Петрушка в размазанном гриме. Кто-то пытался бегать в мешках. При каждом удобном случае ВИПы целовались, просили друг у друга прощения, крестились, кланялись в пояс. И отнимали у официантов блины, которые, согласно традиции, полагалось бросить в костёр.
Я ещё не пришла в себя после субботы, «Золовкиных посиделок». Мы с Кристиной вместо того, чтобы простить друг друга, в очередной раз разругались. Невестке показалось, что я брезгую её блинами, зажравшись в богатых ресторанах. А я просто хотела спать – после работы в ночном клубе, гулянок на побережье и визита в интернат. Бабушка жила в «Милосердии» – корпусе для лежачих.
Вдалеке, на льду, чёрными точками маячили рыбаки, которых в любой момент могло отрезать от берега. И наши мужики собирались кататься на снегоходах. Позабыли спьяну о том, какая тёплая была зима, и что весна уже не за горами. Люди окончательно превратились в животных за эти несколько дней, чтобы потом опять затянуть себя в корсет респектабельности.
– Марьяна, послушай меня внимательно, – после продолжительного молчания заговорил дядя. – Зря ты, конечно, сор из избы вынесла. Да ладно, проехали. Глянь на меня, девочка, соберись с мыслями. Некогда тебе сейчас горевать, понимаешь? Возьми себя в руки – потом поплачешь. Мне и самому тошно. Стреляют и стреляют, гады, а мы ничего сделать не можем, как ни стараемся. В России две беды – дураки и очень умные. Конечно, правда восторжествует, но только потом. Так сказал драматург Володин. А пока придётся попотеть…
Дядя был великолепен в своём костюме из ателье «Сартр», что на набережной Робеспьера. Сорочки ему шили тоже там – по индивидуальной мерке. Фигура у генерала, которому без малого пятьдесят четыре, почти как у студента Михона. На лицо они очень похожи. Только у дяди глаза продолговатые, а у его сыночка – огромные, с тяжёлыми веками. Говорят, что такие были у Лилии. Михон тоже прибился к этому ателье – часто приходится бывать в свете.
Раньше-то вся их семья одевалась за границей – благо, возможности позволяли. Предпочитали английский стиль – не зря Вячеслав Воронов долго работал там под дипломатическим прикрытием. Но теперь связываться с Западом – не комильфо. Пришлось сменить портных. Правда, фабрика «Сартра» расположена в Португалии, а ткань для костюмов – итальянская или та же английская. Но считается, что Всеволод Михайлович Грачёв с семейством одеваются в России.
Евгения, дочери Инга и Карина, в классических брючных костюмах – тоже отличного качества. В этом доме юбку носит только тёща – в силу возраста и привычек. Конечно, на выезд имеются вечерние платья от лучших кутюрье – предмет зависти рублёвских модниц.
– Ты ведь понимаешь, Марьяна, – мы все по тонкой дощечке ходим над пропастью. По сути, нарушаем закон, чтобы преступники получали по заслугам. Хотя бы время от времени люди должны видеть, что добро побеждает. Иначе нельзя – жить не захочется. И сегодня нам нужно решить особенно много вопросов. Богдан обиделся, что я его с группы снимаю. Он – штатный сотрудник МВД. Не всегда имеет свободное время. Помогать, прикрывать может, но на группу нужен другой командир, формально не причастный к полиции. И тут ошибиться никак нельзя. Есть у нас кандидатура. Геннадий Иванович Петренко за неё ручается. Я его чутью и опыту доверяю. Так ведь не семь раз отмерить нужно, а семьдесят. Если раскроют нас, не один я сяду. Вам всем мало не покажется, и тому мужику тоже. Он – опытный опер, тёртый калач. И возрастом старше Богдана. Давно на «земле» работает, и сыск знает со всех сторон. Репутация у него хорошая. Судя по всему, положиться можно. Будь он с гнильцой, не пришлось бы сейчас работу искать. Мог приспособиться, да нагнуться не захотел.
– Я понимаю всё, дядя Сева. Буду работать, с кем прикажешь. И через меня уж точно не потечёт. Богдану, конечно, трудно в двух местах пахать. Он всегда боялся, что из-за него на «Семью» выйдут. У врагов ведь тоже в полиции «кроты» есть. А Михон останется у нас?
– Конечно, останется. И не думай даже, что я своих вывожу из-под удара. Ты ведь мне тоже не чужая. Просто хочу, чтобы работа спорилась…
Дядя говорил, сжимая мой локоть. На ухо, одними губами. Интересно, кого они нашли мне в начальники? Каждый новый член сообщества представляет угрозу. А ведь мы ничего криминального не совершаем. Просто делаем кое-какие шаги без ведома начальства. А оно только требует от дяди результатов, одновременно связывая его по рукам и ногам.
Генерал Грачёв слывёт послушным и лояльным к руководству. К тому же, у него почти стопроцентная раскрываемость преступлений. Как ему удаётся, знают немногие – и я в том числе. В молодости горячий и инициативный, сейчас дядя высказывался по минимуму, в строго отведённых рамках. Он старался обращать на себя как можно меньше внимания. Сам собой становился только дома – как вот сейчас.
Когда давал нам указания, обсуждал все тонкости работы, глаза его горели. Без такой разрядки генерал Грачёв давно схлопотал бы себе инфаркт или ушёл в отставку. Всё время сдерживаться, обдумывая каждое слово, было для него мучительно. Конечно, лучше уехать в новый сочинский дом, пожить для семьи, для самого себя, наконец. Но бросить группу генерал не мог, и потому не подавал рапорт.
Всеволод Михайлович Грачёв несколько раз обжёгся, прихватив «не тех» нарушителей, и теперь зарёкся это делать. Одного отпустили в зале суда. Дело второго развалилось ещё на стадии следствия. Третий спокойно отбыл за границу. Но подавляющее большинство задержанных приходилось отпускать сразу – им поставили крепкие «крыши».
Тогда и решил генерал создать секретную группу под своим единоличным руководством – для выполнения деликатных поручений. Формально он не имел касательства до наших дел. Мы даже не значились в легальной агентуре. Были просто колёсиками механизма, собранного генералом. Он и приводил механизм в действие, когда считал нужным.
Сколько таких групп было у дядюшки, я не знаю. И не интересовалась – себе дороже. «Семья» ничего о них не слышала, но я догадывалась по косвенным признакам. Генерал то и дело встречался с друзьями, с знакомыми – в ресторанах, в банях, на шашлыках и на приёмах. А мы чаще приезжали к нему домой, не вызывая никаких подозрений.
Наверное, и теперь для нас появилось дельце, если сразу же после облавы на «клофелинщиков» меня вызвали в Москву. А Влад недавно подался то ли в колдуны, то ли в гадатели. Надел мантию, шапочку и стал искать клиентов. Дядя оплатил ему рекламу через третьих лиц, ничего нам не объясняя.
Вдруг генерал поцеловал меня в макушку, как бывало в детстве. Потом, внимательно глядя в глаза, сжал мои плечи.
– Ты иди завтра, куда собралась. Это святое – память почтить. Раз душа просит, ступай. Только сегодня будь умницей…
За окном несколько раз просигналил мощный автомобиль. Сквозь стену мокрого снега блеснули яркие фары. Тяжёлые, «под старину» ворота раскрылись, и лимузин торжественно въехал во двор. Кованые створки сомкнулись за ним неслышно, не оставив и крохотной щёлки. Дядя выпустил мои плечи, оперся ладонями на подоконник.
– Всё, Марьяна, Геннадий Григорьевич приехал, пошли встречать. Надеюсь, что он не постится. Советский человек старой закалки. А то все такие набожные стали – прямо елей капает. Только, к сожалению, зла на земле больше не становится…
Мы с дядей торопливо спустились в прихожую, но опоздали. Геннадий Григорьевич Ерухимович уже целовал ручки Евгении и барышням. Он был уже очень старый – под восемьдесят. Невероятно смешной – лысый, с оттопыренными ушами, в очках с толстыми стёклами. И очень умный, а не просто образованный или начитанный.
Изъяснялся он то на жаргоне, то как в старинном романе. Но почему-то выражения типа «милостивый государь», «ваш покорный слуга», слова «голубчик» и «нижайше» звучали в его устах насмешливее и грубее, чем даже вульгарный мат. Если он хотел кого-то уязвить, всегда начинал кривляться.
Я хорошо изучила Старика – так звали Ерухимовича уже давно. Он ещё не достиг пенсионного возраста, а уже пользовался большим авторитетом. Старик, которого гораздо реже называли Дедом, обучал нас некоторым секретам спецслужб, которые могли пригодиться в работе. На эти занятия я ходила, как на праздник. Сам Старик давно находился на покое, но все пятеро его детей остались «в системе».
В автомобиле Старика «Mercedes CLS», отделанном изнутри фиолетовым бархатом, я ездила не раз. Он отправлял меня с занятий в сопровождении ответственного водителя, но сам никогда не сопровождал. Сейчас Ерухимович был в костюме от «Луиджи Борели», при часах «Corum» розового золота. Он, как всегда, что-то оживлённо говорил, и все три дамы смеялись. Наверное, рассказывал очередной анекдот – он был на это мастер.
– Друзья – это те, кто у тебя дома уже что-то жрёт на кухне, а ты ещё не успел раздеться, – говорил он, поблёскивая дорогими очками и улыбаясь полными пухлыми губами.
Судя по всему, в молодости наш Старик был очень недурен собой. Шесть законных браков это с блеском подтверждали.
– Вот уж что правда, то правда! – хохотала Евгений, тревожно оглядываясь и проверяя, всё ли в порядке. – Накрываешь стол на шесть кувертов, а к обеду собирается двадцать человек. И откуда только берутся? Ума не приложу…
– В такой дом, как ваш, ноги сами несут, – пояснил Старик, вновь наклоняясь к её руке. – Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Хотя, конечно, совесть тоже нужно иметь. Как говорит арабская пословица: «Если бедуин узнал вход в твой дом, сделай другую дверь».
Сошедшая с лестницы Юлия Дмитриевна горько усмехнулась. Но на её лице не дрогнула ни одна складка – так туго была натянута кожа после постоянных инъекций ботокса. Кроме того, не осталось ни одной косметической процедуры, которую не прошла бы жена дипломата. Она исправляла себе форму носа, очищала кожу, корректировала форму и объём ушных раковин, подтягивала веки. Кроме того, убирала жир с живота, ягодиц и грудей. Возраст брал своё, но хотелось быть красивой. Евгении, кстати, это не нравилось. Вячеславу – тоже.
– Мать, мы тебя уже не узнаём! – шутил военный атташе ещё до болезни.
Он уверял, что ни в коем случае не уйдёт «к молоденькой». Похоже, Юлия этого очень боялась, и потому не слушала никаких уговоров. Она называла любителей «свежака» возрастными фашистами. И успокоилась только после того, как мужа хватил удар. В таком виде нимфетке он не был нужен ни на хрен.
– Попробуй, Геночка, не прими хотя бы раз-другой – ославят на весь бомонд. Тогда уж точно на улицу не выйдешь. Славик терпел до последнего – и вот результат. Хотел всем нравиться. Привык решать вопросы войны и мира. По крайней мере, присутствовать при этом…
– Я ему всегда говорил: «Не сломано – не починяй!» – проворчал Старик. Его нос, как всегда в минуты раздражения, раздулся и повис хвостом. – Всё совершенства искал, идеала. До горизонта не добежать, а он пытался. Теперь и ты страдаешь – а зачем? У тебя всё и так по высшему разряду.
– Вообще-то я пощусь. – Юлия никогда не упускала случая подчеркнуть свою набожность. Все бывшие комсомольские и партийные активисты отличались этим. – Но раз дочь, зять и внучки не хотят поддерживать мой почин, мы со Славиком попросили готовить нам отдельно. Так что не удивляйтесь, если мы будем есть совсем не то, что вы.
– Никогда в жизни не постился! – честно признался Старик. – И даже, прости, Юлечка, про себя посмеивался. Но вместе с тем уважаю и ваш со Славкой выбор. В конце концов, каждый человек волен чудить по-своему. Ну-ну, не дуйся! Лучше скажи, что сейчас надо кушать, дабы очиститься от скверны.
– Не кощунствуй, Геннадий! Тебе, прости, тоже пора уже о душе подумать. Но если хочешь узнать, изволь. Сегодня у нас со Славой будет салат из свёклы с лимоном, постный борщ, печёный картофель с чесноком и груши с брусникой. Завтра – грибная солянка, гречневая каша с грибами и луком, рис с апельсинами, салат из фруктов с мёдом, печёная тыква. Кстати, наша Валентина сама всё это ест…
– Помилуй, Юлечка, я разве в претензиях?! – картинно развёл руками Старик. – Не пойму только, какая разница, будет ли мясо в моих щах, когда я стану размышлять о грешной своей душе. У нас в Белоруссии католики жили, и я с ними часто праздновал Пасху. Великий Пост там начинается с Пепельной среды. Для тех, кому меньше пятнадцати и больше шестидесяти, поста вообще не существует. Так что мы с тобой, Юлечка, автоматически выпадаем из-под ограничений. Да и для остальных обязателен лишь отказ от мясного по пятницам. Усмирение аппетита у католиков – не главное. Важно отказаться от увеселений и вредных привычек. Я даже на реколлекциях бывал – приходил вместе с друзьями. Но самое красивое в их обрядах – зажжение Пасхала. Разговение начинается с того, что люди вкушают освящённые яйца…
– К чему мне знать про католиков? – поморщилась Юлия Дмитриевна. – Пусть празднуют, как хотят. Это не имеет никакого значения для православного человека.
– Так интересно же знать, как другие люди живут, – удивился Старик. – В Пасху с утра только и слышно с улицы: «Хрыстос Уваскрос!» и «Сапрауды Уваскрос!»
– Геннадий, прекрати! – взмолилась Юлия.
– А что? Это по-белорусски известные всем поздравления. Правда, целоваться на улицах у католиков не принято. Зато распространён волочебный обряд. Только там он продолжается всего неделю после Пасхи, а в России гости всегда готовы насытиться за чужой счёт под любым предлогом. Сама только что жаловалась. А в твоём доме я готов откушать вообще всё, что будет предложено. Соблаговоль простить меня – по тупости и убожеству. Не прогоняй Христа ради. Я так долго ждал этой субботы. Ещё отчим Гершель приучил меня в этот день предаваться удовольствиям. – И Старик молитвенно сложил руки. Я чуть не прыснула со смеху и прикусила кулак.
Да уж, хозяева в грязь лицом не ударили. Весь «литовский замок» светился огнями биокаминов на спирту. По стенам полыхали факелы. В столовой интерьер оживляла керамическая ваза, из которой тоже вырывался огонь. Блики плясали на кованых перилах лестницы, ведущей на второй этаж. Отсветы падали и на ступени, устланные коврами, и на подвесной потолок с погашенными сейчас лампами. Стол «Арлекин» с выдвижным бюро и пейзажами Амстердама прекрасно дополняли старинный интерьер.
– О-о, рафаэлевская Мадонна! – Старик крепко пожал руку дяде. Потом широко раскрыл объятия и шагнул вперёд. Он был высокий, сутуловатый, но весь какой-то изысканный. – Ты стала ещё прелестнее, моя радость! Матовая бледность идёт тебе невероятно. Неужели ты плакала сегодня, ласточка?
Впрочем, Старик не стал меня обнимать, а тоже поцеловал руку. При этом он задержался взглядом на кольце с сердечком.
– У тебя прекрасный, щедрый друг, моя дорогая! Вы только взгляните, какой великолепный чистый бриллиант в форме сердца! В прошлый раз этого кольца у тебя не было. Это ведь помолвочное, если не ошибаюсь? На свадьбу-то скоро пригласишь?
Кажется, я покачнулась, потому что дядя схватил меня сзади. Старик ничего не понял и встревожено взглянул на него. Теперь он не смеялся.
– Всеволод, похоже, мы зря не дали нашей красотке отдохнуть. Разведка – умная служба. И заниматься ею нужно на свежую голову.
– Мы в ментовке на это не смотрели, – махнул рукой генерал. – Поспал часок головой на стол – и снова за дело.
– Ну, ты сказал! – обиделся Старик. – Сравнил моряков с пехотинцами…
– Вероятно, – согласился генерал. – Но вы просили не медлить. «Клофелинщиков» взяли в ночь на пятницу, и я сразу же связался с Марьяной. В любом случае она уже здесь. Так что не станем терять время. Загоним, как говорится, ежа в мозг!
Я подумала, что неплохо бы выпить камбучу – иначе не выдержать. Мои кузины обиженно перешёптывались, одёргивая свои жакеты и поправляя украшения. Они, конечно, понимали, что не дотягивают до меня по всем параметрам. Но вовсе не желали, чтобы мужчины, пусть и пожилые, подчёркивали это.
Да и не могло быть иначе. Инге было всего восемнадцать. Карина – на три года младше. Кто знает, может, потом эти бутоны распустятся и затмят меня. Но сейчас брючные костюмы, браслеты и серьги смотрелись на девчонках так, словно они ограбили мамин шкаф. Старик именно так к кузинам и относился – как к детям. И потому только шутил с ними.
Евгения, похоже, думала о другом. Ослепительно улыбаясь гостю, она тревожно смотрела то на мужа, то на напольные часы с маятником. Другой Геннадий, Петренко, где задержался уже на пятнадцать минут, что при его пунктуальности было странным.
А для Старика частенько приходилось готовить особые блюда. К примеру, блины он признавал только на минеральной воде. Не из-за веры, а по состоянию здоровья. Впрочем, с виду гость казался энергичным и загорелым. Это особенно подчёркивали седые, гладко зачёсанные назад волосы. Посередине лба у Старика была вмятина в виде полосы – будто его голову сдавил обруч.
Сейчас он рассказывал очередной анекдот о том, как полицейский вычислил преступника, но тот оказался старше него по званию. Девчонки громко хохотали и зло поглядывали на меня. Евгения слушала гостя с нежной улыбкой, а дядя хмурился. Слишком уж в точку попал анекдот. Я же тайком косилась в зеркало и думала о том, что действительно неважно выгляжу. А ведь этот брючный костюм цвета «королевский синий» раньше очень мне шёл.
Именно в нём я ездила в «Золотой Вавилон» накануне своего дня рождения. Тогда Рахмон вручил мне серьги, колье и браслет с бриллиантами и сапфирами. Потом мы поехали гулять в банкетный зал «Берёзка». Я всегда любила роскошь, и в тот день не могла себе отказать. Надо же – я разом лишилась двух мужчин, к которым имела чувства! Один сидит в СИЗО, другой лежит в морге. А я снова праздную, улыбаюсь, флиртую – как будто ничего не было…
– Да, нужно наказать этого гадёныша! – соглашался Старик, обнимая за плечи Ингу. Наверное, она поделилась какой-то проблемой со своим парнем. – Но наказать весело, изобретательно, с улыбкой! Поверьте тому, кто пожил с шестью жёнами и может судить. Именно такое поведение и задевает мужчин больше всего на свете. Ни в коем случае не нужно плакать – не пожалеют. Юлечка, родная, прости, что сразу не спросил… Со Славой всё в порядке?
– Насколько это возможно в его положении, – поджала губы дядина тёща. – Когда въезжали в этот дом, не думали, что придётся возить коляску. Мы уже заказали пандус, чтобы Слава мог гулять во дворе. А пока он дышит только на балконе. Поздоровайся с ним, Гена. Вы ведь дружили…
– Мы и сейчас дружим, Юлечка, – назидательно произнёс Старик. – Ты уж прости бабника, который разом увидел столько прекрасных женщин! Три юные нимфы, да ещё Женечка – слишком для меня много. И так ноги плохо держат. Наверное, погода тому виной…
– Не прибедняйтесь, шеф! – бодро сказал дядя. – Вы ещё всех нас переживёте. Купили апартаменты в резиденции «Утриш», в Анапе – там и поправите здоровье. Летом соседями будем на Чёрном море. Вам как, можно за границу выезжать? Мне, например, нет, и Богдану тоже. Марьяна теперь радуется, что в полицию не пошла. А ведь хотела. Теперь дальше стран СНГ – ни-ни. Будем делать селфи на родных своих пляжах. Благо теперь там красиво…
– Нет, меня ни в чём не ограничивают, – покачал головой Ерухимович. – Теперь я фрилансер – свободный художник. А «себяшечку», то есть селфи делать люблю – внуки научили. Да и дети «самострелом» часто балуются. Нам бы в молодости такую технику иметь! А я свой первый фотоаппарат «Смена» только в девятнадцать лет получил – в подарок на день рождения. Студенты собрали в Минском университете…
– Да, теперь мы стали более лучше одеваться, как говорила незабвенная Света Курицына из Иванова, – усмехнулась Юлия Дмитриевна. – Да только тогда здоровые были, а теперь болеем и умираем. И за внучек боюсь – как жить будут?..
– Не дрейфь, бабуля, прорвёмся! – звонко крикнула Инга и чмокнула Юлию в щёку.
– Глупышка! – отмахнулась та. – Ладно, Гена, пойдём – Славик заждался. Ещё выпадет из коляски, чего доброго. Как в прошлый раз…
– Иду, иду, Юлечка! – заторопился Старик. – А ты, Всеволод, не падай духом – ещё поедешь за границу. Всё сбудется – стоит только расхотеть. Ну а сегодня будем водку пьянствовать, безобразия нарушать. И тёзке моему штрафной нальём…
Наверху, в спальне, залаял цвергпинчер Юлии Вороновой, и она заторопилась.
– Женя, Гена, пойдёмте к папе! Я теперь боюсь его одного оставлять. Сева, позвоните своему начальнику. Спросите, куда он пропал. А Мишенька где?
– К охранникам ушёл. Хочет так Иваныча встретить. Но я сейчас ему наберу…
– Сева, ты же обещал просмотреть каталог, – напомнила Евгения. Её мать и Старик уже поднялись на второй этаж. – Пора гардероб к лету заказывать, между прочим. Завтра уже первое марта, а шьют они семь недель.
– Ладно, посмотрю – вечером или ночью. Да куда там Иваныч-то запропастился? Как бы ещё и с ним ничего не случилось!
В это время у ворот опять просигналила машина. Тут же завыл механизм, открывая створки. Мы с девчонками подбежали к стеклянным дверям. И увидели, как на вымощенную плиткой площадку въезжает внедорожник «Лэндровер-Дискавери». Машина принадлежала зятю Геннадия Ивановича Петренко – Святославу Задоя. Старшая дочь легендарного сыщика, Галина, которую отец называл Ганной, вышла замуж в Москву. Знала я и младшую дочь Петренко – Анну Гумённую.
В отличие от Старика, Петренко одевался просто и недорого, но всё равно выглядел аристократом. И очки его, в тонкой позолоченной оправе, дополняли этот образ, невесть откуда взявшийся у простого сумского мальчишки. Петренко признавался, что в детстве даже подворовывал на базаре.
Выйдя из гардеробной, новый гость обратился к дяде:
– Представляешь, Всеволод, – час на КПП продержали! Почему-то пускать не хотели. Говорят, в связи с резонансным убийством на мосту…
– Вы бы хоть позвонили! – укоризненно сказал дядя. – Я им мозги-то на стену вынесу. Где тот мост, а где Рублёвка? Забегали! Поздно уже крылышками хлопать. Камеры гроздями на столбах висят – а толку?.. Теперь будут рвение изображать…
– Да ну их к лешему! – отмахнулся Петренко. – Проскочил – и ладно. Марианна, приветствую тебя! Как ты на отца похожа! Только волосы темнее. А взгляд точь-в-точь в деда. Его глаза…
– Это точно – вся в нашу породу! – ухмыльнулся дядя. – Как вы, нашли человека на место Богдана? Согласился ваш примеченный?
– Да, он уже в Москве. Я его у зятя пока оставил. Надо со Стариком согласовать. А то обидится, если без него примем решение. Хочет пробить по всем базам данных…
– Г.Г. – серьёзный человек, – по-доброму улыбнулся дядя. – С ним лучше не баловать. Тоже весь в своего отца. Я имею в виду – в родного.
– Ясненько. – Петренко покосился в ту сторону, откуда слышался хрипловатый, как будто сорванный голос Старика. – Сейчас мне влетит. Он ведь болезненно пунктуален.
– Вот и говорил блаженный Августин: «Собака лижет пилу и пьянеет от запаха собственной крови!» – вещал между тем Старик. – Так оно и есть, Юлечка. И это прискорбно. Огромные частные поместья с лесами, скалами и озёрами, за глухими заборами – норма для нынешних патриотов. Ваш «замок» рядом с ними – избушка на курьих ножках! Что ещё искать за границей, если здесь земной рай? Часы «Лонжин», костюм «Кашарель», фигурное катание на танках. Кадриль, разъезд, дуэль, аксель. Можно часами смотреть, как в советские времена. Военный психоз, кругом враги. Надо показать, какие мы крутые. Конкурс в военные ВУЗы за последний год вырос вдвое. Если не будет большой войны, появится много дармоедов, как при позднем Брежневе. Кстати, страну они тогда не спасли. А сколько бабла можно распилить при такой паранойе! Конечно, дело для армии найдётся и вне России. Надо просто объявить всю планету зоной наших интересов. Есть штатские «департаменты грязи и пыли», пусть будут и военные. Пусть поднимают Родину с колен, снимают со ржавого гвоздя… И кушают при этом устрицы, мидии, радужную форель – специально для них разведённую. Больно уж вкусный патриотизм получается!
Мы стояли, задрав головы, и слушали Геннадия Григорьевича. Он, как всегда, ничего не боялся. Ответ был один: «Дедушка старый – ему всё равно!»
– Мне пяти лет не исполнилось, когда началась война, – продолжал Ерухимович, спускаясь по упругой ковровой дорожке и изящно трогая ладонью перила. – Все пели «Если завтра война». А потом нас несколько раз разбомбили по дороге в эвакуацию. Начальство бежало первое, отпихивая женщин и детей, со всем своим скарбом. Я – прожжённый циник, не люблю высоких слов. Мне этот пропагандон уже тогда набил оскомину. А воевать в партизаны пошли мать с отчимом, хотя оба могли бы уехать. Ни одного чинуши в лесу не встретили. От матери у меня остался всего один снимок. Она стоит в муслиновом платье, с узким пояском. И с букетом ромашек в руках. Никогда она лозунги не выкрикивала, и пела совсем другие песни. К примеру, часто мурлыкала «О, лимоно, лимонейро!»
– Геннадий Григорьевич, добрый вам день! – подал голос Петренко. – Простите, что заставил ждать, хоть и не своей вине…
– А-а, блудный сын явился?! – Старик буквально скатился в лестницы. Он схватил Петренко за руки, сильно сжал. – А мы тут уж все глаза проглядели, с ума сходим…
Юлия с Евгенией уже хлопотали вокруг нового гостя. Девчонки шептались – у них всегда находились свои секреты. В дверь заглянул улыбающийся Михон. На нём была шикарная «тройка» – из того же «Сартра». Мужчины уже громко спорили о политике. Михон, приветливо махнув мне рукой, присоединился к ним. Вскоре вся компания удалилась в гостиную.
Да, мой дядюшка поражает своей демонической красотой. А Михон, вроде, и похож на него, но, в то же время, совсем другой. Громадные глаза, кукольный рот, загнутые ресницы – всё перешло от Лилии. Не завидую Эвелине, честно. Бабы такого милашку в покое не оставят. Надо будет или смириться с изменами, или гордо уйти. Дядя, конечно, не хочет, чтобы Михон разводился столько же раз, сколько он сам. И потому старательно вьёт сыночку гнездо, будто сам готовится там жить.
Оставил, например, старый внедорожник – «Lexus LX 370». Относительно, конечно, старый, но дяде уже надоел. Да и в аварии разок побывал – правда, не тяжёлой. Я тоже претендовала на него, но получила кукиш с маком. А Михону всё до фонаря. Он с детства – мальчик-мажор. На него всё с неба валится. Другой жизни мой кузен не знает.
А вот два Геннадия совсем другую школу прошли. Они, конечно, в хорошем возрасте, но «сынки» и тогда были. Петренко такой же высокий, как Ерухимович, только уже в плечах. И как только на них навели такой лоск? Ведь семьи-то, вроде, самые простые. Родители Петренко вообще читали с трудом. Правда, Гершель Ерухимович, отчим будущего чекиста, был фармацевтом, знал латынь. А что ещё нужно, чтобы в белорусском городке Мозыре считаться учёным человеком? Отец Гершеля был резником, то есть мясником.
Петренко вообще рос нищим сиротой, в доме дряхлой бабки. Вот уж кто сделал себя сам! Родители его умерли молодыми, от фронтовых ран. Никаких связей и денег они сыну не оставили. Старик, правда, о многом в своей биографии умалчивал. Но с его происхождением явно было нечисто. Вести себя так раскованно и не вылететь из «системы» можно было только при наличии в верхах огромной волосатой «лапы».
Каким образом Старик эту «лапу» заимел, мне неведомо. Дядя Сева что-то знает, раз намекает на родного отца. Якобы тот был человеком серьёзным. Кстати, когда я нечаянно назвала Старика Геннадием Георгиевичем, а потом смутилась, он хмыкнул: «Не извиняйся, ты права. Твоими устами глаголет истина. Меня и так можно называть – без проблем…»
От смешения ароматов дорогих духов и туалетной воды у меня сначала вспухла, а потом и разболелась голова. Я знала, что к столу гости сразу не сядут. Немного побеседуют в библиотеке – для приличия. Или пойдут все вместе к Воронову, а потом вывезут его на коляске к столу. Значит, у меня есть немного времени. Надо проветриться на балконе, что прийти в норму.
Я исчезла по-английски, оставив Ингу с Кариной в прихожей, под оленьими рогами. Там же горели два факела, от которых стало жарко, как в бане. Из-за обильной художественной ковки, открытого пламени и крутых лестниц особняк действительно напоминал замок средневекового рыцаря в миниатюре.
«Сливки общества» усердно выпендривались друг перед другом. Стрельчатые окна забирали решётками. Заборы украшали калёным железом. Оно прекрасно дополняло привычные кирпичи, штукатурку, камень. В одном коттедже гордились «чернёным серебром». В другом ворота украшали разноцветными эмалями. Вороновы же захотели «медь с патиной» – будто купили решётки у антиквара или нашли на свалке. Но на самом деле «побитость» была искусственной. При изготовлении этих шедевров применялись лазерная гравировка и плазменная резка. Продумывался каждый штрих.
Единые в разных «шкурных» вопросах, здешние жители имели разные взгляды на жизнь. Многие из них «держали кукиш в кармане». Одни считали идиотами тех, кто интересуется политикой. Другие, напротив, презирали равнодушных к ней. Так они и звали друг друга – «политикас» и «идиотикус».
Больше всего пересудов вызвал не здешний экстремал, который спрыгнул с вертолёта на действующий камчатский вулкан, а потом съехал по заснеженному склону на лыжах. Шуму наделал парень из соседней виллы, который громко врубал песню Макаревича «Моя страна сошла с ума, и я ничем не могу помочь». Плеером и наушниками подросток не пользовался принципиально. И ещё неизвестно, для какого поступка требовалось больше смелости.
Менее отчаянные граждане ограничивались тем, что называли свое Отечество Северным Катаром. Ещё они считали, что самый твердый порядок – на кладбище. Там всех всё устраивает.
А тот самый дипломат, что проживал в мраморном дворце, привёз из-за границы очень стрёмные шахматы. Чёрные там были немцами во главе с Гитлером, а белые – нашими. Вместо короля, понятно, был Сталин. Вячеслав Воронов тоже видел такие шахматы в Англии, в отелях «Хилтон» и «Холидей». Но сам ими не играл, от приглашений отказывался. Придумывал неотложные семейные дела, чтобы не обижать людей. Но и согласиться не решался. Ведь это могла быть провокация с далеко идущими последствиями.
В комнате цвета вечерней зари стояли розовые розы. «Жёлтый зал» украшали хризантемы – в тон. Для японского уголка специально составили икебаны. В столовой благоухали алые тюльпаны. Библиотеку оживляли пёстрые гвоздики. Для каждого типа цветов изготавливались специальные вазы, будто бы выращенные вместе с ними.
Воронов, как и любой дипломат, имел отношение к ведомству Старика. Оно всё время размещалось на Лубянке, хоть и называлось по-разному. Вячеслав и познакомил моего дядю Севу с Ерухимовичем, когда узнал, что тот тоже работал в КГБ, ещё при Союзе. Ведь бывших чекистов, говорят, не бывает. Старик снизошёл до коллеги, ставшего ментом, и был с ним неизменно ласков.
Но все мы знали, сколь опасным и грозным может быть трогательно-смешной дедушка с маленькими для его роста руками и ногами. Он много говорил о погоде на мировых курортах, расшаркивался и раскланивался с дамами под теми самыми рогами, которым давно исполнилось сто лет. Знал очень много, но не говорил почти ничего. И при этом почти не закрывал рта. Всему этому учат в «конторе», да и жизнь отполировала Старика до блеска. Видимо, сейчас ему что-то от меня потребовалось, и дядя не смог отказать. Ведь мы уже не первый раз работали вместе.
Я вышла на балкон, оперлась о кованую решетку, глубоко вздохнула. Передо мной блестели крыши, мокрые от растаявшего снега, и темнел вдалеке лес. Уже пахло весной – щемяще-грустно, и в то же время сладко. Я, отупевшая в доме, среди всех этих факелов и духов, ясно вспомнила, что случилось вчера ночью, куда пойду завтра днём.
Вернее, пойдём мы с Владом Брагиным, которому я кое-что всё-таки привезла из Питера. Презент нужно срочно достать из сумки. И зареветь нельзя, потому что сейчас пригласят в столовую. В теме только дядя. Другие сочтут меня истеричкой, капризулей. И вряд ли захотят доверить важное дело. Опозориться мне сейчас нельзя – ни перед Ерухимовичем, ни перед Петренко.
Я пожалела, что не захватила сигареты – очень хотелось курить. Вид прикрытых плёнкой клумб и газонов, залитых лужами дорожек, чугунных фонарей и скамеек навевал лютую тоску. Дальше, за елями «Хупси», серел ещё не вычищенный после зимы пруд в форме запятой. Трудно было представить, что через несколько месяцев в нём будут плавать живые кувшинки, словно сделанные из прозрачного фарфора.
Я пригладила волосы, умащенные органовым маслом, которое Рахмон привёз мне из Марокко. Мы хотели ехать туда вместе, но первого февраля я попала в Москве под грозу. Было очень тепло, но я всё равно заболела. Так, что не смогла встать с постели.
«Папик» очень расстроился, но отменить вылет не мог. В Рабате, столице Марокко, его ждали гонцы из Афганистана – с маковых плантаций. Прямо оттуда Рахмон полетел в Эквадор, где задержался больше намеченного – по тем же самым делам.
А я тем временем отлежалась, заскучала. И поехала в Москву – разгонять свою тоску. Решила посидеть в кафе «Боско», что помещалось в здании ГУМа. Там, на открытой веранде, с видом на Кремль, и начался мой новый роман. Тот, который вчера оборвали выстрелы у моста.
Я поспешно ушла с балкона в свою комнату, где всегда останавливалась по приезде на Рублёвку. Открыла спортивную сумку, за которой мы с Даней Шипицыным вчера мотались на Парнас. В «студию» я въехала недавно. Там везде стоят коробки и баулы. Если собираться второпях, обязательно что-то забудешь. И потому я уложила подарки заранее.
Сегодня утром, приехав с вокзала, я распаковала одежду и белье, весила в ванную. Пока принимала душ, горячий пар разгладил вещи. Они изрядно помялись в пакетах, откуда воздух был выкачан насосом. Я поступаю так всегда – чтобы экономить место в чемодане. А все мелочи – кремы, колготки, бюстье – запихиваю в обувь, чтобы не ссыхалась.
Ради Влада Брагина прихватила и французские туфли на огромных каблуках, вечернее платье. Кстати, наряд я взяла напрокат – именно для этой вечеринки. Таким образом, я часто меняла туалеты и при этом сильно не тратилась.
Вынула из сумки бутылку вина «Бастардо». Название, конечно, неудачное, но вино прекрасное. Оно цвета спелого граната, а пахнет черносливом и смородиной. Влад, что интересно, водку совсем не пьёт, и коньяк тоже. Даже на шашлыки берёт только воду или овощной сок.
Его старший брат-байкер, как я уже упоминала, разбился спьяну. И Влад поклялся ни капли не брать в рот – кроме лёгкого вина по большим праздникам. И, сколько над ним ни смеялись, стоял насмерть. А шашлыки Влад готовит божественно – хоть бараньи, хоть свиные, хоть куриные. И с любым, кстати, маринадом. Короче, язык проглотишь.
Я осмотрела роскошную рельефную этикетку, поиграла электрическим светом на золоте. Блестящие змейки бегали по тёмному стеклу. И чуть не выронила бутылку на ковёр, когда в дверь постучали.
– Да-да! – Я быстро убрала вино в шкаф, пока его раньше времени не увидели.
– Ах, ты здесь? – весело крикнул Михон. – Давай, выходи быстрее. Уже все собрались, одну тебя ждём. Или ты ещё одеваешься?
– А зачем мне одеваться? Я и так не голая. – Мельком глянув в зеркало, я щёткой уложила пышные волосы. – Нормально, сойдёт. – Михон, скажи там, внизу, что через пять минут буду…