28 июня (утро).

– Эй, Соко, иди сюда! Уколи, блин, меня ломает! – прохрипел кто-то за дверью. Потом оттуда раздался стон, больше похожий на львиный рык.

Врач, который сидел рядом с лежащим на полу Михоном, не спеша поднялся. Потерев густую чёрную щетину на лице, он протянул мускулистую волосатую руку к своему чемоданчику. Взяв оттуда нужные ампулы и сунув их в карман, вышел в коридор. Через некоторое время рычание стихло, а потом послышался храп. Соко вернулся на матрас Михона, устало зевнул и поморщился.

Бандитский бункер располагался под полуразвалившимся сараем. Участок плотно порос гигантским борщевиком. Одним вид этого ядовитого сорняка днём отпугивал людей. Ночью же вообще никто не рискнул бы сюда сунуться. Неподалёку, в вольерах, глухо лаяли и утробно, отвратительно рычали собаки. С заходом солнца их выпускали на территорию.

С виду несколько домов, где помещалась сыроварня, выглядели вполне прилично. Они стояли в поле, за которым темнел смешанный лес. Белые стволы берёз прошивали хвойный массив, как светлые нитки – джинсовую ткань.

Когда нас привезли сюда, вокруг ещё мерцала белая ночь. Остро пахло скошенной травой. Вокруг царила такая тишина, что трудно было представить, сколь густо заселена эта местность. А ведь вокруг скрытно расположились часовые, и никто не мог попасть на ферму незамеченным. Но и так дорогу сюда знали немногие. Ещё меньше было тех, кто реально имел шанс попасть в сам бункер.

Земля считалась частной, и её давно огородили. Участком владел один из сообщников Металлурга. Он частенько решал здесь вопросы, территориально относящиеся к Питеру. Перед нами в бункере побывал один бизнесмен, имевший несчастье сцепиться с протеже свояков. Оба занимались сдачей помещений в аренду. Площади находились в центре города. Один владел первыми этажами, другой – подвалами. Последний, приехавший из Абхазии, потребовал у местного уроженца уступить ему первые этажи над подвалами по дешёвке. А иначе, предупредил, заберёт насильно.

Наивный петербуржец решил, что «лихие девяностые» давно миновали, и обратился в суд. За то время, что шло разбирательство, у него сожгли две машины, поломали почти все двери, обстреляли загородный дом. Кроме того, оставили растяжку в служебном кабинете. Терроризировали также его жену и сына. И ни разу никого не нашли. Но упрямец не сдавался. Он много раз называл имя своего обидчика и удивлялся, почему полиция не принимает меры.

Кончилось дело тем, что под видом переговоров его заманили в область, а потом поместили в бункер. Через два дня бедолага подписал все документы. Добровольно и с песнями отдал свои помещения даром и поклялся более не поднимать этот вопрос. Вошёл он в бункер моложавым и темноволосым, а вышел седым, трясущимся стариком. На вопросы медиков о том, откуда у него на теле раны и ожоги, мычал что-то невнятное.

А потом предприниматель угодил в Бехтеревку – надолго или навсегда. По крайней мере, пока не выписался, хоть прошло несколько месяцев. Его считали счастливчиком, потому что от свояков редко кто возвращался живым.

– Если гром убил поросёнка, причём здесь милиция? – говаривал в таких случаях легендарный Аргент.

И вот я вижу их – Металлурга с Уланом. Они сидят в самом светлом и чистом углу бункера – за антикварным столиком, уставленным красивой посудой. Теперь я знаю, что свояки только вернулись из замка в Итальянской Швейцарии, который находится недалеко от Лугано. В рюмках у них ореховая настойка «Мерио де Течина».

Третий в их компании – румын по имени Анатол. Он работал ещё с Аргентом. Говорят, что такого квалифицированного палача не видел свет. Он держится с боссами практически на равных и совершенно их не боится. Одет в подобие формы – чёрную рубашку с погонами, шлицами и фалдами. Брюки того же цвета. Знаков различия, конечно же, нет.

Доктор-грузин по имени Дато и по кличке Соко здесь для того, чтобы приводить людей в себя и не давать им отмучиться раньше времени. Арсенал у него богатый – от массажа до уколов. Ради справедливости скажу, что Соко сразу же взглянул на меня весьма приветливо. Это сильно подняло мне настроение. Я решила пойти на всё, включая секс любой крутизны, лишь бы заручиться его поддержкой.

Итак, начну с Металлурга. Семён Фёдорович Зубарев – лысый, смуглый, с внимательными чёрными глазами и усами щёточкой. Больше всего напоминает латиноамериканского офицера. На вид ему примерно пятьдесят. По сложению – типичный «арбуз». Его фигуру портит только солидный живот. А так – стройные ноги, нормальные плечи, приличный рост.

Металлург одет в белую куртку с красными вертикальными полосами и в синие свободные джинсы. Лысина загорелая. По бокам – чёрные блестящие волосы, симпатичные бакенбарды. Губы тонкие, нос прямой, лоб выпуклый. Короче, настоящий командир на отдыхе.

Валерий Васильевич Уланов оказался светловолосым и кудрявым, с короткой бородой. Похоже, что раньше он занимался боксом и плохо залечил сломанную переносицу. По крайней мере, через ноздри можно свободно заглянуть в его черепную коробку. Глаза – серо-синие, со светлыми поросячьими ресницами. Я ещё не встречала человека, которому бы так не шло его погоняло.

Это был не улан, а злобный кулак – в карикатурном изображении. Наверное, такие после революции стреляли из обрезов в сельских коммунистов. Маникюр на его огромных ручищах смотрелся неуместно, как и обручальное кольцо с бриллиантом. В память о супруге Елене Улан носил его на левой руке. Свояки словно сошли с иллюстраций к книге Чезаре Ломброзо.

Улан тоже был одет, как курортник. Тёмно-серая футболка-поло с малиновым воротником и свободные брюки с такими же полосами не вводили меня в заблуждение. Выглядел Уланов настоящим извергом. Происходил он из староверов, бежавших на Кавказ. Ноги, бока и живот наглухо заплыли жиром. По сравнению с ним Зубарев казался стройняшкой и воплощением благородства.

Где-то я читала или слышала, что мужики с бородами – настоящие сексисты. Они помешаны на своём мужестве и гендерном превосходстве, что далеко не всегда соответствует действительности. А, по-моему, этим вахлакам просто лень каждый день бриться.

Анатол обладал внешностью типичного вышибалы. Блестящий, как зеркало, череп и волосатые руки придавали палачу мрачный колорит. Он внешне напоминал одного из нынешних модных писателей, который вещал на всех телеканалах. Раньше Анатол был мясником, и сейчас работал в фартуке. Это был буквально «гвоздь» его имиджа.

Чаще всего людям было достаточно увидеть кровавые пятна на пузе этого амбала, чтобы выполнить все требования свояков. Анатол постоянно повторял, что был на дружеской ноге с самим Аргентом, и невероятно этим гордился. Правда, незадолго до роковой автокатастрофы палач благоразумно смылся в Румынию.

Сама я, конечно, девяностые годы не помню. Но даже дядя не рассказывал мне ни о чём подобном. Наряду с молочной фермой и сыродельным цехом здесь помещалось и мясное производство. В одном из его цехов мы как раз и находились. Оснащён цех был по последнему слову техники, что помогало Анатолу в его тяжком труде.

А уж такой нож-кукри в кожаном чехле, привезённый из Непала, я вообще не могла себе вообразить. Поигрывая страшным лезвием, Анатол сообщил, что им запросто можно превратить человека в «самовар». А уж про строганину и говорить нечего. У палача были какие-то уникальные, исключительно противные ногти на руках. Они напоминали вросшие в мясо треугольники – вершинами вниз. Уже одно это указывало на врождённый и очень серьёзный порок в развитии.

Но теперь я, по крайней мере, поняла, почему все так боятся свояков. Ведь даже Артём-Талибан сбежал от них за границу, а сейчас вспоминал их с душевным трепетом.

Охраной ведал Платон Куценко – чемпион по боям без правил. Выглядел он соответственно – чуть приличнее гориллы. Охранники подбирались из «ультрас» – самых отмороженных футбольных «болел». Они, само собой, принесли с собой традиции и привычки. Вот в обществе этих милых людей мы и оказались после торжественного ужина у Женьки Озирского, в ночь с 27 на 28 июня. Конечно, на поверхность они поднимались совсем в другом обличье, говорили иные слова. Тем не менее, нас эти господа совершенно не стеснялись. Значит, решили живыми не отпускать. Ведь надеяться на то, что мы все сойдём с ума, не приходилось.

Наверное, уже давно наступил рассвет, но мы не видели солнца. Теперь я знала, как выглядит ад – со сковородами и чертями. Правда, пахло в бункере не серой, а лекарствами, кровью, экскрементами и горелым человеческим мясом. Всё это нисколько не мешало своякам с завидным аппетитом уписывать огромную пиццу. Они развлекались, как подростки в кино, наблюдая за нашими страданиями. И оживлённо переговаривались, изобретая всё новые способы потешить свои безумные души.

Влад Брагин, с перебинтованными ногами, сидел на цементном полу. Руки ему сковали за спиной, а на шею надели что-то типа гарроты. Это средневековое орудие пытки предназначалось для медленного удушения жертвы. Анатол охотно пояснил, что Влад может промучиться хоть сутки, хоть неделю – если правильно обращаться с ошейником. После этого обычное повешенье казалось высочайшей милостью. И потому я старалась не смотреть на синее, с фиолетовыми губами, лицо друга – чтобы самой не помешаться.

Железом прижигали Михона, чтобы понять, умер он или ещё нет. Тяжелейшая рана в живот, огромная потеря крови почти не оставляли надежд. Дато делал всё, что мог, но он был не всемогущ. И только калёное железо заставляло моего кузена открывать глаза и тихо стонать сквозь зубы – скорее от бессилия, чем от боли. Кроме того, ребят зверски избили в дороге, когда скончались оба раненных ими бандита. Всей кодле даже влетело от свояков, потому что трупы здесь были не нужны – по крайней мере, пока.

На бинтах Михона с Владом давно проступила кровь, но менять их никто не собирался. Отвратительный сладковатый запах сводил с ума нас с Дианой. Дети давно впали в анабиоз, опустошив свои желудки. Анатолу добровольно и охотно помогал Саша «Уильямс». Своего хозяина «НН» он стерёг вовсе не так усердно, но сейчас отмаливал грех.

«Аргент был бы доволен, если бы увидел это, – думала я, сплёвывая кровавую слюну. Пунцовое платье, выходит, надела не зря. Так кусала губы, что он них остались одни ошмётки. Зубы чудом не стёрла в порошок. Скованные руки сжимала в кулаки – под коленями. – Да он, наверное, и видит. Теперь я точно знаю, что смерти нет. И потому совсем не боюсь той неведомой страны. Я боюсь дороги туда. И уж совсем не смею утащить с собой и ребёнка…»

Эти сволочи не пощадили даже Диану с детьми. А ведь те при всём желании не могли удовлетворить их требования и в чём-то сознаться. Детей не пускали в туалет, и они ходили в штаны. Сейчас двойняшки окаменели от страха и усталости. Бледные, с воспалёнными глазами, в мокрой одежде, они скорчились на полу, рядом с матерью. И уже не просили ни есть, ни пить, ни выйти по нужде.

Мы с Дианой, дамы весьма тренированные, и то утомились от многочасового сидения на холодном бетоне. Чего это стоило Кирюше с Ёлочкой, страшно было и подумать. На жену Евгения наручники не надели, понимая, что без сына с дочерью она не сбежит. Да и подставлять их не станет – сто процентов. А вот меня, после истории в Зелике, свояки обезвредили по всем правилам. Запястья сцепили ещё в автобусе, и на щиколотки снова надели «колечки».

Я сидела, скорчившись, в полуспущенном платье, и радовалась. Живот защищён хорошо, а на остальное мне наплевать. Меня, конечно, тоже побили, несколько раз огрели электрошокером. Очень болел бок – наверное, повредили рёбра. Но все мои страдания не шли ни в какое сравнение с муками ребят. Им обоим выбили передние зубы, и я не могла видеть эти кровавые рты. Кроме того, боялась за своего сыночка. На каждый толчок внутри себя отзывалась исступлённой мольбой: «Потерпи, мой родной, потерпи, сладенький! Ты же у меня молодец!»

Самое ужасное заключалось в том, что я в любой момент могла прекратить этот кошмар. Достаточно было сказать несколько фраз, чтобы остальных, по крайней мере, перестали терзать. А потом я добавила бы ещё пять имён с соответствующими пояснениями, как того требовали «свояки». Кстати, они смотрели на меня в упор, ожидая, что баба сломается скорее. Но пока я держалась, что ещё больше злило Металлурга с Уланом.

«Даже если вас съели, всё равно остаётся два выхода!» – сейчас эту фразу не повторял только ленивый. А вот у меня не осталось ни одного. Ненавидя этих ублюдков всеми фибрами души, я вынуждена была говорить с ними спокойно, даже учтиво. Показать им средний палец на согнутой в локте руке я всё равно не могла – а так хотелось! Но это вызвало бы новый приступ бешенства у «свояков», пытки и побои для всех нас, что вовсе не входило в мои планы.

Ненавидя зло и произвол в любой его форме, я прикидывала, как умилостивить бандюков, не навредив друзьям и родственникам. И одновременно проклинала в душе не только Металлурга с Уланом, но и всех тех, кто крышевал их, кто пользовался ими…

Я понимала, что, в конечном счёте, ребята обречены. Их уже не могло спасти даже чудо. Они убили людей «свояков», и этого было достаточно. Но мы с Дианой и детьми ещё сохраняли призрачную надежду на спасение. Хотелось размять руки и ноги, удовлетворить некоторые потребности, просто прилечь – пусть даже на пол. Но для этого надо было выполнить волю бандитов.

– «А в Подмосковье ловятся лещи, водятся грибы, ягоды, цветы…» – негромко напевал Зубарев, разыскивая что-то в своём смартфоне. – «Лучше места даже не ищи, только время зря потратишь ты!» Эй, соска! – обратился он ко мне. – Как тебе там, не жёстко? Может, поговорим уже?

– Не хочу вас расстраивать, но у меня всё хорошо! – Понимая, что зря лезу на рожон, я ответила именно так. Сдавшись на их милость, я опозорила бы и деда, и отца, и дядю.

– Понятно. – Зубарев оскалился. Как бешеный пёс. – Проститутка – женщина-функция. У неё нет никаких чувств. Эти двое уже почти готовы, герои хреновы. – Он указал на Влада и Михона. – Устроили тут цирк с конями! Вместо того, чтобы объясниться, как люди. Мученики святые нашлись! Один молчит, рожу воротит. Другой в глаза мне плюёт. Это генерал Грачёв вас учил так себя вести? Сам на Рублёвке гужуется. А вы здесь ливером блюёте. Я, знаешь, разных повидал. В том числе и фанатиков. Да, с ними трудно. У них нет воображения. Они плохо чувствуют боль. Даже Аргент не всех смог расколоть. Но у большинства людей всё же есть свои уязвимые места.

Я демонстративно отвернулась к стене – больше всё равно ничего не могла сделать. Ни тела, ни рук, ни ног уже почти не чувствовала. Очень боялась, что это повредит ребёнку. На всё остальное я была согласна. Но пока, вроде, внутри всё было спокойно. Только очень болела голова, и всё плыло перед глазами. Сотрясение мозга налицо. Правда, пока лёгкая степень…

– Народ не так глуп, как кажется. Он ещё глупее, – махнул рукой Зубарев. На его платиновом перстне полыхнул крупный бриллиант. Закинув ногу на ногу, Семён Фёдорович любовался дорогими кроссовками. Потом взял со стола салфетку и тщательно вытер с них пыль. Я вспомнила анекдот о том, что если у человека в детстве не было велосипеда, а сейчас есть «Бентли», то всё равно в детстве у него не было велосипеда.

– Очень хочешь «зажмуриться» здесь, Марьяна? Эти двое – в любом случае падаль. Ещё часа два, и обеих можно будет псам скормить. Никаких рожек и ножек не найдут, гарантирую. Ни крематорий не нужен, ни серная кислота. А вот ты ещё имеешь шанс. Жить надоело? Выгорела до конца? Всё в этом мире повидала? Ну, тогда вот о них подумай…

Металлург указал на Диану, Кирюшу и Ёлочку. Жена Евгения умоляюще посмотрела мне в глаза. Моё горло стиснуло от жалости к ним, но сознание мешало эмоциям возобладать окончательно.

– Они ведь все «матрёшками» пойдут на конвейер. И мальчик тоже – этот товар в цене. Ты-то, Марьяна, должна знать. Есть такой подвальный бордель на Пулковской улице. Для мигрантов и прочих невзыскательных мужчин. А среди них и геи встречаются. Там дёшево берут – по полторы тысячи в час. А в виду – обычный магазин. Припоминаешь такой?

Я оцепенела от подобной перспективы. Даже при своём опыте и любви к экстриму вряд ли могла бы выдержать там долго. А уж Диана с детишками… Господи, что делать? Скажу всё, что им нужно! Так ведь всё равно не отпустят. Или нужно время тянуть? Женька ведь сбежал. Неужели он ничего не предпримет? Конечно, сынок Андрея Озирского не от мира сего.

Кто знал, чем кончится этот вечер? А уж когда всё случилось, инструктировать его было некогда. Побежал, наверное, к соседям или в полицию. А там его объявили психом и послали подальше. В любом случае, сразу меры не приняли. Приказали ждать три дня – не найдёмся ли. Да ещё, возможно, стукнули «своякам». Одно радует – до сих пор не привезли Лёльку. Они бы похвастались обязательно. Значит, моя подружка не попалась. И это даёт надежду.

– Марьяна, ты баба или чурбан? – проникновенно продолжал Металлург.

Его свояк сопел рядом. Я чувствовала, что Улан хочет своими лапищами взять меня за ноги и разорвать на две части. Анатол тоже жаждал поскорее приняться за меня. Оба они ждали отмашки Зубарева. В мою задачу входило как можно дальше отодвинуть эту отмашку, не повредив дяде, Богдану и Петренко. А, самое главное, отцу и сыну Ерухимовичам.

– Что я могу вам сказать, если сама ничего не знаю? – Слёзы вполне натурально ползли по щекам, капали с ресниц на подбородок. – Это невозможно при моём прошлом. Танцы у пилона и так далее…Кто мне что доверит? Да у нас с дядей, кроме скандалов, и общения-то никакого не было. Он мне только нотации читал. Выродком меня считал, оторвой полной. И вдруг в какую-то спецгруппу возьмёт? Да он удавился бы скорее! Я не утверждаю, что такой группы нет. Говорю, что сама туда не входила. И ничего про неё не знаю…

– Пой, пташка, пой! – усмехнулся Зубарев. – У нас тоже спецслужбы имеются. И работают там кадровые чекисты. Информации, короче, достаточно. Теперь нужен подходящий спикер, понимаешь? Петушок такой, чтобы прокукарекать.

– Это в парламенте который? – удивилась я.

– Тьфу, темнота! – сплюнул на пол Зубарев и растёр всё подошвой. – Озвучить всё это требуется, на публику. Да так, чтобы сразу поверили. А кому поверят, как не племяннице? Сынок генерала вряд ли ещё час протянет. Другой агент синий сидит, как Аватар. Не задрали бы хвосты там, в саду, пошли на сотрудничество… Твой братан мог бы вскоре свадьбу сыграть, а теперь его псы сожрут. Даже сажени земли не получит. Не поверил бы, что сейчас такие вольтанутые бывают. Им счастье в руки прёт, а они рыла воротят. Сын Грачёва вообще жизни не знал. И не узнает уже. Университеты всякие, элитные тусовки, заграничные круизы. Заигрался в войнушку, так и не повзрослел. Но ты-то другой опыт имеешь. Через всякую грязь прошла. Должна ценить покой и уют. С пузом вон ходишь. Да, я и про это знаю. Говорю – службы работают. Давно тебя пасли, с начала весны. Именно тогда нам легавка на хвост села. Да ещё и ФСБ в придачу. Но вот проблема – работают они без санкции, тайно. А, значит, сами уязвимы, чего-то боятся. То ли доказательств веских нет, то ли силёнок маловато. Кусаются, как осенние мухи. Вроде, не смертельно, а прихлопнуть хочется. Вот ты и расскажешь, как твои дядя с братцем в ментовке частную лавочку открыли. И тебя туда на работу взяли, по блату. Я даже сейчас не интересуюсь, чем ты там занималась. Просто заявишь, что Грачёв давал вам задания самовольно. Казнил и миловал по своему усмотрению. Ну, а мы со своей стороны поможем. Огласка там, пресса, разоблачительный фильм. Очень интересно будет узнать нашим гражданам, что полицейский генерал принял на службу сбежавшего из Крыма бандеровца. С киевской безпекой, что ли, снюхался?

Меня резко повело на сторону. Они знают всё, всё, всё! Но заявить об этом публично пока не решились. Всё верно. В их устах разоблачения прозвучали бы как клевета. В моих – как истинная правда. И, самое ужасное, что правдой это и было. Только вот Дрон никогда не был бандеровцем. Но кому интересны такие тонкости?

– Говорю же – не в теме, честно! Что мне, землю жрать? На иконы креститься? Чего ради я себя грузить стану? Как я могу про собственного дядю такие вещи говорить на публику?

– Куда там эти вши лобковые провалились? Другая «шкурка» срочно нужна. Может, поумнее этой окажется?

– Были какие-нибудь новости? – Зубарев жестом подозвал Платона Куценко.

Тот, огромный, как медведь, стоял перед боссом на полусогнутых.

– Нет, ничего не слышно. «Трубки» не отвечают. Сами волнуемся.

– Какие-то там непонятки, – сообщил Металлург. – И ляд бы с ними. Других наймём.

– Они в курсах, где мы притырились, – напомнил Улан, почёсывая в бороде. – Как бы не заложили.

– Ничего, в ментовке они время потянут. А там договоримся, – успокоил Зубарев. – Вот что, Марьяна, я тебе скажу. Врать нехорошо – это первое. Генерал не только с тобой откровенничал, но и посылал на задания. К сестре Классена, к брату Водовозова, по другим адресам. На пепелище, под Зеликом, ты засветилась. С Печениным Леонидом была в ночь его гибели. В Москве постоянно мелькала. Париками, каблуками, шмотками можно лохов всяких морочить, но не нас! Поняла? Фигура, походка, форма носа и ушей у каждого человека свои. Под старую каргу ты не загримируешься. В одном отдаю должное – наши всё время опаздывали. Узнавали тебя задним числом. И долго не могли выбрать момент, чтобы пригласить в гости. Но, как говорится, сколь верёвочка ни вейся… Точку поставила история в хостеле, когда взяли Николая. Вон, Сашка всё подробно доложил – как ты там шваброй махала. И усыпали Финансиста клофелином. Для того чтобы живым его взять. Знали, что яд всегда под рукой…

«Я не знала! Я просто не хотела, чтобы «НН» ушёл из хостела! Казалось, что так проще. Он мог оказать сопротивление, взять кого-нибудь в заложники. Слишком важная и опасная птица. Но про яд, по-моему, не разведал даже Старик…»

Мне хотелось всё это крикнуть Зубареву, но я не могла. Михона и Влада уже не спасти. Себя, скорее всего, тоже. Сознаться ради Дианы с детьми? О, если бы наверняка знать, что это поможет! Дядя, наверное, понял бы. А вот Богдан осудил…

– Если нечто выглядит, как утка, плавает, как утка, крякает, как утка, то это с большой вероятностью утка и есть, – продолжал между тем Зубарев. – Подсадная утка – это ты. Всё, что вы творили по приказу и с ведома генерала Грачёва, майора Ружецкого и пенсионера Петренко, незаконно Более того, преступно. Ваша весёлая компания окажется на скамье подсудимых. Шум будет оглушительный. Ментовская хунта, не имея возможности действовать легально, практиковала тайные расправы. Создавала этакие «эскадроны смерти», частные компании. Стакнулись с гебистами-предателями, несмотря на давний базар. И ты, сучка, принимала в их работе самое деятельное участие…

– Я никого не убивала! – От перспективы суда над дядей, братом и Геннадием Ивановичем мне сделалось совсем тошно. А тут ещё Дрон! Конечно, из-за него разыграют украинскую карту. И это уже статья куда более тяжкая. За такие вещи и на пожизненное можно пойти. Самое меньше, двадцать пять лет дадут…

– А-а, признаешься всё-таки? – обрадовался Уланов.

– Ни в чём я не призналась. Говорю за себя – ни о каких убийствах не знаю.

– Не знаешь, так узнаешь. И сама пальцем покажешь на тех, кто этим занимается. В том числе и в системе ФСБ. – Уланов нервно дёргал себя за бороду.

– Вы что, я-то причём? Кто меня до этих дел допустит?

– Ерухимович с сыном, – твёрдо ответил Металлург. – Вот уж по кому не только стенка плачет, но и виселица.

Тут я возблагодарила судьбу за то, что у меня совершенно чёрные глаза. А то бы зрачки расширились и выдали меня с потрохами. В остальном удалось сохранить самообладание – ведь к полиграфу меня не подключали.

– «Нелёгкое дело – закон защищать!» – вспомнил модную песню Металлург и выпил ещё рюмку ореховой настойки. Глаза его постепенно наливались кровью. – Если вы с Ольгой Озирской думаете трахом отделаться, то ошибаетесь. Это, конечно, тоже будет. Но после вам в одно место тротил набьют и взорвут к чёртовой матери! Будут потроха висеть на потолке. В том числе и твоего нерождённого ублюдка…

Я прекрасно понимала, что Металлург не врёт. Перед глазами поплыли лица свояков, Анатола, врача Дато, Платона Проценко. Диану с детьми и ребят я уже не успела увидеть. Подумала, что лучше умереть сейчас, не дожидаясь того, другого.

– Мы никого никогда не убивали! Это ложь. Мальчики просто заступились за нас на даче. И любой на их месте, если он мужик, так повёл бы себя… – Я была готова зубами грызть стену от бешенства и бессилия.

– Джентльмены, нечего сказать! – рассмеялся Металлург. – А вам плохо, леди? Вы так побледнели. Может, желаете глотнуть бренди? Или понюхать соли? В вашем положении такое бывает…

Мой мальчик словно почувствовал, что речь идёт о нём, и затрепыхался под сердцем. Начались такие сильные перебои, что я едва удерживала сознание. И материнский инстинкт на минуту заглушил во мне все остальные чувства.

– Что я должна сделать? – В этот момент мне было на всё наплевать.

– Вот, так-то оно лучше! Не надо нами гребовать. – Зубарев энергично потёр ладони. – Верно, мамочка! Потомство превыше всего. Что сделать? Рассказать всю правду. А уж за последствия не беспокойся. Те, кто всегда готов поплакать за врагов России, должны понести наказание. Этого требует высшая справедливость. У твоего дядюшки столько противников, что его мигом на британский флаг порвут. Он вёл себя осторожно много лет, но сейчас прокололся. Я, признаться, сам патриотом его считал. Тем более что происходит он из казаков, причём не бедных. И в девяностых заслужил хорошую репутацию. А сейчас, гляжу, завилял чего-то. Внешне курс одобряет, либерастов кроет, а сам куда-то глазом косит. А потом и черкесская родня у него обнаружилась в Сирии. Видно, напели о геноциде, когда ездил к ним – ещё до запрета…

Вот интересно! А я ничего такого от дяди не слышала. То ли Металлург врёт, то ли дядя не до конца мне доверяет. Или просто счёл, что такую попрыгунью-стрекозу, как я, это не зацепит.

– И что генералу нужно, казалось бы? – продолжал рассуждать Металлург, жуя.

Между делом им подали кофе. Нас, конечно же, не покормили. Даже не предложили воды. Особенно страдали дети – в первую очередь, от аромата свежих тостов с маслом. Я понимала, что это – очередная пытка. Диана испачканным платочком подбирала слюни с подбородков Кирюши и Ёлочки. Что до меня, то не хотелось вообще ничего – даже жить.

– В Сочи дом, в Питере. В Москве на Рублёвке кантуется. Там дворец от тестя остался. Тёщу схоронит – и заживёт. Кругом в шоколаде. А при либерастах в панельной «хрущёвке» гнил. Полный вывих мозга. С дуба можно убиться. Чистоплюй выискался! Европейские ценности ему подавай! Человек с двойным дном, блин. Хрен разберёшь, на кого работает. Интересов России не понимает – точно. Денежные потоки отслеживает, когда не надо. Давно ясно, что происходит в Донбассе. «Мировое сообщество» клешни свои сомкнуло. «Нацики» Новороссию душат реально. Сколько можно ходить по собственным штанинам? Наш долг – своих спасать. А вы все, гниды, не русские, что ли? Ждёте, когда отбуцкают там патриотов? «Рабов в рай не берут», – говорят ваши любимые пиндосы. Но мы рабами не будем никогда. Своих не кинем, пусть нас хоть всех на холод поставят. «Душу воскресшую не убьёшь!» – это уже Горький писал. Да, были когда-то «братки» – Металлург, Улан и прочие. Но теперь их нет, усекаете? Всё в грязном белье копаетесь. Не верите, что у нас душа есть. Где бы, наоборот, всем миром на укров навалиться, русских собрать под крыло!.. Ну, с Петренко ясно. Махровый бандеровец, хоть и с востока. Родню из Крыма выкинули за вредительство, и он «обратку» присылает. Его племяшом в Ялте давно «бабушка» интересуется. Не всё с ним, понимаешь ли, чисто. А вам-то какое дело до этого? Тебе, маруха, с шестом плясать негде было? И они!.. – Он указал на Влада с Михоном. – Видишь ли, на природе собрались! Отдохнуть захотели! Вот и отдОхнут теперь. А ты, Марьяна, кончай эту гимнастику для хвоста. Тебе надо отсюда как-то ноги выдирать. Кузен твой теперь только на корм псам и годится. Оставит не вдову и не невесту. А ты хороша топить за своего дядьку! И ты кончай фасон держать. Лучше подумай, пока ещё время есть. Сделаешь то, что я скажу, за всех грехи отмолишь. Да, с генерала погоны сорвут и сожрать заставят, как пленных укров на Донбассе. Ишь, с Талибаном спелся, с татарвой поганой! Тянет этих чернозадых друг к дружке, как магнитом. В итоге обоим больно будет. Грачёву – сейчас, а с Талибаном потом разберёмся. Обещал сидеть, как мышь под веником, а слова не сдержал. Я аж угорел, когда узнал про их свидание. И ты там была, Марьяна. Тогда мы троих своих ребят потеряли. Бандюки Талибана их в море скинули. Эй, Платон, принеси ещё шоколада со сливками! Завтрак без кофе, как жизнь без смерти. Так вот, гОвна, Родину надо чтить, как мать. Не гадить ей, не перечить. Или валить на Запад, к едрене фене. Как, будешь показания давать?

Пары ореховой настойки мешались с кофейными, из-за чего свояки впадали в экстаз. Лицо Улана стало теперь свекольным. Металлург, напротив, был бледен. Он нервно играл маленьким острым ножичком.

– Молчи! – вдруг прохрипел Михон с матраса.

Оказывается, он всё слышал. Мы вздрогнули. Зубарев лишь скривился, а вот Уланов окончательно слетел с катушек. Он вскочил, отшвырнул Анатола, подбежал к Михону. И несколько раз врезал ему ногой прямо на ране. Изо рта братишки хлынула кровь. Другое пятно быстро расплывалось на матрасе. А дальше я не ничего не помню – потеряла сознание. Даже не услышала, закричал ли Михон перед смертью. Успела только представить себе, как дядя про это узнает…

Меня окатили водой, и я очнулась. Сколько прошло времени, понять не могла. Дато сидел рядом со мной на корточках, щупал пульс. И я заметила, с какой ненавистью смотрел теперь врач на свояков. Но ничего им не сказал, только скрипнул зубами. Потом подошёл к Михону, взял его за руку.

– Мёртв, – глухо сказал Дато.

– Пусть пол помоют, – совершенно спокойно произнёс Металлург.

Немедленно прибежал охранник со шлангом, принялся смывать кровь. Глаза Влада буквально вываливались из орбит. Анатол немного ослабил гарроту. Я боялась, что тело братишки сейчас унесут, бросят собакам. И пыталась разглядеть его – в последний раз. Скорее всего, Михон скончался именно от удара, от болевого шока, а не от кровопотери. Заметила, что на восковое лицо братишки уже легли тени. Вероятно, его можно было спасти. Хотя какое это имеет значение? Кто-то погибнет раньше, кто-то позже. По крайней мере, Михон уже отмучился. Очень может быть, что мы скоро встретимся.

– Ишь, разговорчивая говяда! – Улан, выплеснув эмоции, почувствовал себя лучше. Но всё-таки его шатало от повышенного давления. Падая обратно в кресло, бородач едва не опрокинул себе на брюки чашку кофе.

– Марьяна, часики тикают, – напомнил мне Металлург. – Будешь дурить, так сама подставишься и людей невинных погубишь. Я ведь сказал, что сделают с детками. Их кто угодно задорого на утеху купит. А мамочке мои пацаны новых сделают…

Услышав эти слова, Диана упала в обморок. Её голова громко стукнулась о плиты пола. Дети принялись тормошить мать. Подскочил и Дато с какой-то склянкой. Запахло нашатырём, спиртом. Врач сделал Диане укол в руку, оттянул кверху одно веко, потом другое. Жена Евгения явно не притворялась. Её белки дрожали, делая красивое лицо пугающим, чужим.

Металлург встал, подошёл к лежащей на полу балерине, потрогал ногой её плечо. Потом повернулся к Дато.

– Скоро она очухается? Так весь день косить будет, а нам надо лететь.

– Каждый организм индивидуален, – равнодушно ответил врач. – И на препараты реагирует по-разному.

– Облейте её водой! – приказал Металлург охранникам. – Это – универсальное средство. Всем подойдёт.

К удивлению, он оказался прав. После ведра ледяной воды Диана открыла глаза. Тут же села на полу, увидела, что дети рядом, и крепко прижала их к себе.

«Конец – когда нет выбора!» – крутилась в голове чья-то фраза. Выбора у меня действительно нет. Надо спасать детишек. А, значит, погубить дядю, Богдана, Петренко, Старика с Максимом. Боже, что делать? Такой выбор хуже, чем вообще ничего. Любой вариант смертелен. Я прокляну себя и за то, и за другое. А дети отвечают за грехи родителей. Значит, и сын, если родится, будет платить за это?..

Я старалась не встречаться взглядом с Дианой. Получается, что по моей милости издеваются над людьми, не имеющими к группе никакого отношения. Диане плевать, что грозит генералу Грачеву и прочим. Она думает о детях и о себе, об оставшемся на воле муже. Я не имею права требовать от неё такой страшной жертвы.

Видимо, проявился «стокгольмский синдром». Диана смотрела на меня с ненавистью. А на свояков, на Дато, даже на Анатола – с надеждой. Нас с Владом она теперь считала причиной всех несчастий. Своим упорством мы убивали Кирюшу и Ёлочку. Дети, угадав настроение матери, исподлобья сверлили меня воспалёнными, заплывшими глазами.

Я должна купить свободу – хотя бы для них. Лёлька не попалась, иначе уже была бы здесь. Брат перехватил её по дороге, предупредил. Ну, а моя подружка знает, что нужно делать. Дрон, Петренко, Богдан что-нибудь придумают. Конечно, они уже сообщили в Москву – дяде и Старику. Те смекнут, что речь пойдёт об их головах. И вывернутся мехом вовнутрь для того, чтобы нас выручить.

Генерал Грачёв всегда говорил, что для спасения людей хороши все средства. Но когда он узнает про Михона… Когда увидит всё это… Трудно себе представить, что он тогда сделает!

– Как, надумала? – повернулся ко мне Металлург. – Платон, тащи камеру. Сейчас будешь говорить. И после открывать рот станешь только по моей отмашке.

– Я не знаю, что сказать. Напишите, что вам нужно.

Мои мысли бегали по извилинам, как ртутные шарики по полу. В детстве я разбила градусник и запомнила это навсегда. Искусанные губы болели, перед глазами прыгали сполохи. Но всё же я заметила, что Диана смотрит на меня, не отрываясь.

– Не смей! – еле просипел Влад. Но я его всё-таки услышала. И замерла от ужаса, ожидая расправы – как с Михоном.

Но на сей раз пронесло. Послышался удар, потом – сдавленный стон и хрип. Анатол снова подтянул гарроту. Но всё-таки Влад был жив, хоть и изранен. Пока жив. Волосы на моей голове шевелились. Я должна была решать – одна, за всех. Только я. И больше никто. Хватит того, что неподвижный Михон лежит в углу, на матрасе. И Влад вот-вот перестанет хрипеть…

«Теперь детишки никогда не поедут в Париж. Не увидят Лувр и Монмартр. А ведь Диана при нас с Лёлькой искала по компу подходящие отели. Те, где предусмотрены развлечения для детей – со скидкой. Они с Евгением нас тоже звали, хотели даже билеты заказать. А я всё не решалась объявить, что в этом году, вероятно, не смогу составить им компанию…»

– Говори всё, что знаешь, гуммозная! Про всех, включая своего дядюшку-генерала. А, главное, про этого иуду Ерухимовича. И не тренди, что он – просто приятель дядиного тестя. Что приезжал к нему на Рублёвку вспомнить минувшие дни, выпить чашечку кофе. Он подложил тебя под Печенина – так и скажи. Он послал своего сына в Серпухов, а после взяли Николая Матвиенко. Как гадюка поганая, как жаба склизкая. Продавал свою страну каждый день! Из пятерых его детей четверо на Западе. И младший вот-вот свалит. Даже с женой развёлся…

Я молчала, молясь про себя о том, чтобы Металлург говорил подольше. И тогда у меня появятся лишние секунды, даже минуты. А в нашем деле, бывает, даже один миг имеет большое значение. Но лошить я не могу и не буду…

– У этого старого хрыча давно запасной аэродром готов. Их с сыном взять нужно, взять срочно. Необходимы веские показания против всей этой шоблы. И тогда возбудят дело об измене Родине! Не о каких-то там комбинациях и авантюрах, а прямо об измене. Ерухимович – второй Пеньковский. Жаль, что теперь его расстрелять нельзя. Так пускай подыхает с позором! И на всё семейство клеймо. Сынок его не убежит к сестре в Англию. И это – не только наше желание. Точно также думают многие. Они наготове. Нужно только признание. Пока эта парочка в России и на свободе, мы будем терпеть поражения на всех фронтах…

Я понимала, что Зубарев сейчас прикончит меня, если не подчинюсь. Это было написано на его перекошенном судорогой лице. В углах губ кипела пена.

– Ерухимович-старший – самый верный, ценный, преданный их агент! Он работает давно, очень давно. Оба раза побывал в Киеве, на майдане. И сейчас делает всё, чтобы перекрыть денежные поступления в Донбасс. Ну, говори! А то подохнешь!

– Говори! – вдруг услышала я тонкий, срывающийся, звенящий ненавистью крик Дианы. И он испугал меня куда сильнее, чем угрозы Металлурга.

Держась за стену, она поднималась во весь рост, даже на носки – высокая, тонкая, сумасшедшая. С неестественно длинной шеей, покатыми плечами и водопадом каштановых волос за спиной, она казалась одержимой Дьяволом.

– Своего «сына полка» не жалеешь, выдра, так не смей жертвовать моими детьми! Я прокляну тебя сейчас же, вместе со всеми родственниками! Говори! Или я скажу всё за тебя!

Потом она обернулась к своякам, встала на колени перед их креслами, молитвенно сложила руки.

– Мне очень плохо… Дети голодны, устали. Отпустите нас, пожалуйста. Мы ничего не знаем, иначе я всё сказала бы. Но если в чём-то можно посодействовать, я готова. Чем виноваты маленькие? Мой муж просто пригласил эту компанию на день рождения. Евгений не причастен к делам своей сестры.

– Дети всегда невинны, – согласился Зубарев. – Они страдают только по вине взрослых. А потом становятся ангелами.

Вернулся Платон, склонился к своякам. Он что-то сказал на ухо Уланову. У того на шее болталась серебряная пуля – для убийства нечисти. А себя Улан, похоже, считал святым.

– Что?! Сюда едут?.. Вот, сучье вымя! Похоже, канать надо. – Валерий передал свояку донесение начальника охраны. Лицо Металлурга залила мертвенная бледность, но самообладания он не утратил.

– Может, через плешь кидают? – усомнился Металлург.

– Нет, Горбуляк не кроит. Я с ним кушал.

– Главная задача пулемётчика – вовремя смыться, – усмехнулся Зубарев. А вот его людишки уже метались по бункеру, как посыпанные отравой тараканы. – Бабу с детьми – в вертолёт. Будешь орать, прикончим на месте, – предупредил он Диану. Она с готовностью кивнула.

Значит, будут прикрываться заложниками, как щитом. И ещё неизвестно, чем всё это кончится. Один из охранников схватил балерину и поволок её к двери. Дети с криком кинулись за матерью. Другой амбал сгрёб их в охапку, втиснул лицами в свою чёрную кожанку – чтобы замолчали. Влад дёргался в гарроте, обнажив кровавые десны. Михон, прекрасный и отрешённый, уже ни на что не реагировал. Дато перехватил мой взгляд и набросил на него клеёнку.

– А эту куда? – Уланов указал на меня. – Блядина, так и не сказала ничего.

– Сделаем, что обещали. На это времени хватит. И падонка этого кончайте сейчас же. – Металлург лишь скользнул взглядом по Владу. – Пошли, Валер. Я из «вертухи» позвоню. Здесь плохо цепляет. Нужно наших предупредить, чтобы затаились на время…

Как только меня расковали и поставили на ноги, я заорала страшным голосом – от боли и ярости. Бросилась с кулаками вслед удирающим своякам. Терять мне было уже нечего. Но умереть хотелось с музыкой, чтобы долго потом вспоминали. Сзади на меня налетели, ударили по голове. Кто-то уже тащил ящик с взрывчаткой. Она была похожа на хозяйственное мыло.

Платье громко затрещало, поехало по шву, тряпкой упало на пол. Бешеная боль хлынула из черепа по плечам, в грудь, в живот и ноги. Сознание потухало, но не так быстро, как мне хотелось бы. И я всё же услышала выстрелы – один, другой, третий. Может, мне просто показался короткий квадратный ствол «глокка», зажатого в волосатой руке врача. Я всё летела и летела вниз, но никак не могла упасть на пол.

А ведь мы собирались первого июля пойти на «Терминатора», на новую версию. Он шёл в «Синема-парке», на Гражданке, рядом с домом Дрона…

Казалось, что кто-то несёт меня на руках – бережно, ласково. А потом кладёт на надувной велюровый диван и закрывает до горла жёстким колючим одеялом.

28 июня (день). Сколько времени уже прошло? Казалось, что я нахожусь в разных местах одновременно. Я лежала на широком диване. Сначала была одна. Потом почувствовала рядом кого-то ещё. Очень испугалась и попыталась отодвинуться; не смогла даже шевельнуться. На голову словно обрушился очередной убийственный удар, и сознание потухло. Когда оно ненадолго возвращалось, я пыталась понять, где нахожусь, и что с ребёнком. Но пощупать живот не могла тоже. Рука бессильно падала, и голова кружилась – даже в темноте. Я покорно летела в бездну, а попадала в Москву.

Небо голубело над Васильевским спуском, над Кремлём, над Большим Москворецким мостом, над горой цветов у ограды. Под уклон бежали ручьи, искрилась река, и звенел в вышине жаворонок. Всё это было так странно, что я опять возвращалась на диван, в темноту. Жаворонок, в центре города, ранней весной? Этого не бывает.

Вроде бы, кто-то ходил рядом, но шорох шагов был невыносим. Я сейчас слышала, наверное, как кошка. Тот, кто лежал рядом со мной, не двигался, а только хрипел. Мужской голос с кавказским акцентом врывался в мой мозг, как атомный взрыв, разнося там всё.

Когда-то в гости к Вороновым, на Рублёвку, приезжал пожилой лётчик. В октябре 1957 году, в незапамятной давности, он участвовал в учениях на Новой Земле. Тогда отрабатывали применение ядерного оружия. Лётчику была поставлена задача пролететь через «султан», то есть верхнюю часть «гриба».

И вот он рассказывал нам, в ужасе притихшим за столом, что видел тогда. Серая земля внизу стала красной, а небо загорелось всеми цветами радуги. Перед самолётом появился страшный шар. В нём тоже были разные цвета – белый, красный, жёлтый. И боевой самолёт, как пушинку, буквально затянуло внутрь этого шара. Лётчик был уверен в том, что погибнет. Он выжил, но служить больше не смог. «Я решил поступить в МГИМО, чтобы не было войны никогда!» – наивно твердил он. Теперь внук этого пилота учился в Дипломатической академии МИД РФ.

Я уже давно не вспоминала тот вечер, но теперь пережила ужас вновь. И уже меня затягивало в огромный шар, внутри которого кипела и лопалась лава. И вдруг я сообразила, что это не бомба, а Солнце! И я лечу прямо к нему по Вселенной, пронизанной магнитными полями. Они изгибались в точности так, как на полотне Ван Гога «Звёздная ночь». Евгения, жена дядя, несколько раз восхищённо воскликнула: «Вот что значит настоящий гений! Ведь в его времена люди ничего этого не знали…»

Я понимала, что умираю. И изо всех сил цеплялась за диван – как за жизнь. Думала, что когда соскользну с него, оборвётся нить, соединяющая меня с миром людей. Знать бы, где я, что с ребёнком. Стоит ли барахтаться, или лучше сразу пойти ко дну? Понимала только одно – меня не взорвали, и свояков рядом нет. Я нахожусь в руках если не друга, то человека, который не хочет мне зла.

Через какое-то время я увидела себя на Приморском шоссе, у ворот интерната. Над проходной развевался триколор, вывешенный ко Дню России. Мы приехали к бабушке втроём – с Богданом и Кристиной. Я уже работала в хостеле на Невском и с трудом выкроила время.

Мы привезли бабе Гале чудо-подушку с вибрацией – из синтетической кожи, в чехле. Бабуля давно просила её, но мы забывали, перекладывая друг на друга. Кроме того, вручили ей массажёр «Дельфин» и две новые мочалки из полипропиленовой нити. Кристина достигла совершенства в производстве мочалок с узором. У нас всех было их по несколько штук. В «лихие девяностые» они с матерью Викторией Викторовной только тем и спасались.

Кристина вязала спицами и крючком ещё в первом классе. К двенадцати годам уже выполняла взрослую норму. Всей семьёй, включая бабушку, они торговали у станций метро на севере города. Кроме мочалок, вязали авоськи, кошельки. У «Просвета» Богдан и приметил Кристину, Ей было тринадцать, ему – четырнадцать. Конечно, бабули в палате тоже захотели такие мочалки, и Кристина обещала привезти.

Мы стояли на парковке, жадно вдыхая ароматы леса и моря. В воздухе нитями сверкал солнечный дождь. Я пыталась вспомнить, что говорила нам бабушка Галя. Наверное, опять плакала и жаловалась, просила. А я почему-то обратила внимание на то, как флаг крутился в гнезде – под ветром. А потом повисал, обиженно отвернувшись. И я тогда пожалела его, словно одушевлённое существо.

«Жить трудно… И всё же человек идёт в открытые объятия смерти неохотно… А ведь смерть добрая. Только жизнь причиняет страдания. Но мы любим жизнь и ненавидим смерть. Это очень странно».

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! – произнёс у меня над ухом незнакомый женский голос. – Не сомневайся – ты умрёшь стоя. Поднимись и иди вперёд…

Кто мне говорил эти слова? Сейчас или давно? И я пожалела смерть, покаялась перед ней. За что я её так боюсь, так ненавижу? Мне ведь будет хорошо. Не больно и не страшно. Вся грязь и гадость останется в жизни.

Мне вдруг стало трудно дышать. И я, повинуясь неодолимому инстинкту, плюнула на всю философию. Рванулась с дивана, уже не обращая внимания на обстоятельства. Да, лично я умру – без вопросов. Я сделаю всё, что нужно, для полной победы. Пусть режут на куски, пусть скормят собакам! Я готова к этому. Я ко всему готова. Если бы не ребёнок…

И ради него я добыла эти силы – из воздуха, из ручьёв, из песни жаворонка. Боль полыхнула тем самым ядерным взрывом. И я очнулась ещё раз – теперь уже взаправду. Чьё-то знакомое, крупное лицо висело в темноте – будто отдельно от самого человека. Губы его шевелились, но голос я различила не сразу.

– Марианна, тише, вам нельзя двигаться!

Человек почти кричал, но слышала я его плохо, будто издалека. Неужели останусь глухая? А-а, наплевать! Я вижу, я чувствую. Значит, порядок!

– Кто вы? – Собственный голос снова рассёк мне мозг. Перед глазами засверкал фейерверк. Матрас накренился на сторону, как во время морской качки.

– Не узнаёте? – испугался мужчина. – Я – Давид Асхабадзе, Дато. Был там, в бункере. Помните? Меня ещё называли Соко. Я врач.

– Ой, извините! Наверное, меня очень сильно стукнули. Конечно, узнаю… Тут действительно так темно, или я плохо вижу?

– Действительно, темно, – успокоил меня Дато. – Мы заперты в подсобке, изнутри. Не волнуйтесь, дверь здесь мощная. А ударили вас сзади кастетом. Могло быть и хуже, а так ничего. Конечно, надо срочно в больницу. Это скоро будет – ведь идёт штурм.

– Штурм?! – От радости я на секунду отключилась. Потом открыла глаза. – А где… ОНИ?

– Надо было помнить, что всё делается к лучшему. Только не обязательно для них. Не бойтесь. Считайте, что всё самое страшное позади. Надо только подождать немного и не мешать спецназу.

Всё это напоминало бред – теперь уже сладкий. Наверное, меня взорвали или затрахали по потери сознание. А теперь мне мерещится спасение. Да, врач сразу показался мне приличным человеком. И как только он к своякам притусовался?

– Вы настоящий? – Я протянула грязную, в крови и ссадинах, руку, с ободранным маникюром и следом от «браслета» на запястье. Дотронулась до руки Дато. Пальцы не прошли сквозь него, а упёрлись в запястье.

– Настоящий! – широко улыбнулся он. – Призраки ночи исчезли. Простите, что не вступился раньше. Но в таких делах фальстарт недопустим. Лучше прибрать их по запарке. Нужно только правильно выбрать момент.

– Я понимаю. – Блаженная слабость покачивала меня, тащила царство сна. И вдруг перед глазами словно сверкнула зарница. – Дато, что с моим ребёнком? Где он? Скажите правду…

– Там, где ему положено быть, – опять улыбнулся врач. – Вы молодчина. Я таких женщин ещё не встречал. Лежите теперь и не дёргайтесь. Всё в порядке.

Пренебрегая советами, я схватила руку врача и стала её исступлённо целовать. За сына я поцеловала бы Давиду и ноги, даже их следы. Он испугался, начал укладывать меня обратно.

– Вы что, навредить ему хотите?! Немедленно ложитесь! Ещё неизвестно, когда доведётся попасть в клинику. Постельный режим, полная неподвижность – настолько это возможно. Будете хулиганить – сделаю укол. А это ребёнку не очень полезно.

– Ложусь! – Я всё-таки решила выяснить, кто это развалился справа. И вскрикнула, узнав в забинтованном человеке Влада Брагина. Сквозь повязки обильно проступила кровь. Но Влад дышал – поверхностно и часто. Губы его запеклись. На лбу то и дело проступал пот. Живой… Он живой.

Дато молча набрал в шприц лекарство, откинул одеяло. Наверное, даже ему было страшно видеть то, что называлось рукой Брагина. Но врач всё-таки нашёл подходящее место, воткнул иглу. Я ойкнула.

– Камфару колю, чтобы сердце поддержать. Жаль, последнюю ампулу истратил. И перевязочного материала мало с собой взял…

– Это понятно, – прошептала я. – Нас ведь не собирались лечить.

Наконец-то я поняла, что лежим мы в довольно тесной каморке, на надувной двухместной кровати. Наверное, раньше здесь ночевала какая-то обслуга или охрана. Диван накачивался специальным насосом и превращался, по желанию, или в такую вот тахту, или в детское спальное место. Можно было также сотворить что-то типа «уголка» или кресла. Именно диван я и держала в своей «студии» – для гостей.

Я опять вспомнила о безответной любви Влада, о печали его матери. Подумала, что мой друг сейчас был бы доволен. Если бы понимал, что мы с ним лежим практически в одной постели.

– Кровь бы сейчас перелить ему, – вздохнул Дато. – Или хотя бы физиологический раствор. Жаль будет его потерять. Только на крепкий организм надеюсь. Да, Марианна, это ваш муж?

Я разинула рот и даже забыла, что хотела попросить воды.

– Нет, что вы! Влад – мой лучший друг.

– А я решил, что ребёнок его! – Дато удивлённо переводил глаза с меня на Брагина и обратно. – Друг – это…

– Это именно друг, а не любовник. – Я называла вещи своими именами. – У нас никогда ничего не было.

– Ох, а я прямо прослезился! – Асхабадзе и сейчас вытер согнутым пальцем угол глаза. Юноша в таком состоянии, а беспокоится только о вас. И всё поминал ребёнка. «Спасите его, спасите…» Я подумал – вот золотой отец!..

– Владушка говорил с вами? – Я терялась в догадках. Может, он бредил? Не похоже, что намеренно соврал.

– Да, когда я из ошейника его доставал. Простите, вам что-то нужно? – Дато поймал мой ищущий взгляд.

– Попить не дадите? – Я очень стеснялась, сама не зная чего. То ли лежащего рядом Влада, который ничего не слышал, то ли Асхабадзе.

– Вот, немного воды осталось. – Врач поднёс к моим губам чашку. – Я же не рассчитывал тут долго с вами сидеть. Но бой есть бой. Это ведь не квартира, которую легко взять. Огромные площади – и на земле, и под землей. Разветвлённая система ходов. Можно выскочить и в поле, и в лес. Скорее всего, люди Металлурга и Улана попытаются вырваться из окружения. Я, конечно, послал на подмогу спецназу верных ребят. Ведь люди у нас были всякие. В том числе и прокоцанные. Многим уже нечего терять. Они пойдут до конца. Например, Анатол и Платон. Одно меня утешает – приказ взорвать бункер охранники не исполнили. Тоже кинулись наутёк. Этого я больше всего боялся. Может, они малость свихнулись от внезапности штурма. Не ожидали, что те пятеро так быстро расколются. Видно, крепко их в оборот взяли. Сын и племянница генерала в заложниках, да ещё семья известного танцовщика…

– Я тоже очень удивилась, хоть и знаю возможности нашего начальства. Сегодня они прямо-таки сами себя превзошли. Неужели над костром ваших повесили? Шутка.

– Вы ещё шутите, Марианна! Повторяю – таких женщин я не встречал – ни в Грузии, ни где-то ещё. При всём своём боевом опыте не могу предположить, когда операция завершится. Буду держать вас с Владом, сколько смогу. К сожалению, сыну генерала Грачёва уже не помочь.

– Вот сейчас я испорчу ваше мнение о себе, потому что разревусь. Если выживу, изведусь от стыда. А сейчас мне просто страшно вспоминать о Михоне. Ведь ещё немного – и его бы спасли. Чуть-чуть протянула бы время, и…

– Вы же не знали об этом, – возразил Дато. – Спецназ свалился, как снег на голову в горах. Слышите? Они приближаются…

Сквозь металлическую массивную дверь слышались выстрелы, грохот падающей мебели, вопли, матерная ругань. Но я внимала всему этому жадно, с наслаждением. И понимала, что чувствовали бойцы в окружении, когда приближались наши войска.

– Нас точно здесь не взорвут? И не подожгут? – Мне не верилось, что вся жуть уже позади.

Фонарик в руке Дато дрогнул.

– Не думаю. Они уже далеко. Им не повезло сегодня, прокололись. Вероятно, вспомнили в последний момент, что это чужое помещение. Хозяевам не понравится, если спалят их имущество. Тут ведь сыроварня и колбасный цех. Вместе с финнами строили. А за стеной – подземный гараж, автомобили. Вот газ пустить могли бы запросто. Но почему-то не завезли баллоны. Говорю же – слишком стремительно развиваются события. Но когда я в них стрелял, был готов и сам погибнуть.

– Вы лично стреляли в них? – Я вспомнила вздрагивающее дуло «глокка» и поняла, что это мне не померещилось. – Как же вы решились?

– Да так. Пистолет уже давно держал наготове, под одеждой. Считал, что когда-нибудь моё невезение закончится. Я же не бессмертен. – И Дато вытер ладонью пот с лица, поросшего густой чёрной щетиной. – Кроме того, я не выношу, когда сильные получают удовольствие от унижения слабых. Это – опасные маньяки. То же самое можно сказать и о государствах…

– Дато, умоляю, расскажите, как всё случилось! Значит, вы давно хотели покончить со свояками? Они убиты? Оба? Точно? Или только ранены?

– Ядовитую змею нельзя оставлять раненой. Её обязательно нужно добить. К сожалению, я не успел покончить с Анатолом и Куценко. Надеюсь, что их всё-таки поймают. Очень этого хочу. И, знаете, когда я окончательно решил вас спасать – даже ценой собственной жизни?

– Когда? – Я хотела пожать руку Влада под одеялом, но боялась причинить ему боль.

– Когда Металлург сказал, что вы лично задержали Джиоева. – Дато салфеткой промокнул лицо Влада. – Смотрите – кровавый пот. – Он показал розовые пятна на марле. – Этот парень обожает вас, Марианна. И я его понимаю. Но за мои предположения он не в ответе. Я только прошу вас не игнорировать эту любовь.

– Владушку спасут и обязательно вылечат! Его родители в Белоруссии живут. Отец имеет ЧОП под началом. Они найдут деньги…

– Главное для него – вы, Марианна, – настойчиво твердил врач. – Когда окрепнете, будьте рядом. Насколько это возможно…

– Обещаю вам твёрдо. – Мне хотелось сказать Асхабадзе что-то приятное.

И в то же время я не понимала, как мы с Брагиным после всего этого посмотрим друг другу в глаза. Влад ведь только что узнал про моего будущего ребёнка, там беспокоился о нём…

– А что вы говорили о Джиоеве? Знали его раньше?

– Я других знал! – Дато говорил негромко. Но в голосе его, как натянутая струна, звенела ненависть. – Тех, кто уничтожал грузинские сёла в Южной Осетии, в 2008 году. Кстати, Тэрджи – «Эверест» – тогда был среди них. Он и не скрывал. Прямо при мне хвалился. А я ведь родом оттуда. И мы с осетинами всегда жили в мире. До тех пор, пока не начали делить страну. Сестра у меня погибла, Хатуна. Мы с ней на два голоса «Светлячка» пели. Это грузинская известная песня. Хатуна тоже ждала ребёнка…

– Простите, я не знала. Это всё происходило так далеко от меня! В те годы я не занималась политикой. Но теперь прекрасно понимаю ваши мотивы.

– Спасибо, что понимаете. Минутку, я сейчас спрошу своих ребят, как дела на фронтах.

Дато вытащил из кармана рацию и эмоционально заговорил по-грузински. В ответ раздалась не менее темпераментная тирада. И я пожалела, что не стала заниматься с дядей Севой, который прилично знал этот язык. Вот сейчас и пригодилось бы!

– Ну, что, продвигаются? – с надеждой спросила, когда Дато выключил связь.

– Да. Но не так быстро, как хотелось бы. Наши им с тыла помогают.

– Ваши – это кто?

– Земляки мои и турки-месхетинцы. Есть в охране несколько таких бойцов. В общем и целом их десять человек. Мало, конечно. Тех гораздо больше. Я уже говорил, что здесь много запасных выходов. И сорняком всё заросло. Можно спокойно в лес уйти, отлежаться. И скрыться потом. Я сказал своим, чтобы предупредили спецназ об этом. Не знаю, как получится. Главное, чтобы вертолёт не взлетел…

– Значит, здесь действительно был вертолёт? Да, Зубарев говорил о нём. Они хотели увезти Диану с детьми?

– Есть вертолёт – «Robinson-R44». Им управляет финн, у которого есть лицензия. Он может летать даже в зоне С. Но мои ребята говорят, что вертолёт, вроде, на земле. А теперь уж не взлетит, наверное.

За дверью очень сильно грохнуло, и она задрожала. С потолка на моё одеяло посыпалась штукатурка. Дато поднялся, припал ухом к железу. И тотчас же бухнуло во второй раз. Вибрировало всё – стены, пол, потолок. И я испугалась, что нас, чего доброго, придётся долго откапывать.

– Вам это непривычно, – понимающе сказал Асхабадзе. – А я сначала военврачом был. Потом сопровождал альпинистов на первопрохождении маршрутов. После этого ничего уже не боишься. Попадались технически сложные тропы. Я работал и в Перу, и в Гималаях. Альпинисты подобрались сильные, техничные. Экстра-класс, короче. А потом, как раз в Южной Америке, нам наркотики подсунули. Металлург покойный с ними какие-то дела имел. Может, он и решил нас на крючок взять, чтобы потом приручить. Я точно не знаю. Но не исключаю уже ничего. Несколько лет был в рабстве у них с Уланом. И вот сегодня вырвался на волю…

За дверью опять рассыпалась дробь хлопушек – как новогодней ночью во дворе. Только там петарды взрывались куда громче. Дато постоянно оглядывался на дверь, словно торопил наступающих бойцов. Я отдала должное некоторым людям «свояков». Они держались долго, очень долго. И мысленно хвалила нас, схлестнувшихся с такими зубрами. Влад, видимо, тоже кое-что слышал, потому что всё время стонал в беспамятстве. Он даже порывался приподняться, но не мог произнести ни слова. Я осторожно положила руку ему на лоб.

– В рабстве было ужасно, – продолжал Дато, хоть я ни о чём его не спрашивала. – Хуже всего на свете. А я ведь не слабонервный. В горы ходить – не лобио кушать. Надо быть не только выносливым и смелым, но и мудрым, и осторожным. Уметь отвернуть в нужный момент. На риск идти всегда осознанно. Один мой приятель умер уже после спуска с вершины, хоть и не был ранен. У другого начался психоз. Он видел человека, которого не было, и даже делился с ним едой. Лично я по скалам над пропастью не карабкался. Полз улиткой по склону, по флажкам-вешкам. Это называется «высотный альпинизм». Один раз, на Эльбрусе, мы нашли оттаявшие тела красноармейцев, которые воевали с альпийскими стрелками из «Эдельвейса». Перевал называется «Эхо войны».

– Ужас какой! – пробормотала я, хоть на самом деле боялась не покойников, а живых. Тех, что ещё отстреливались за дверью. Такое рубилово, крутяк получились потому, что многие люди свояков ещё не знали об их гибели и боялись гнева боссов.

– До сих пор вспоминаю, как ночевали мы в «Приюте Марии». Это лагерь, находящийся ближе всего к вершине Эльбруса. Он же – самая высокая в мире гостиница. Перед этим как раз попали под снег, под град и ветер. Мне захотелось в тёплую страну. Вскоре подвернулся случай попасть в Перу. С тех пор я уже нигде не бывал. И не буду, наверное…

Дато рассказывал тихо, пытаясь отвлечь и меня, и себя. Выстрелов уже не было слышно. Подземные залы и коридоры, скорее всего, взяли, но нас пока не искали. Наверное, на территории ещё продолжалась зачистка. Да и не хотелось мне расставаться с моим спасителем. Кабы не Влад, задержалась бы и на ночь.

– Марианна, вы когда-нибудь попадали в отбойное течение?

Дато протянул мне ещё одну чашку воды. Она оказалась слишком солёной. Потом я поняла, что это минералка без газа. Но ничего другого всё равно не было. Владу тоже смочили губы.

– Нет, не знаю. А что это?

– Оно ещё называется «разрывное». Обозначается тремя красными флажками на берегу. Я об этом ничего не знал и полез в воду – на Кипре. А ведь это категорически запрещено! Я ещё удивился, что никто больше не купается на райском, чудном пляже. С россиянами часто это бывает. А мы для иностранцев все русские. Отбойное течение – это сильный и узкий поток воды. Он образуется в мелководных морях, где есть песчаные пляжи, сильные волны, приливы-отливы. Берега, как правило, с косами, мелями и островами. Масса приливной воды начинает двигаться в сторону моря с большой скоростью – примерно десять метров в секунду. Ширина и длина потока бывает разная, в огромном диапазоне. Тут уж как повезёт. На поверхности волн почти нет, а внизу скрывается сильное подводное течение. Я зашёл в воду по пояс и едва не погиб…

– Как же вы спаслись?

Я вспомнила, что видела такие флаги на Азовском море. Но не поняла тогда, что именно они означают. Ладно, купаться тогда не полезла, а то могла бы сдуру. Имела такую гадкую привычку – развлекаться ночью на пляже, с компанией.

Тогда мы с Лёлькой ловили педофила-вожатого. А теперь где она, Лёлька? Знает ли, что мы спаслись? Хотя насчёт Дианы с детьми ничего не известно. И Михон… Он лежит там, в бункере, в углу, и не чувствует холода. А ведь вокруг только бетон и кафель. Мой кузен не вынырнул из разрывного течения. И мне теперь всю жизнь будет стыдно перед ним за то, что осталась в живых.

– Я навсегда запомнил, как себя вести, – вполголоса рассказывал Дато. Ни в коем случае нельзя сопротивляться, плыть против этого течения. Лучше всего поддаться ему, приняв позу поплавка. Чем дальше в море, тем оно слабее. Потом можно двигаться параллельно берегу. Метров сто проплывёшь, и можно вылезать. Так и я жил в рабстве. Не перечил, плыл и ждал. А сегодня понял, что пришло время действовать. Ваш двоюродный брат вёл себя очень мужественно, даже вызывающе. Он приказал вам молчать, чем спровоцировал аффект у Улана. Вы бы и так молчали, а Михаил мог остаться в живых. Понятно, что женщине сдержаться легче, чем молодому мужчине. Но вы ведь тоже кинулись на свояков, верно? Хорошо, что не сделали этого раньше. Например, при захвате. А тут я уже был готов. Такой вот модус операндис в экстремальной ситуации. В чём бы ни заключался экстрим…

– Михон увлекался восточными учениями. Часто бывал в Индии. Там это называется виргати – геройский уход. Только ведь жизнь и так слишком коротка. Я сдалась бы, наверное. Честно говоря, и сейчас не знаю, кто из нас победил, а кто проиграл. Мой бывший муж-араб немного научил меня своему языку. И, знаете, там смерть звучит как «хаттаф». А победа – «фаттах».

– Интересно. Не сразу и различишь. Я не знал.

– Вот и я о чём! Мы не смогли бы взять их сами – никогда. Без вашей помощи были обречены. Но нельзя каждый раз надеяться на чудо. Мы вчера попались, как в мышеловку. И не всем удалось спастись.

– Если чудо произошло, значит, оно угодно Богу. Сейчас узнаем новости. – И Дато опять взялся за рацию.

Но тут заколотили уже в нашу дверь. Влад пошевелился и застонал. У меня внутри всё заледенело.

– Есть здесь кто-нибудь?! – крикнул незнакомый мужской голос. – Назовитесь, откройте замок и не двигайтесь с места!

Что ответил Дато, я не расслышала. Прямо над нами громыхнуло ещё раз, и от пыли запершило в горле. Послышался топот нескольких пар ног, и запахло горелым.

– Взрывотехник у них классный! – Дато, по-видимому, знал толк в этих делах и мог оценить. – Они здесь, ребята сообщили, несколько бронированных дверей так вскрыли. Ювелиры, иначе не скажешь. Ну, без пыли не обойтись, стекол тут нет, а штукатурка целая. Похоже, лепят небольшие заряды из пластита по периметру двери. «Точечно» сносят замки или петли, так не бойтесь. Направленный взрыв нам не повредит…

Может, Дато это и восхищало, но моя бедная голова мало что могла выдержать. Бок сверлило, будто перфоратором, и на глазах отекали пальцы рук. А уж запах взрывчатки и вовсе не был аппетитным. И я очень боялась испортить велюр надувного дивана.

«И где конец маразма? Я сейчас задохнусь. Чихать очень больно. Так, что темнеет в глазах…»

Клацнул замок, и в подсобку ворвались двое высоченных мужиков в масках. Вернее, они хотели ворваться, но остановились на пороге, потому что всё помещение занимала надувная кровать.

Издалека слышались крики других бойцов. Похоже, они разбирали свои трофеи.

– «Браунинг Икс-Пауэр», Бельгия, на 14 патронов…

– «Гренделл», полуавтомат, Бельгия, калибр 38…

– «Вальтер П99», «Star SA»…

– «Глокк», патроны к нему – тридцать штук, 9х19, «люггер»…

– «ТТ» – две штуки…

– Двустволка ТОЗ-34…

– Сюда иди, хорош балду пинать! – позвал кто-то из коридора. – Гляди, что я нашёл. Ноутбук из чистого золота. И переводчик «Мульти-люкс» – весь в «кристаллах Сваровски».

– Эти чмошники говорят, что остальные в «Ангелине» сегодня гуляют, на Парадной. Смоются ещё, пока мы тут загораем. Ты Халецкому доложи. Пусть туда другую группу отправят…

– Вы Марианна Ружецкая? – уже мягче спросил громадный спецназовец. В руках он держал короткоствольный пистолет-пулемёт «Вереск». Похоже, ему было очень жарко – бой дался нелегко. Где-то вдалеке ещё стреляли.

– Да, это я. И со мной Влад Брагин. Он тяжело ранен, и его пытали. А это – доктор. Он нас обоих спас. Пожалуйста, «скорую помощь» пригласите. Владу кровь нужно срочно перелить.

– Не беспокойтесь, вас заберут сейчас, – пообещал этот чудесный громила в чёрном.

Остальные бойцы, пробегая, заглядывали к нам. И, убедившись, что здесь всё чисто, устремлялись дальше, по коридору.

– Петляков, «двухсотых» грузи! – крикнул командир кому-то в дверь.

Моё сердце сжалось. «Двухсотым», «холодным», мёртвым теперь был и Михон. А ведь я уже получила красивейшее приглашение на их с Эвелиной свадьбу. Потом вспомнила перепалку братишки с Женей Озирским, подаренного филина – и задохнулась от горя. Чтобы немного полегчало, подумала, что среди «двухсотых» есть свояки. Они только что воссоединились с любимыми жёнами…

Спецназовец вытащил что-то из своей «разгрузки», протянул мне. Это оказалась моя «труба», забытая в сумке. Кажется, я уронила её под стол во время захвата на дачном участке.

– Брат вам просил передать, Богдан Михалыч, – пояснил великан. – Отсюда не звоните. Когда отъедете на «скорой», успокойте его. Скажите, что с вами всё в порядке.

– Командир, мои люди, наверное, уже у вас. – Дато говорил спокойно, но голос его странно звенел. – Они очень много сделали для того, чтобы штурм оказался успешным.

– Как их звать? – Громила почесал лоб под маской.

– Отар Картвешвили и Зульфикар Бабаев. С ними ещё человек восемь должно быть…

– Они с оружием? – перебил спецназовец.

– Да. У них «глокки», «ярыгины», самозаряды.

– Фью! – присвистнул командир. – Думали, что весь арсенал взяли в гараже. А тут ещё целый схрон? Хорошо вас снарядили для боя. Ну, ничего, разберёмся. А задержанные-то лапшу нам на уши вешали. Говорили, что тут «ижики» одни.

– Свояки всегда прибеднялись, и людям своим приказывали. У них лома не было – всё самое лучшее, прямо с полицейских складов.

– Вижу. – Командир немного подумал. – Вы и есть Давид Асхабадзе? Пойдёмте-ка с нами. Надо кое-что уточнить. Это касается потайных выходов в лес. А с больными наш врач побудет.

– Да, конечно. – Дато поднялся с надувной тахты. – Один вопрос… Солнце взошло уже?

– Давно взошло. – Великан посмотрел на Дато, как на ненормального.

– Жаль. Борщевик будет сильно жечь, – пояснил Асхабадзе. – Норы специально так расположены, чтобы труднее было обнаружить.

– Ничего, потерпим, – ухмыльнулся командир.

– Пожалуйста, скажите, женщину с детьми освободили? – Я сжала кулаки, чтобы окончательно не сорваться. – Её зовут Диана Разживина. Жена Евгения Озирского. Её куда-то хотела отправить на вертолёте, с близняшками…

– Всё в порядке. Их уже в город увезли. Вертолёт не взлетел, и слава Богу. Грохнулись бы все, и – всмятку. Конечно, это не для них готовилось, а для «свояков». Масляный фильтр совсем забился. Значит, механик был в сговоре. Я с чувством перекрестилась, Дато – тоже. Лицо его просветлело, черты разгладились. Скорее всего, врач сам возглавлял этот заговор и очень переживал из-за вертолёта.

– Евгению сообщили уже? А то он с ума сойдёт…

Я увидела в проёме дверей ещё одного бойца в маске. В верхних прорезях «чулка» сверкали белки глаз, а в нижней, большой – крепкие желтоватые зубы. В руках боец держал снайперскую винтовку «Взломщик».

– Сообщили. Он ждёт семью. – Командир повернулся к снайперу. – Чего тебе?

– С собаками что делать? Их тут семнадцать голов, и все бойцовые. Страшилища несусветные.

– Их нужно обязательно пристрелить! – вмешался Асхабадзе. – Всех до единой! Время от времени их кормили человеческим мясом. И потому животные стали смертельно опасными даже для своих хозяев. Вряд ли их кто-то возьмёт себе.

– Это точно, – согласился снайпер. – Один из задержанных хотел в вольере схорониться. Лысый такой, здоровый. При себе имел нож-кукри. Наверное, кормил их, раз не побоялся. Так они в глотку вцепились. И нож не помог ни фига. Всего изодрали, насилу отбить удалось. Так что его, ушлёпка, ещё и спасать придётся…