21 сентября (день)

– «Нет большего несчастья для семьи, чем смерть её младшего члена», – сказал дядя, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Трудно было себе представить, что началась не только календарная, но и астрономическая осень. «Бабье лето» в Москве удалось на славу – уже нажарило двадцать пять градусов. Все мои мысли были сейчас о купании и о пляже.

Но они не могли воплотиться в реальность по двум причинам. Во-первых, все деревья вокруг полыхали «золотом и багрянцем». Во-вторых, с таким брюхом нормальные женщины на пляж не ходят – даже летом. Оставалось сидеть в кресле перед коттеджем «Монреаль», где принимал нас Старик, и вести степенную беседу.

Деревянный дом, скорее всего, был казённым. В жизни Ерухимович предпочитал более богатые дачи. Да и на мебели я заметила инвентарные номера. Но теперь Геннадий Григорьевич стал ещё осторожнее. Он старательно, как лиса, заметал хвостом следы.

Впервые за прошедшие полгода мы смогли собраться прежней компанией. Теперь уже можно было смело подводить итоги. Из тех, кто был в доме Вячеслава Воронова последним февральским днём, мы не досчитались двоих – самого хозяина и Михона. Пожилой человек умер мирно. Молодой стал мучеником.

В Институте скорой помощи выяснилось, что у меня, кроме тяжелого сотрясения мозга, переломы рёбер и пальцев рук. О прочих травмах «мягких тканей» нечего было и говорить. А уж когда врачи узнали, что я на пятом месяце, тут же собрались на консилиум. А потом в мою палату то и дело заглядывали профессора и студенты. Всем хотелось взглянуть на женщину, которая при таких обстоятельствах не выкинула.

В конце июня и в начале июля, когда я вообще не вставала с постели, Питер накрыл тополиный пух. Он забивал человеческие носы и рты, а также кондиционеры в офисах и магазинах. Дрон жаловался, что страдают даже автомобильные двигатели. Ему, например, забило фильтры. Кроме того, пух застрял в радиаторе. Двигатель перегрелся, и «тачка» едва не вспыхнула.

А ездить Дрону приходилось много. Вовсю шло расследование трагедии в «сыроварне». «Опель-Астра» пострадал в тот момент, когда Дрон ехал с Южного кладбища, от свежей могилы Михона, к себе на Гражданку. А вот я не смогла проводить братишку – лежала без сознания, в реанимации – из-за травмы головы.

– Вы разве не знаете, что около радиатора надо растягивать антимоскитную сетку? – удивилась я. – Тогда в двигатель не попадёт ни пух, ни мошкара.

– Да у вас тополя какие-то ненормальные! – оправдывался Дрон. – Мало того, что ветки не уходят вверх, а торчат во все стороны, так ещё и замусорили весь город. Я ведь до этого в Ленинграде всего два раза был. И то зимой, по путёвке. А в Петербурге – вообще никогда. Нет, наши тополя другие. Стройные, как кипарисы. А в Москве разные есть…

Дрон откровенно ностальгировал, и я ничем не могла ему помочь. Мы оба болтали о чём угодно, только не о работе. И, тем более, не о Михоне. Врачи мне категорически это запретили, чтобы не портить нервы. И консерватор Дрон неукоснительно их слушался, считая всех учёных людей полубогами.

Это было странное время, наполненное печалью и мистикой. В июле дважды случилось полнолуние, что бывает очень редко. Почему-то такое явление называли «Голубой Луной», и это звучало не очень прилично. Второго числа я лежала пластом, и потому ничего не видела. А вот тридцать первого как раз была дома, на верхнем этаже небоскрёба. И там насладилась чудом сполна. Самое интересное, что Луна действительно казалась голубоватой и более крупной, чем обычно.

После выписки из клиники я жила в своё удовольствие. Шарилась в соцсетях, инстаграмилась. Конечно, ничего серьёзного не затрагивала – просто трепалась. Ради ребёнка старалась жить на позитиве, но это не всегда удавалось. Как только гас экран компьютера, меня обступали тени. Особенно часто являлся Михон.

Его невеста Эвелина продала оба своих свадебных платья – от Юдашкина и из ателье «Эдем». Деньги решила вложить в будущий памятник. Из-за этого она не порывала связей с несостоявшимся свёкром, хоть и винила его в смерти Михона. Более того, Эвелина дядю просто ненавидела, но особенно доставалось почему-то мне. Её счастье разбилось вдребезги, а я вот выкрутилась, да ещё скоро рожу.

Влад пока долечивался в Белоруссии, у родителей. Он выписался из больницы месяц назад и совсем недавно перестал носить специальный воротник. В сыроварне Дато зафиксировал ему шею подвернувшейся по руку картонкой. Меня жена дяди Евгения оставила жить на Рублёвке, лично возила по врачам. И я понимала, почему она так внимательна. Лишившись единственного кровного сына, генерал ждал драгоценный подарок от меня. И потому, наверное, ещё держался.

Зато мне, признаться, уже надоело существовать под надзором дуэний. Освободиться мне светило только в ноябре. Чтобы я не кидалась на стены от скуки не вредила здоровью моего красавчика Постума, Евгения пригласила погостить Инессу Шейхтдинову. Писательница согласилась – ведь в «дворянском гнезде» она не жила никогда. И теперь каждый день поражалась тому, насколько скромен быт американцев – даже богачей. По крайней мере, ничего подобного она за океаном не встречала.

Уже три недели мы вместе писали мой роман. Инесса предоставила мне полную свободу. Помогала лишь изредка – когда я уж слишком явно демонстрировала свою серость. А за те каракули, что я предоставила ей на суд изначально, стыдно было даже во сне. Наверное, мне надо учиться. Только вот не знаю, где именно. Боюсь, что всё брошу – хотя бы из-за ребёнка. А деньги, причём не мои, будут уже истрачены. На бюджетное место я не претендовала и потому рассматривала только платное.

Между прочим, Ерухимович тоже лежал в «Кремлёвке» месяца два. Теперь он смотрел на меня иначе. Раньше его взгляд был покровительственно-насмешливым. После истории на сыроварне он радикально изменил своё мнение о современной молодёжи. И признал, что ещё не оскудела героями земля российская.

Сейчас мы сидели на плетеных креслах, за таким же столом, под бежевым тентом от солнца. Над туями порхали бабочки – капустницы и лимонницы. Разомлев от осеннего солнышка, я чувствовала себя дыней на бахче, и лишь изредка прислушивалась к гудению мужских голосов.

Мои сотрапезники обсуждали дела на Крымской устричной ферме Святослава Задоя – старшего зятя Петренко. Кажется, тот никак не мог достать «посадочный материал» нужного качества, потому что поставщик перестал торговать с Крымом. Задоя очень из-за этого переживал. И дошёл до того, что вдрызг разругался с женой. Наверное, теперь ему нелегко жилось на полуострове из-за «неправильных» родственников.

Потом Старик почему-то вспомнил Конгресс ландшафтных архитекторов, который проходил аж в июне. Тогда на Дворцовой площади разбили газоны и посадили деревья. Погода стояла прохладная, но сухая. Старик очень хотел своими глазами увидеть это чудо, но не смог – плохо себя почувствовал. И я, помнится. Специально фоткала для него всё это, приезжая на троллейбусе из хостела, а потом пересылала в Москву.

Над нашим столом гудели разбуженные неурочной жарой пчёла и шмели. Но я их совсем не боялась; улыбалась и думала о будущем. С мыслей о собственной книге и образовании я плавно перешла к предстоящей свадьбе Лёльки Озирской и Андрея Новодрана. Они сошлись, пока я лежала в больнице. Кстати, очень удивили нас всех, и особенно дядю.

Молодые же купались в своём счастье и откровенно плевали на пересуды. Мучило их только то, что Андрей Озирский не сможет вживую увидеть своего тёзку и зятя. Его не впускали в Россию, а Дрона отсюда не выпускали. Вернее, наш шеф до сих пор не легализовался. И, значит, не мог даже близко подходить к пограничникам, чтобы не нарваться не неприятности.

Решили гулять в Белоруссии, в Мирском замке. Роман Григорьевич Брагин обещал всё устроить в лучшем виде. Он постоянно помнил о том, что Дрон и Лёлька спасли Влада. Потерю ещё одного сына они с Анастасией не пережили бы.

– «Нас бьют, а мы летаем – от боли всё выше!» – распевала теперь моя названная сестра, преданно глядя в глаза Дрону.

А тот, похоже, ещё не верил своему счастью. Он признавался мне, что боится проснуться и понять – ничего не было, кругом мрак. Этого же страшилась и я, открывая глаза в больнице. Мне чудилось, что на стенах, в воздухе ещё проступают образы «свояков», Анатола, Платона Куценко. Палача поймали в собачьем вольере, где он пытался скрыться. Начальник охраны хотел уйти через лес, но был схвачен спецназом.

Владу Брагину ещё предстояла ортопедическая операция в финском центре «ORTON». После окончательного выздоровления Владушка собирался получить профессию ландшафтного дизайнера – Старик соблазнил его окончательно. Ведь человек, единожды заглянувший в глаза Костлявой, должен особенно ценить жизнь и красоту. Влад же не понимал, как сам не дошёл до этого раньше.

Пока он лежал то в одной, то в другой клинике, сочинял цветочную композицию – для меня. И собирался назвать её моим именем. Сказал, что именно это занятие помогло ему выжить и встать на ноги. Но говорил мой дорогой друг ещё очень тихо – сказывались травмы, нанесённые гарротой.

– Это будет композиция из лилейников, тюльпанов и нарциссов. Да, ещё добавлю крокусы и гиацинты. Но главное там – сочетание лилий и хвойных. Если хвоя будет тёмной, то подойдут лилейники жёлто-оранжевых расцветок. На фоне салатовой или золотистой хвои лучше смотрятся тёмные цветы. Есть и третий вариант. В этом случае тёмные и лилейники, и хвоя. Это очень мрачно, пусть и завораживает. Я уже прикинул на компе – получается классно. Жаль, что мы пропустили этот сезон. Но ничего, сделаем в следующем. Будешь мимо цветов и ёлок с колясочкой гулять…

– Спасибо, Владушка! – не удержалась я. – Спасибо, родной! Дай, я тебя поцелую…

Влад замер, затаил дыхание. Наверное, вспоминая о той каморке на ферме, о Лёльке и Дроне, он ожидал от меня самых главных слов. Но я никак не могла их произнести, и потому выбрала другие.

– Давай, Владушка, парой работать. Дизайнером стану я, а ты – архитектором. А сейчас давай составим тёмную композицию – Михону на могилу…

И пожалела об этом, потому что синие глаза Влада быстро наполнились слезами. А там, в плену у бандитов, с гарротой на шее, он не плакал. И потому я ощутила невероятное облегчение, когда Влад сообщил, что уезжает на месяц в Белоруссию.

Сейчас Старик, дядюшка и Петренко горячо обсуждали закон о дактилоскопии при получении шенгенской визы, при которой пальцы не катают, а снимают на сканер. Потом все трое сошлись на том, что чеканиться в Соцсетях деткам ещё рано. Перетёрли и решение Максима Ерухимовича заменить цвет своего автомобиля на «занзибар».

Петренко сетовал на то, что муж старшей дочери Галины после ссор не разрешает вывозить внуков за границу. И этим вынуждает супругу поступать так, как надо ему. А разводиться и лишать его прав Ганка не хочет. Говорит: «Вообще-то он хороший, только с тараканами в башке…»

– Вот-вот, всегда с этого начинается! – тоном вещего кудесника провозгласил Старик. – А потом – убийство или исчезновение без вести. Прости, тёзка, но гнать его должна твоя Галька – ссаными тряпками. Только детям нервы треплет…

– Да я и сам знаю, – вздохнул Геннадий Иванович. – Понимаю, что не дело это. А что я могу? Они же взрослые люди. Наверное, раньше много воли давал.

– А вот я, наоборот, жалею, что Михона строжил, – тихо сказал дядя. Вот уже почти три месяца он говорит так – медленно, обдумывая каждое слово. – Пискнуть ему не разрешал. Сразу орал: «Какой ты мужик после этого?!» И чего добился? Новой могилы на Южном кладбище?

– Героя ты воспитал, Всеволод, героя! – заспорил Старик. – Скажешь, что мне легко рассуждать? Нет, мне очень трудно. В первую очередь, потому, что, с точки зрения формалиста, его подвиг считается просто «криминальной петлёй». Твой сын, будучи жертвой преступления, совершил в ответ противозаконное действие – убил одного из бандитов. Но, как известно, совесть бывает чистой только тогда, когда она не была в употреблении. То же самое относится и к Владу Брагину. Лучше ему пока из Белоруссии не возвращаться. В ВМА чудо сделали – спасли его, выходили. Не успел Сердюков разогнать военных медиков, а ведь хотел…

– Да, а где сейчас тот врач, Асхабадзе? Тот, который свояков-то прикончил? – оживился Петренко.

– Сидит! – махнул рукой Грачёв. – По статье за убийство двух и более человек. Мы с Богданом, Халецким и прочими сотрудниками все пороги обили. Никакой реакции. Говорят, даже о превышении необходимой обороны речь не идёт. Свояки ведь ни на кого не нападали. Есть версия, что врач специально пристрелил главарей – чтобы молчали. Полный абсурд, клевета в чистом виде. А вы, говорят, складываете килограммы с метрами и длинное с зелёным. И верите бандиту, который просто захотел выскочить.

– Да что ты говоришь?! – Петренко стащил очки и беспомощно заморгал глазами. – Этот доктор двух человек спас, в том числе беременную женщину. Помог схрон этот взять практически без потерь. Ведь ни один бандит не ушёл! А теперь человек сидит. Хуже получилось только с Михоном…

Услышав дорогое имя, генерал спрятал постаревшее лицо в лодке ладоней. Жаркий ветер трепал его седую шевелюру.

– Троих ведь, троих я схоронил – отца, брата, сына. И у всех было одно имя. Сегодня ведь день памяти Архангела Михаила. Именины у всех троих. На иконах Архангел изображён со щитом и огненным мечом, так как возглавляет борьбу со злом. Он строго карает несправедливость и коррупцию. Не одобряет стремление к власти для удовлетворения гордыни. Такими и были все мои родственники. Помянем их позже, по обычаю – когда Марьяна сможет выпить с нами…

Я испугалась дядиных глаз. Раньше яркие, чёрные, блестящие, как у меня, теперь они походили на старые остывшие угли.

– Марьяна, только на тебя надежда! Верни мне Мишку, умоляю. Страшно такую дань платить, непонятно за что. Ведь на меня многие смотрят, как на врага. Вроде как жалеют, что план свояков не удался, и не получилось меня сожрать. Зачем мне это? Сидел бы спокойно, на свадьбе сына гулял. А теперь опять в трауре…

– Очень влиятельным людям наступили мы на хвост, – задумчиво сказал Ерухимович. Понятно, что у свояков была крепкая крыша – как у их гуру Аргента в своё время. И если бы не Давид Асхабадзе, не сидели бы мы тут с вами. И ребятам спасибо – Михону, Владу, Марьяне. Свояки надеялись на лёгкую прогулку, а увязли в трясине. Молодёжь наша собой стариков прикрыла. Дай они слабину – и полетело бы дерьмо лопатами на вентилятор! Закат свояков был ярким – ничего не скажешь. Но теперь даже бригада лучших лоеров не вытащит тех, кто выжил. При таких обстоятельствах они попались, что и доказывать ничего не надо. А разбежались бы – и ищи ветра в поле!

– Слишком ставки были высокие, – подтвердил Петренко. – Но и улов того стоил. Целых три богатыря – Металлург, Улан, Финансист! Да ещё Глинникова взяли в ресторане «Ангелина». Кстати, его ЧОПовцы участвовали в захвате на вечеринке Евгения Озирского, в Горьковском. Так что эту фирму можно со спокойной совестью налысо выбрить. Разогнать, то есть. А как виртуозно сработал Подводник! Да он просто «зажёг» в ту ночь. На раз-два «братков» расколол. Про эту его химию даже Дрон ничего не знал. Взял бандюков, в натуре, на зефхер! Говорят, они сияли от счастья, попав в изолятор. И такой кадр пропадает! Я говорил с Русланом, просил пойти на место Дрона. Отказался. Говорит, что подчиняться больше никому и никогда не будет. Хочет остаться свободным. Сделал дело – и уплыл в неведомые глубины. Это же бриллиант настоящий, один из миллиона…

– Вот его и выперли с флота, – закончил Грачёв. – Он, как истинный чеченец, прекрасно воюет, но совершенно не терпит муштры. И на любви к Родине бизнес не делает, не орёт про это на каждом углу. Об одном я Руслана просил – никуда не исчезать, помогать по возможности. Обещал. А он слово держать умеет…

Я понемногу щипала рубиновый римский виноград – очень крупный и сладкий. Его вывели в Японии. Виноград был самым дорогим в мире; и сюда попал неведомыми путями. Наверное, опять постаралась Евгения Грачёва. Ей всё время кажется, что мне не хватает витаминов.

Сейчас мы уже перешли к десерту. Только что подали гигантский сахарный арбуз. Впереди были ещё чай и куча сладостей. Старик анонсировал пирог с творожной начинкой, яблоками и лимоном. Кроме того, в программе значились штрудель «Венский», ещё один пирог под названием «Иванна» и треугольники «Везунчики».

Ожидалось также странное блюдо «Северное сияние», которое больше походило на коктейль с овсяным печеньем и со сливками. Кушанья готовили дома, а не привозили из ресторана. Использовали очень редкие рецепты – это Старик подчеркнул особо.

Закуски и горячее тоже сильно удивили. Лично я, например, никогда такого не ела. Белорусская рыбка с зеленью, сызранская курица с орехами, ставропольская свинина с шампиньонами вызвали у меня живейшее любопытство. Поскольку я всегда предпочитала остренькое, то оценила рыбу по-мексикански.

Старик радовался, что у него до сих пор нет диабета, как у родного отца. И потому он мог есть всё, что захочет. Ну, или почти всё.

– Вот, сказали, для почек полезно. Приходиться следить. Там у меня «бомба» заложена. Подложил мне батя. – Старик аккуратно ел арбуз, собирая семечки на салфетку. – А мать моя была здоровая. Она сто лет, наверное, прожила бы. Её лучшая подруга скончалась в девяносто пять. Так ведь она воевать не пошла. Работала на заводе в Ярославле. Родитель-то мой, царствие небесное, высокий, сильный с виду был. А оказался гнилой. Не его вина, конечно. И сделал для меня очень много. Где б я так жил?

Ерухимович с откровенной гордостью обозревал свои нынешние владения. Или не свои – какая разница! Действительно, его семья устроилась неплохо.

– Другой бы, при его-то возможностях, дал бы Гершелю пинка под зад. А батя так душевно его принял! «На заре туманной юности всей душой любил он милую!» – неожиданно пропел Старик своим неповторимым сорванным голосом. – Гершель понял, что да, любил. Не просто так сошёлся, пока жена на сносях ходила и после родов поправлялась. Попросил рассказать, как Зоя погибла. Даже прослезился, очки протёр. Обещал мне помогать – по возможности. Он ведь о партизанах не понаслышке знал. Многих девчонок они потеряли. Гершель тоже мог вспомнить немало. Засиделись они – все лимиты выбрали. Отец мой несколько встреч перенёс на другое время, чтобы с Гершелем подольше побыть. Это, конечно, как сейчас говорят, «не для широких ушей»…

Судя по всему, здешний садовник был большим оригиналом. Старик рассказал, что летом он выращивал в старых чемоданах лук, петрушку, пряные травы. Когда же на объект наведывалось начальство, чемоданы собирались и прятались – во избежание скандала. Рядом со мной стоял керамический вазон. Там серебристая дихондра соседствовала с яркими георгинами. Тёплая осень сделала это возможным.

Для посадки суккулентов садовник выбрал камни и сделал в них углубления. Этот выдумщик использовал буквально любую авоську для создания кашпо и декорирования стены. Всё лето из них свисали петунии, фуксии, настурции, бегонии, бальзамины. В саду до сих пор пахло мятой и мелиссой. Были грядки с декоративным перцем, клумбы с календулой и бархатцами. Рамы окон обвивали комнатные цветы – хлорофитумы, плющи, традесканции.

Контейнеры из бетона, глины, пластика, дерева и металла украшали сад едва ли не больше, чем сами растения. Даже в старых тачках, лейках, кадках, тазах, а также и в резиновых сапогах этот фантазёр размещал свои композиции. И, как уверял Ерухимович, нигде не учился.

Геннадий Григорьевич приехал сюда после больницы. Целые дни проводил в шезлонге, любуясь оригинальными произведениями искусства. Как я поняла, после наших приключений у Старика случился микроинфаркт. И только окружающая красота помогла ему вернуться к жизни.

21 сентября (ранний вечер).

– Самое интересное, что попутно раскрыли ещё десятка два «глухарей», – говорил между тем Грачёв. – В том числе и такие, у которых сто лет назад истёк срок давности.

– Ты имеешь в виду убийство Олимпиады Бабенко? – уточнил Старик. – Как говорила Агата Кристи: «У старых грехов длинные тени». Финансист ведь с этого начинал?

– Там вообще всё просто, как дачный умывальник. Поругался с девушкой, ударил её ножом. Потом схватил ребёнка и сбежал. На электричке уехал в Тверскую область. Вышел на глухой станции и подкинул младенца на крыльцо какой-то избы. И той же ночью, на собаках, добрался до Питера. Олимпиаду ведь нашли не сразу. Тогда они с Андрейкой жили одни. Пока соседи среагировали, пока милиция приехала, прошло много времени. И Матвиенко спокойно улетел из Питера к себе на родину. Все документы у него были в порядке. Ориентировку ещё не рассылали. А поскольку в первый раз свезло, его на новые подвиги потянуло. Это вообще головизна! – признался мой дядя. – Его бы способности – да в мирных целях… Великий комбинатор, и только.

– Ты, я вижу, время зря не терял, – одобрил Старик. – И чем прославился этот гений?

– Он создал массу схем отъёма денег у населения. Остап Бендер отдыхает! Небольшие экспресс-кредиты приносят огромные доходы – и банкирам, и коллекторам. А идея принадлежала Финансисту. По крайней мере, он был одним из соавторов. Из-за этих микрозаймов должников избивали, доводили до психушки, даже до смерти. И, самое главное, прицепиться не к чему. Всё по закону. Просто условия займов набраны мелким шрифтом…

– Да уж, с нашим населением долго париться не надо. Говносрач полный. – Старик откусил кусок пирога. – Взрослые люди, а считать не умеют. Им говорят прямо – даём под полтора-два процента в день. В ДЕНЬ! Нет хотя бы на тридцать это умножить, а потом – ещё на двенадцать! Калькуляторы в телефонах у всех есть. Нет, думают «о своём», смотрят в пустоту, подмахивают договор не глядя. Хоть бы разок технику применили по делу. Вот и получается, что берут пять тысяч, а через два месяца должны уже тридцать пять! Там и работают-то уголовники с битами из девяностых годов. В солидных банках не так. Хотя, конечно, кровь тоже могут попортить. Постоянно звонят домой, стыдят, угрожают. Очень часто не туда и не тем гражданам…

– Вот-вот! – подхватил Грачёв. – А потом люди Финансиста сами и улаживали такие дела. Запуганные должники хватались за эту возможность, как утопающий – за соломинку. Кому охота детям своим долги оставлять? Ситуации как-то разруливались. Те коллекторы, что брили заёмщиков наголо, ретировались. Тут уж им самим приходилось думать о здоровье. И одуревший от счастья должник вдруг понимал, что завяз ещё глубже. «Мы же за вас заплатили с процентами, избавили от страшной смерти, от увечья, от полного разорения! А порядочные люди должны помнить добро. Поэтому перепишите на нас своё имущество и спите спокойно. Тогда вас гарантированно никто не тронет…»

– Оксана, когда слушала, только давалась, – добавил Петренко, тщательно протирая фланелькой очки. – Они с сестрой, да и весь посёлок в Донбассе, Кольку Матвиенко вообще дурачком считали. Он, кроме голубей, и не интересовался ничем. Всё верно, гении часто похожи на блаженных.

– Узнав о гибели свояков, Финансист стал разговорчивее. – Генерал опять прижал ладонь к левой щеке, стараясь унять тик. – Поняв, что секретная операция «Компромат» потерпела фиаско, он решил, скажем так, откупиться. И продемонстрирован свой дом на Новой Риге. Там все стены оказались двойные, а полы – тройные. Схрон вмещал куда больше того, что обнаружили под сыроварней. Валюта на миллионы баксов, десятки тысяч евро – раз. Кредитные карты «VISA GOLD» – штук пятнадцать. И все с громадными суммами. Рублей тысяч на девятьсот, а то и больше. Именной пистолет с позолоченным курком – презент от борцов за свободу Донбасса. К нему – фирменные патроны. А также другие боеприпасы для стрелкового оружия. Пистолеты – «макаровы», «беретты», «вальтеры», «ижики» – общим количеством тридцать единиц. Это – кроме суперновых арсеналов, изъятых в сыроварне.

– Всеволод, ты, вроде, про кокос говорил, – вспомнил Петренко. – Целая банка из-под растворимого кофе…

– Ну, куда же без этого? – пожал плечами дядя. – На ясную голову такие дела не делаются. В том же сейфе находились целые связки ключей от иномарок. Комплектов сорок, не меньше. А под хозблоком у Финансиста обнаружились форменные «сокровища Агры». Вернее, Микола сам всё это выдал. Когда узнал, что сделали с Михоном, испугался до поноса, уши прижал. Понял, что теперь я его не помилую. Больше не паясничал, как на первом допросе. Наоборот, говорил, говорил – даже записывать за ним не успевали. Его адвокат вот такие шары вывалил. Мол, зачем Финансист свой срок с пола поднимает? Ведь у него на участке хранились пригоршни мужских и женских перстней с бриллиантами и прочими камешками, а также запонки и булавки. Всё из золота и платины. Серебра тоже много – в память от Аргенте. Кольца, броши, серьги, кулоны… У тех, кто описывал всё это великолепие, глаза разбежались. Говорят, нигде столько не видели. И все изделия – высшего качества…

– А шкафы-купе оказались под завязку набиты дорогими импортными костюмами, – вспомнил Петренко. – Итальянскими, австрийскими, французскими… И тоже от лучших кутюрье. И все – на размер Матвиенко. Вот он, скромняга наш! Двенадцать «яблочных» гаджетов – самого последнего поколения. Японская аппаратура для прослушивания и видеонаблюдения. «Жучки» или «клопы», проще говоря…

– В сыроварне они тоже были, – заметил дядя. – Сверх того, у Миколы изъяли шашку с золотой насечкой, дорогие охотничьи ружья и карабины. «Голдовые» цепи такой толщины, что хоть вёдра на них доставай из колодца. Выкидные ножи лучших фирм, коллекционные зажигалки. Наручные часы – «Брегет», «Вашерон Константин», «Патек Филипп» и другие. На «ходиках»-то эта публика вообще задвинута, как и бомонд…

– Да, неплохо было бы им вспомнить, что всё конечно. – Старик отрезал себе ещё кусок арбуза. Другой ломоть он заботливо положил на мою тарелку. – Ешь, Марьяна, тебе полезно. На витамины налегай обязательно. Я давно хочу взять их всех за тёплые места и посмотреть, что там…

– В местах? – фыркнула я.

– Нет, в карманах. Так кто мне даст? Всеволод, я не понял. Это общак или имущество одного Финансиста?

– Пока не совсем ясно, – признался дядя. – Микола сказал, что друзья хранили свои ценности у него – как в ячейках банка. Стало быть, доверяли. Хотя кто этого Миколу знает? Может, врёт. Он ведь тоже под топором ходит. Мафия бессмертна, к сожалению. Не стало свояков, так найдутся другие седоки на этот трон. Раз корни не вырваны, новая поросль пойдёт. Тут надо корчевать и корчевать, так ведь не позволят. Верно Геннадий Григорьевич сказал.

– Но хоть что-то с места сдвинулось? – с надеждой спросил Старик.

– Да, безусловно. Кстати, Финансист признал, что записку с компроматом на всех нас составлял тоже он. Текст очень достоверный и добротный. Зубареву с Улановыми такого в жизни не сочинить. Если бы Марьяна зачитала его на камеру, нам бы мало не показалось. Это была одна из лучших комбинаций Финансиста. Он называл свой план «Компромат» королевским. Признался, что плохо думал о наших ребятах. Был уверен, что в подвале под сыроварней они сомлеют от ужаса и скажут всё, как надо.

– Самое главное – уметь правильно подбирать людей, – менторским тоном заметил Старик. – Так вот, это мы умеем. А они гребут всех подряд, без науки. Да ни один человек даже сам про себя не знает – кто у его бабушки за печкой ночевал…

– Финансист сразу после ареста был в тонусе, – продолжал генерал Грачёв. – Надеялся, что его рванёт его «грязная бомба». Во время многочасового допроса, двадцать второго июня, он знал, что захватят и моего сына тоже. Знал, и втайне торжествовал надо мной. Я советовал Матвиенко начать сотрудничать со следствием. Он же был уверен, что Михон, Марьяна и Влад станут сотрудничать с ними. Я перехватил его горящий взгляд, но неверно интерпретировал это. К тому же, торопился в Москву, откуда мы с семьёй улетели в Сочи. А там – ливни, наводнения, даже смерчи.

– Да, я видел в новостях, – сочувственно взглянул на него Ерухимович. – У меня в палате роскошный телевизор был. Только о тебе и вспоминал. Знал, что ты там…

– Особенно пострадал Адлер. Люки все мусором забило, и улицы превратились в реки. Машины плавали, как лодки, и их сносило к морю. Хирота вышла из берегов. Только после этого включилась сирена ГО и ЧС. Сто раз можно было утонуть. Повезло, что наводнение произошло днём, а не ночью. Именно потому и не было жертв. Жители успели забежать на возвышенность, но шестьсот домов затопило. В том числе, уже в который раз, дом моего зятя. Это какое-то проклятье над ним! И в семьдесят четвёртом пострадали, и в восемьдесят третьем. Сейчас, перед Олимпиадой, получили жильё. Только устроились – и снова! Мне тоже пришлось заниматься спасательными работами – наряду с уголовным розыском и ОМОНом. А когда вернулся домой и рухнул без задних ног, заснул – вдруг Женька трясёт за плечо. Посреди ночи позвонил Дрон и сообщил о захвате в посёлке. Я долго не мог сообразить, что всё это – не страшный сон. Двое суток был на ногах и думал, что мозг просто вырубился. Когда говорил в шутку, что хочу всего и сразу, то не имел в виду неприятности…

– А я ещё удивился, что у тебя голос сорванный, – признался Петренко. – Когда ты вернулся в Питер?

– Двадцать девятого июня, ночью.

– О сыне знал уже? – тихо спросил Старик.

– Да, знал. Богдан сообщил ещё в воскресенье. Странно, но я не удивился. Давно чувствовал, что так будет. Может, не совсем в точности, но тень беды то и дело находила на горизонт. Да Михон и сам предполагал, что скоро погибнет. Может, ему нагадали, да он стеснялся признаться. Потому и торопился жениться. Ещё на Красную Горку хотел венчаться, после Пасхи, и до начала Петрова поста. Но закрутился и в Университете, и с нашими делами. У Эвелины тоже была запарка. Перенесли свадьбу на Спасы. Не успели… – Дядя медленно повернулся ко мне. – Не устала, Марьяна? Может, в дом зайдёшь, приляжешь?

– Ой, нет-нет, ни в коем случае! Тут ведь классно, на солнышке, с цветочками и с пчёлками. Будто и не бабье лето, а настоящее. Я так соскучилась взаперти, что трудно выразить словами…

– Ты родовой сертификат получила? – строго спросил дядя. Я вздрогнула – ведь он уже спрашивал об этом раз двадцать. Неужели повредился рассудком? Впрочем, есть отчего.

– Давно получила, не волнуйся! Всё будет о'кей. Парень со мной огни и воды прошёл. И зажило на мне всё, как на собаке.

– Не хвастайся, плюнь через плечо! – Дядя и раньше был суеверным, а после гибели сына стал каждый шаг сверять с приметами. – Швы-то на голове остались.

– Короче, если опять какой-нибудь пасквиль появится в прессе или в Сети, будем знать, откуда ноги растут, – удовлетворённо произнёс Старик. – Доказательства теперь имеем. Знаете, когда мы почти семь месяцев назад сидели в библиотеке у Вороновых, я даже не мечтал о таком успехе. А теперь, вроде, радоваться надо, но почему-то тревожно. Нервы, скорее всего, сдают. Вредно в мои годы волноваться. А со «скандинавскими палками» круги накручивать неохота. Я пока способен на большее. Интересную вещь удалось узнать. Эта записка с разоблачениями – не единственное, что готовили для нас противники. Они ещё раньше намечали и другую провокацию. Шить дела из материала заказчика – обычное их занятие. Осуществить постановку хотели чуть позже – в начале июля…

– Неужели?! – Дядя поднял на него свои потухшие глаза.

Я, уже в который раз, с ужасом заметила, что зрачки у него серые – как у мёртвого. Ему холодно даже в чёрном костюме, под жарким солнцем.

– Что же они планировали, интересно? Финансист ничего об этом не говорил.

– У меня есть другие источники. – На лице Старика появилось выражение стыдливого лукавства. – Налёт на дачу Озирских был мероприятием спонтанным. Именно потому нас и застали врасплох. Матвиенко не мог за несколько дней знать наверняка, как там всё будет. Разве что предполагал. Как я понял, Евгений и Диана оказались в Петербурге чудом. Их вызвали на съёмки фильма, которые первоначально планировались с начала июля. Гастроли в Штатах закончились раньше времени, потому что один ведущих артистов попал в автомобильную катастрофу. Чтобы зря не терять время, съёмки немного сдвинули. А тут ещё юбилей…

– Форс-мажор, ничего не скажешь. – Петренко отогнал от фруктовой вазы очередную осу.

– Упустить такой момент свояки не могли. Ведь Диана с Евгением забрали детей из Перми, где те жили у родственников по материнской линии. Да ещё и захватили их с собой на вечеринку. А это – идеальный инструмент для шантажа.

– Да и я задержался в Сочи из-за наводнения, – добавил дядя, слегка оживившись.

– Именно! Стечение обстоятельств заставило свояков действовать в горячке. Все звёзды сошлись как нельзя лучше. Прямо-таки шанс столетия!

– Так что же они планировали? – не выдержала я. – Мы были там задействованы или нет?

– Как бы так сказать… – замялся Старик.

Он осмотрел меня удивлённо, будто мы едва познакомились. Особа с распухшим носом, толстыми губами, глазами стельной коровы и острым животом под складками цветастого платья ничем не напоминала ему прежнюю Марьяну.

Платье было фирменным, трикотажным, и хорошо тянулось. Ноги мои отекли, и потому вмещались только в бразильские балетки – чёрные, белым горохом, с бантиком. Ходить, правда, в них было очень удобно – особенно в такую жару. Моя греческая сумка с кожаной розой стояла на траве – рядом с ножкой соломенного стула.

– В наркопритоне на Ржевке собирались устроить жестокий погром, с жертвами. «Торчки» за дозу дадут любые показания. Они должны были опознать в вас погромщиков. Будь спокойна, Марьяна, они бы это сделали.

– Вот это да! – Я тряхнула распущенными по плечам волосами. Дядя Сева и Петренко, не сговариваясь, протяжно свистнули. – Ясно, что они знали о нашей группе ещё до налёта на дачу. И следили за нами с марта. На них тоже отставные чекисты работают. Металлург мне сам об это сказал. Он назвал поимённо всех членов «Семьи». И тех, кто имеет к ней отношение.

Старик побарабанил пальцами по скатерти. Рука у него была маленькая, ухоженная, в коричневых пятнышках – от возраста.

– Ясен пень, что вас вели все эти месяцы. Но, тем не менее, вы работали, и успешно. Помните того парня из банка, у которого увели планшет? Счета удалось обезопасить от несанкционированного снятия средств, но разине пришлось уволиться. Теперь он свечки ставит за то, что не посадили. На тот случай, если план «Торчок» не сработает, заготовили ещё один вариант. Предполагалась драка Михона или Влада с какими-нибудь отморозками. Там тоже нарисовался бы труп, впоследствии повешенный на одного из членов группы. Провокации готовились и против Марьяны, Богдана, Ольги. В последнем случае всплыла бы история с побегом за границу её отца.

– Формально эмиграция не запрещена, – возразил Петренко. – Тем более, на тот момент и в тех обстоятельствах.

– А кого это колышет? Так вот, любая поездка к отцу могла закончиться для девушки скандалом на границе – из-за провоза тех же наркотиков и других запрещённых препаратов. И отправилась бы Лёля в зону – лет на десять…

– А мне какой сюрприз готовили? – Я улыбалась, хоть было совсем не смешно.

– Помнишь такого Люсиана Пациора? Он учился в питерском университете, на отделении археологии истфака…

– А как же! Это друг Маамуна, моего бывшего… Вы и про него раскопали? – Возможности Старика показались мне поистине безграничными.

– А чего тут раскапывать? – заскромничал Геннадий Григорьевич, хоть явно был доволен. – Вот он и заявил бы о твоей связи с ближневосточными террористами. Ты же навещаешь сына время от времени…

– Бляха-муха! – Стул подо мной зашатался, несмотря на то, что стоял ровно. – Да я сроду никаких террористов не видела!

– Попробуй доказать это следствию и суду, если есть заказ, – прищурился Старик. – И Богдану подарочек готовили. У него ведь были проблемы с застройщиками в «зелёной зоне»? Да? Так вот, на майора Ружецкого поступило бы заявление от некоего девелопера. Якобы тот требовал взятку за непередачу дела в Следственный комитет. Ведь во Всеволожском районе «золотая» земля, громадная коррупция. А на свояков кто только не работал! Врачи со «скорой», банковские клерки, менты, студенты, пенсионеры. Подтвердили бы, как на духу. Подписали протокол о том, что сами всё видели. А уж чиновники по щелчку пальцев Металлурга маму родную засадили бы лет на двадцать пять. А папу – пожизненно. И журналюги представили бы «пиплу» всё, как надобно.

– Вот это планы! Прямо наполеоновские… – Дядя не верил своим ушам. – Между прочим, очень разумно и современно. Шняга полная, но масса моих коллег, а также «следаков» и прокуроров, была вполне готова такое схавать…

– Сто пудов! – поднял палец Старик. – Вряд ли ты после этого смог бы занимать свой пост. Как минимум отставка, а то и судебный процесс. И при этом – никакого риска для той стороны. Но когда появилась возможность прихлопнуть всех сразу, свояки переписали сценарий и стали действовать в стиле девяностых годов…

Старик смахнул с раздвоенного носа лёгкую паутинку. На увешанной алыми гроздьями рябине чирикали воробьи. И среди всей этой идиллии я слушала простые, страшные слова.

– На сей счёт очень давно выразился Пушкин: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной!» Но халява всегда заманчива. Ведь первый их план, даже в случае провала, не сулил ничего плохого. Новости просто пустили бы по затухающей. И публика вскоре всё забыла… Но свояки не хотели лимонадничать. Это не вязалось с их имиджем, с их характерами. Узнав, что практически все нужные лица соберутся в одном месте, решили оприходовать их разом. И элементарно выбить показания. А двое детишек – просто подарок Можно сказать, дополнительный бонус. Но дело сразу же пошло не так. Влад с Михаилом оказали сопротивление. Евгению удалось бежать и предупредить сестру. Лёля сообщила о случившемся по цепочке. Но всё же свояки духарились. надеялись на силу своих методов. Сломаются пленные – потопят всех нас. Нет – их зверски убьют, что также ударит по Грачёву, по Богдану. И по тебе, тёзка. Обо мне и говорить неловко. После такого только законченный мерзавец сможет жить спокойно. А мы себя исказним, потому что нормальные люди. Беременность Марьяны добавила уверенности своякам и их окружению. Трудно во имя абстрактной идеи отдать своего младенца на растерзание. Прошло уже двадцать четыре с половиной года после гибели твоего брата, Всеволод, а ты всё переживаешь. А тут – его дочь, твой сын, нерождённый внук! Им не удалось взять Богдана с Ольгой. Но и тех, кто оказался в бункере под сыроварней, было более чем достаточно.

– Богдана срочно вызвали на дежурство, иначе он тоже был бы в Горьковском, – пояснил генерал Грачёв. – Коллега в больницу попал, с подозрением на клещевой энцефалит. Диагноз, к счастью, не подтвердился. Это Богдана и спасло. Но кто мог предвидеть? А вот Лёльку они ждали.

21 сентября (вечер).

– Это дело многослойное, – продолжал Старик, попивая несладкий чай из трав. Здесь, как у Вороновых, ставили самовар. – Идёшь как будто в темноте, а вокруг ямы нарыты. Глубиной этак метров в десять. Шаг в сторону – и гарантированно сломаешь шею. Причём это относится не только к нам, но и к ним. Есть у меня один мент знакомый. Его решили подставить, да дурость подвела. Сказали, что парень крышует наркоторговлю в цыганском посёлке Плеханово, что под Тулой. Считали, видимо, весь этот народ одним миром мазан. А оказалось, что «котляры», которые в Плеханове живут, этим как раз и не занимаются. Повезло моему менту – на первый раз…

– Как там Джиоев, заговорил? – Петренко, похоже, задремал, а сейчас очнулся.

– Да. – Дядя внимательно наблюдал за жучком, бегавшим по скатерти. Раньше бы раздавил его, не задумавшись, а теперь не мог. – Когда узнал, что боссов завалили, отверз уста. Его фотки обнаружились не только в телефоне Мирона Великойского, но и ещё у одного предпринимателя. Тот опасался за свою жизнь и нанял охрану в «Мангусте». Тэрджи Джиоев втёрся к нему в доверие и застрелил. Взял из коттеджа всё самое ценное, включая коллекцию дорогих часов и ручек. А были они куда богаче, чем у некоторых российских губернаторов. Выносил добро, как всегда, сообщник. Но наличных денег у жертвы не нашлось – всё было на картах. Но это не помешало Джиоеву – ведь он сумел узнать ПИН-код…

– А насчёт инкассаторов с Шафировского узнали что-нибудь? – Петренко щипцами раздавил очередной грецкий орех.

– Меченые купюры попались в банке при переводе денег на счёт одной из подставных фирм. В фуре и в броневике сидели сообщники. – Генерал Грачёв достал портсигар, но не спешил его открывать. В последнее время он часто пропускал перекуры – Это второе такое ограбление в Питере. Сейчас им занимается отдел по экстремизму нашего Главка. Многие из арестованных по делу свояков уже заключили сделку со следствием. Резон понятен. Если кто-то один такое сделает, сидеть так или иначе всем. Да ещё по полной программе. – Дядя наконец-то закурил, отвернувшись от меня.

– Так ведь это дело отменили с первого июля, – напомнил Петренко.

– Формально отменили, но фактически правило действует. Так что выгоднее встать на путь исправления. Свояки уже никогда не вернутся, а жить как-то надо. Теперь получатели пожертвований станут более сговорчивыми.

У меня заломило поясницу. Теперь такое случалось часто, особенно после долгого сидения за столом. Я подумала, что надо бы навестить Чарну Моисеевну. Она два дня назад вернулась из санатория и очень просила приехать к ним на Славянский бульвар. Ногу, к счастью, удалось сохранить, но сильная хромота ещё оставалась. Не знаю, чего удалось добиться при реабилитации.

Кстати, своими планами на осень я с Чарной пока не делилась. Вот уж она удивится, когда я заявлюсь в таком виде!..

– А много народу такую помощь получает? – спросила я у Старика.

– Достаточно. Не забывай, откуда прибыл Финансист, чьими интересами вся эта публика прикрывалась. Разумеется, за этот бренд хорошо платили. «Русский мир», «ополченцы», «беженцы» и всё такое. Теперь пострадают и детдома, и храмы, и прочие богоугодные заведения. И фонд супругов Рындя, конечно.

– Вот этих жалко. – Я подняла глаза к небу. Солнце скользило на запад, мягко улыбаясь сквозь полупрозрачную дымку. Где-то на соседнем участке, похоже, развели костёр.

– Что мучаешься. Марьяна? – Дядя заметил мои попытки усесться поудобнее. – Сейчас домой поедем.

– У неё теперь совсем другие интересы, – уклончиво сказал Старик. – Ох, как я завидую молодым и красивым! Всё ещё впереди, хотя и позади немало. А я уж хотел предложить остаться до утра. Вот как бывает – пятеро детей, девять внуков, четыре правнука, а слова сказать не с кем. Скучаю вот, как все пенсионеры. Разве что помогу кому-нибудь – по старой дружбе.

– И как вы умудряетесь за границу выезжать? Слышал, недавно были в Брюсселе. Нас, силовиков, давно уже не выпускают. Не доверяют, что ли? – удивился дядя.

– А как тебе, такому предателю, доверять-то? – скрипуче рассмеялся Старик. – Сбежишь ещё в Сирию к своим адыгейцам!

– Во-первых, Сирия – наш друг. А, во-вторых, и вы все не лучше. – Генерал попытался улыбнуться. – Собрались тут, понимаешь, очернительством заниматься…

– Я, Всеволод, давно уже не силовик, – веско сказал Ерухимович. – Какой с меня, убогого, спрос? Все гостайны давно забыл. И устарели они с тех пор, как были мне доверены. К тому, же четверо моих отпрысков на Западе работают. Надо же им отца изредка повидать. Кто знает, может, в последний раз. Хожу вот с карманным компьютером, и он снимает с меня уйму показаний. Это разве жизнь? Руку сломал, так она полгода срасталась. Пришлось резиновые мускулы носить – уже на двух руках; для стимуляции нервных окончаний. Может, кому-то прозябание и в кайф, но только не мне. Привык здоровым быть и разумным. «До такого лучше не дожить!» – как говорит мой водитель. Вернулся он из отпуска, от матери. Много чего интересного поведал…

– Расскажите, пожалуйста, – попросила я.

– Мамаша живёт недалеко от белорусской границы, в деревне. Так у них вся округа упилась до розовых слонов. Задержали фуру с санкционными персиками или с абрикосами – точно не помню. Прекрасные плоды, и все пустили под бульдозер. Нет бы ребятню в детдомах порадовать или стариков в интернатах! Там же анализ сделать – пара пустяков. Так нет, обязательно нужно силушку показать. А народец сразу выгоду просёк. Чуть не целый район с вёдрами сбежался. Потом самогона наварили. Говорят, даже сахар не потребовался – такие были персики… Тьфу, зла не хватает!

Старик раскраснелся, и глаза его опять стали белыми. Своим маленьким кулачком он ударил по столу так, что арбузные корки посыпались на траву.

– А после пьянки драка началась. Выдернули колья из заборов – и ну друг друга лупить! Кто-то помер от алкогольного отравления, кого-то элементарно убили. Там же сёла просто купаются в этом самогоне. И на трассе подают, а потом аварии…

– Безобразие, конечно, – вздохнул Петренко. – С абрикосами воевать – это не со свояками.

– А вот ещё один пример маразма, – отдышавшись, продолжал Старик. – Как тут со злом бороться, если за добро бьют по рукам? Я вот до сих пор поверить не могу. Слышали про Зимина?

– Это основатель фонда «Династия»? – переспросил Петренко. – Конечно, слышали. У меня дома целая полка книг, изданных на его средства…

– Он ведь не один вкладывал деньги в народное просвещение. Да, это флагман, но были и другие. Сами не хотите научную литературу издавать, гоните всякое барахло тоннами, так хоть порядочным людям не мешайте! Они же ваше дело делают! «Братков» меньше станет, если молодёжь получит возможность приобщиться к высокому. Нет, у нас любая инициатива наказуема. Почитают, подумают и начнут всякие вопросы задавать. С умниками трудно, и потому – вон их! А я-то всё иначе себе представлял, старый хрен. Считал, что с меценатов нужно пылинки сдувать. Был фонд, и нет фонда. «Как мы дальше будем жить? Ведь пришла беда…» Не помню, чья это песня, – признался Старик. – И не одна беда, их много. И ещё будут, пока не поумнеем.

Дядя между тем подбирал с травы арбузные корки, чтобы не звать уборщицу. Потом разогнулся, вытер лицо носовым платком. Петренко грустно смотрел на него.

– Жизнь учит жестоко, чтобы навек усвоили, – продолжал Старик. – Что-то упустили в прошлом, не додумали. Теперь вот проходим по новой. Видно, мне уже не судьба этот урок дослушать.

– Геннадий Григорьевич, вы ещё меня переживёте! – Петренко потёр сердце под клетчатой рубашкой и смущённо улыбнулся.

– Глупости говоришь, тёзка! – оборвал его Старик. – Сейчас вот пойду в дом, прилягу.

– Может, врача вызвать? – встревожился дядя.

Я тоже встала, огляделась по сторонам. Знала, что медики дежурят здесь постоянно.

– Сам позову, если надо будет. У меня «тревожная кнопка» имеется, – проворчал Старик. – Из ума я ещё не выжил. Да доктор и так вечерком придёт проведать. Мне в следующем году восемьдесят, пора уже и есть знать. Никто из моих родственников столько не жил. А ведь я много раз мог перекинуться. Началось с трёхлетнего возраста. Моя мать родилась в мае, и ей ландыши подарили. А ведь они сильно ядовитые. Даже та вода, в которой стоят эти милые цветочки, представляет опасность. Я полез их нюхать, упал, разбил вазочку, порезался. И, как учили, отсосал кровь – вместе с соком. Гершель вытащил меня просто чудом. Не окажись рядом знающего фармацевта, всё бы тогда и кончилось. До сих пор помню, как вразнобой дёргалось сердце. А какие чудовища мерещились, когда начались глюки!..

– Да что вы! – испугался Петренко. – Никогда ведь не рассказывали. Вот что бывает в жизни!

– Не хотел тебе душу травить, – признался Старик. – Сразу своего Тарасика вспомнишь.

– Да, он кипяток на себя опрокинул. – Геннадий Иванович тяжело вздохнул. Плечи его резко поднялись и упали. – Сейчас бы уже взрослый был мужчина. – С малышнёй бывает. Глаз да глаз за ними нужен. Смотри, Марьяна, в оба. Дети ведь лезут везде, когда ходить начинают. Всё им попробовать нужно. Со стариками оставлять нельзя. Вот наша бабка не углядела.

– Ничего, тёзка, я уже долго отсвечиваю, – закашлялся Старик. Но теперь, как писал Купер, «масло иссякает в светильнике жизни». Всех это ждёт, только в разные сроки. Часто стали ушедшие коллеги сниться. Роберт Недевицкий, который в восемьдесят четвёртом погиб, в Афганистане. Михаил Хрусталёв… Тот через год попал в автомобильную катастрофу. Не случайно всё произошло в Подмосковье. И другие тоже… Дарья – мать Максима с Зоей. Чаще всего вижу её к дождю. Марина Павловская, Дора Модэк. Какие женщины были! Одна двадцать девять лет прожила. Другой незадолго до гибели тридцать пять исполнилось…

– Да вы бы съездили на Алтай! – предложил дядя. – Меня там просто воскресили после Михона. В девяносто первом, когда брат погиб, было острое горе. Будто ножом в сердце ударили. А этот раз тяжесть в груди, каменная тоска, что ещё хуже. Так вот, искупался несколько раз в бочке, в бульоне из пантов, и снова ощутил вкус к жизни.

– У тебя жена молодая, Всеволод, – объяснил Старик. – Ещё родить может. Маральник здорово поднимает либидо. А мне уже поздно этим баловаться. Да и хватит, наверное, пятерых-то детей. Как думаете, а?

– Вам и восьмидесяти нет! – заспорил Петренко. – А вот Иван Краско на шестьдесят лет старше своей четвёртой жены. Пример надо брать, а не ползти на кладбище раньше времени.

– Нет уж, отгулял я своё. И газетный пиар мне не нужен. Никого не собираюсь удивлять, – махнул рукой Ерухимович. – Шести жён вполне достаточно. А больше – уже патология. Ну, ладно, что делать? И вообще, смерть – не точка, а запятая. Это не я сказал, а Виктория Токарева. Но я пока ещё поживу. Хочу в Мозырь, на родину, съездить. Это ведь единственный райцентр, где есть трамвай! Всего один маршрут, зато какая трасса! Настоящие «американские горки». Вон, Марьяна была там, видела. Холмы Мозырьской гряды, оставшиеся после прохождения ледника, огромная долина реки Припяти – пейзажи для кисти гения! Напоследок хочу ещё раз глянуть на всё это. Кто знает, как там, в загробном мире? Может, в ад попаду. А пока приезжайте в субботу или в воскресенье. Я вас ещё, если хотите, расскажу про свояков и Финансиста. Кое-какие новые сведения должны поступить. В СИЗО «Печатники» одна дамочка сидит, по фамилии Юленберг. Перед этим она носила фамилию Андерсен, а урождённая – Некрасова…

– Наша, что ли?

Я вспомнила об Инессе Шейхтдиновой и об её племяннице, которая тоже там сидела.

– Да, российская гражданка, но окончила Кембридж. И полученные знания употребила на пользу криминала. Она буквально поседела со страху перед свояками и Финансистом. Теперь вот тоже за ум взялась. Так что обещаю вам интересный вечер. А пока пойду, посплю немного. Да и Марьяне пора домой – у неё уже совсем глаза закрываются. Вы её берегите.

– Всеволод, вези племянницу на Рублёвку, – решил Петренко. – А меня высадишь где-нибудь у метро. По магазинам пройдусь. Мне ведь вскорости Дрона надо женить. Мчался мужик в Питер, навстречу судьбе, и не подозревал об этом…