22 июня (день).

– Ну что, Микола, удивлён? – насмешливо спросил генерал Грачёв, устраиваясь за столом. – Не всё коту творог, пора и жопой об порог? Теперь убедился, что неправильно сделанный анализ ведёт к повторению ошибок? Небось, думал, что мы не можем?..

– Я о вас вообще не думал, – с невыразимым презрением ответил Матвиенко. Было заметно, что он давно отвык от такого с собой обращения.

– Обо мне – возможно, – легко согласился Грачёв. – А вот про Оксану точно вспоминал. Скажи спасибо, что её нет здесь…

– Это ещё вопрос, кто должен «спасибо» говорить, – в том же гадливом тоне ответил «НН». – Её родственников в Донбассе наши ребята давно хотели прижать. Я не разрешил, дурак! И вообще, благородство меня сгубило. Племянник-то её теперь в графском замке живёт. Ему двадцать скоро. Я всё знаю.

– И радуйся, что хоть этот грех на душу не взял! – назидательно сказал Грачёв.

– Что-то не очень мне радостно, – признался Финансист. – Но должен признать, что проиграл профессионалам. Память у вас блестящая, и креатив на уровне. Как вы меня вырубили классно! – «НН» похлопал в ладоши. – Чистая работа. Це перемога чи зрада? Никак не могу разобраться.

– А ты как думал? Не зря свой хлеб едим. Взяли бы и раньше, да ты свалил вовремя. А теперь решил «ридну неньку» продать подороже?

– Это ваша Оксана пиндосам продаётся, а я за Родину воюю. Да, не всем в окопах сидеть. Надо и «бабло» где-то брать. Любая война дорого стоит, пусть даже и гибридная.

– Ну, для тебя-то она – мать родна. – Грачёв внимательно оглядел задержанного. – Заматерел ты немного. Хотя для сороковника жидковат, конечно. Зато вертеться ловко умеешь. Как писал Джек Лондон: «Бывают люди настолько гибкие, что могут приспособиться к любым формам человеческого существования». Похоже, ты из таких. Может, подумаешь над моим предложением?

– Сначала я должен его услышать, – немного мягче сказал Матвиенко.

– Если пойдёшь на сделку со следствием, можем освободить тебя от наказания по делу девяносто шестого года. В 2011-м по нему истёк срок давности. В то же самое время мы имеем право не применять к тебе закон об истечении. То есть можно поступить и так, и этак. Всё зависит только от тебя.

– Вы меня совсем за идиота держите? – рассмеялся «НН». – Лучше я пойду по «мокрухе» двадцатилетнего розлива, где всего один труп, чем сейчас повешу на себя целое кладбище.

– Дело твоё, – сдержанно ответил генерал. – Насильно спасать тебя никто не станет.

– Не всё так однозначно, – немедленно парировал Финансист. – Никогда не говори «никогда». Что же касается младенца… Вон, даже на благополучном Западе отцы и дяди запихивают детишек в бэби-боксы – по самым разным причинам. Одному хлопчику уже полтора года было. Какой-то родственник хотел завладеть наследством. Так что совесть меня не мучила.

– А что любимую девушку убил?..

– Девушку! – фыркнул «НН». – Она родила в пятнадцать лет. И тогда жила сразу с тремя.

– Всё равно – человека.

– Аффект от ревности многое извиняет, – дёрнул щекой Матвиенко. – Вам ли меня не понять, Всеволод Михалыч? – И заговорщически подмигнул.

– Почему именно мне? – Голос генерала странно дрогнул. Я вообще удивлялась тому, что дядя ведёт себя так смирно с этим подонком. Другого он давно вмазал бы в стену.

– Как мужчине, конечно, – пояснил Финансист. – И вообще, всё в этом мире относительно. К примеру, запросто можно стрельнуть сигарету на улице. Но если кто-то ест шоколад, и ты попросишь кусочек, на тебя посмотрят, как на больного. Так и здесь. Просто сложилось определённое общественное мнение. Оно, конечно, важно, но моё мне нравится больше. К слову, народец – паршивая штука. Люди как дети – опасны сами для себя. Они издавна нуждались в мудрых пастырях. А овцы не могут воспитывать пастуха, правильно?

– А ты, я вижу, философ, Микола. – В голосе генерала я опять уловила растерянность. – Расскажи хоть, как пришёл к этому. Чем занимался после убийства и побега?

– Поскольку тут срок давности тем более миновал, можно припомнить, – протянул «НН». – Сначала торговал биодобавками. Вернее, распространял их на улице, ходил по домам. Потом мой босс сбежал в Германию, и я с ним.

– А там чем промышляли? – Грачёв едва не зевал. – Автомобилями, конечно?

– Так точно! – весело согласился задержанный. – Договаривались с владельцем о покупке у него авто по цене ниже рыночной. Потом перегоняли покупку в Россию. Этим лично я занимался. Мне другой паспорт сделали сразу же. Дальше – растаможка, постановка на учёт. И – продажа ничего не подозревающему гражданину. После этого немца ставят в известность, что машина прошла «очистку». И он может подавать заявление о краже, чтобы получить страховую компенсацию. А потом «тачка» всплывает в полицейской базе данных как разыскиваемое транспортное средство. Думаете, мне было стыдно? Ошибаетесь. В те годы у честных людей таких денег не было. А жуликам поделом…

– Так тебя, оказывается, ещё и наградить нужно? – удивился генерал.

– От вас дождёшься… Я имею в виду государство. Я верил, что мне станет лучше, потому что хуже уже некуда. И добился в жизни кое-чего. Мать моя не в халупе без удобств теперь живёт, а в трёхэтажном коттедже. Женился я, детей уже трое. Маленькие, правда, но вырастут. Знаете, какую песню поют у нас в Донбассе? Называется «Шахтёрская лирическая».

– Ну, спой, что ли, – попросил генерал. – Интересно.

– «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был?» – довольно-таки приличным тенором затянул Микола.

Многие наши попсовые «звёзды» не годились ему в подмётки. Да и Лемешев с Козловским остались далеко позади. – «Только тот ценит солнце и высокое небо, кто поднялся с зарёй на-гора!» Так вот и я – ценю свою нынешнюю жизнь. Первая «Ауди»-сигара у меня именно тогда появилась. Рухлядь, а сколько радости! Мой отец был гросс, и дед, и прадед. Кто погиб в забое, кто умер от силикоза. А что они имели? Рукомойник в огороде, сортир на задах? Только кучу почётных грамот и профессиональную гордость? А ведь гросс, Всеволод Михалыч, это элита. Горный разведчик. Он проектирует ходы в шахте, первым спускается в забой. А Родина наплевала на моих предков. И я решил иначе жить. Видно, Господь сжалился, вразумил. Я дал обет людям помогать, если разбогатею. Ведь не садист, не урод какой-нибудь, чтобы бессмысленно убивать. Но если кто нарвётся…

«НН» замолчал, перевёл дух, выпил полстакана воды. Грачёв молчал, задумчиво глядя в окно.

– Так вот, теперь я стою на горе и смотрю вниз. Все в моей семье спускались, а я поднялся к совершенно иной жизни. И никогда не сдам тех, кто мне её обеспечил. А потом ещё и землякам моим помог в лихую годину. Да, война кормит того, кто в ней прописался. Но это ещё не значит, что меня можно на понт взять. Как известно, самые преданные друзья – те, кто от вас зависит. А я завишу от многих сильных мира сего…

– И от Металлурга с Уланом в том числе? – подсказал генерал. – И потому отзыньте, ухожу в несознанку?

– Примерно так. Но я хотел выразиться мягче.

– Это не имеет значения. Много имён-то сменил?

– У меня было сорок фамилий, я сменил пятьдесят паспортов, – опять привёл чью-то цитату «НН». – Но от родительского имени так и не смог отказаться. Решил, что всё уже в прошлом. Я ведь тоже участвовал в боях, мог там погибнуть. А раз выжил, счёл, что вину искупил, огнём очистился. К героизму нельзя призывать. Его можно только проявлять, и этим увлекать за собой. Вокруг меня совершилось столько подвигов, что трудно было оставаться прежним. И не перед Олимпиадой мне стыдно, а перед теми, кто в Новороссии погиб. А Липка была бы сейчас там же, где сестричка Оксана. Госпожа Бабенко посещает дорогой магазин на Пятой авеню в Нью-Йорке. «Масис» он называется. Про киевские кабаки я не говорю – всё время там торчит. Ни в чём себе не отказывает. И не ей нас судить. Раньше она торговала телом. Сейчас торгует совестью и Родиной.

– Ну, ты, потише! – Грачёв наконец-то сорвался. – Если что и было, то поневоле. Так свой долг исполнять труднее, чем бросаться на амбразуру. Я понимаю – сейчас особенное время. Люди соревнуются в том, кто более гадко и злобно оскорбит своего оппонента. Так нынче выявляется крутизна. Я долго работаю в правоохранительных органах. И знаю, что среди бандитов тоже далеко не все трусы. Напротив, там было достаточно смелых и рисковых, готовых умереть в любую минуту. Но назвать их героями не поворачивается язык. И героиня для меня – Оксана. Какие бы виражи ни выписывала её судьба… Но не будем тратить время на пустой спор. Всё равно каждый из нас останется «при своих». Ты скажи, Микола, жалеешь хоть о чём-нибудь?

– А как же! Жалею о том, что не успел с собой покончить. А ведь обещал! Моё слово до сих пор ценилось дороже золота. Ведь Донбасс порожняк не гонит. Получается, предал друзей, хоть и неумышленно. Ребят подставил. «Бабки» не добыл, которые так нужны. Теперь мне хоть под расстрел. Так ведь мораторий, черт побери! Я не смерти, Всеволод Михалыч, я жизни боюсь. А какие были планы! И всё рухнуло. Мог ведь в Донецке остаться, мне предлагали. Так нет – захотел сам всё контролировать…

Генерал не спеша поднял трубку телефона, сказал несколько слов. Когда в кабинет вошёл Арсений Рындя, глаза у «НН» стали, как монитор – большие и квадратные.

– Ну вот, Арсений Филатович, как обещал! – Генерал смотрел на Матвиенко, словно художник – на свою лучшую картину. – Вы опасались давать показания, пока гражданин Матвиенко находится на свободе. Теперь Финансист вряд ли сможет вам навредить.

– Не давайте пустых обещаний, – скривил «НН» тонкие губы. – Я не смогу, так другие смогут. Лучше бы ты, Арсений, молчал в тряпочку. Жена у тебя, дети…

– Великойский молчал, а чего добился?! – возмущённо перебил Рындя. – Все свои сбережения, всё имущество вам отдал! А вы захотели взять и то, что Мирон себе на жизнь оставил. И мочканули его вместе с Евой, чтобы не мельтешили.

– Это и есть ваш сюрприз, господин генерал? – вежливо спросил Матвиенко. – Весьма посредственно. Я ожидал большего. С таким же успехом можно заявить, что Великойских убивал сам Арсений. Врачи это очень хорошо умеют делать. Слово против слова. А где доказательства?

– Да ты не говори «гоп» раньше времени, – предупредил Грачёв.

Он сидел, развалившись в офисном кресле, пускал дым в потолок. Дорогая сигарета качалась в его крепких зубах. В кабинете стало светлее. Дождь кончился. И выглянуло солнышко. Генерал прищурился, словно прикидывая диспозицию перед боем.

– Как говорят водилы, «на каждую трансмиссию есть своя отвёртка». И германская «кримполицай» ещё не отозвала из Интерпола свой запрос на членов вашей преступной группы. Так что не кататься тебе, Микола, в новенькой «Вольво» с подсветкой в салоне, которая сама изменяется в зависимости от температуры…

– Ничего, детям останется, – Финансист и глазом не моргнул. – Богу виднее, чем меня испытать. Надо будет сесть – сяду. Теперь мне ничего больше и не осталось. Что же касается дочки Великойских, так я про это не знаю. Детей я принципиально никогда не обижал. Вон, генерал знает.

– Разве только матерей их убивал, а так – подтверждаю. – Грачёв постучал сигаретой по малахитовой пепельнице.

– Да лучше в детдоме, чем с такой матерью! – Матвиенко сжал кулаки на коленях. – Не я, так другой Липку сделал бы. Шлюхи именно так и кончают. У неё это крупными буквами было на лбу написано.

– Ты хоть на мёртвых грязь не лей, – попросил Грачёв. – Спал же с ней, жениться собирался. Если была такая «палатка», зачем хотел её под венец вести?

– Дурак был молодой. Да и квартира в Москве манила. Сейчас бы – ни за что! Сам себе удивляюсь. Бедность людскую психику калечит.

– Если психика не в порядке с рождения, её искалечит и богатство, – возразил генерал. – Арсений Филатович, расскажите-ка про Ширака Асланяна. Для начала – кто это такой?

– Это – второй человек после Николая Николаевича был. Жил в Донецке, раньше часто ездил к нам. По сути, он и организовал фонд «Спасение»…

– А сейчас он где? – равнодушно спросил Грачёв. Финансист заиграл желваками.

– Его таллием отравили. Слишком много знал, а доверия лишился. Таллий входит в состав крысиных ядов, достать его легко. Смертельная доза для человека – 0,6 грамма. Асланян отвечал ещё и за связь с банками, которые отмывают деньги. Такой же смертью умерли ещё трое служащих кредитных учреждений. Исполняющий обязанности главы городского филиала, экономист, начальник отдела мониторинга. Я знаю об этом точно, потому что сам доставал таллий и давал консультации господину Матвиенко.

– Асланян, насколько я знаю, давно водил дружбу со «свояками»? И с Николаем Николаевичем его познакомил лично Металлург?

– Да, ещё на своей старой квартире, в Екатеринбурге. Это – обычная «трёшка» в кирпичном доме, но внутри отделана как дворец. Там скандал был, когда за счёт чердака потолки подняли. Сейчас в этой квартире живёт Наталья Сокол – сестра Металлурга. Там каждый этот дом покажет. Местная достопримечательность, так сказать. С улицы смотришь – самый обычный дом. Кирпичный, буквой «Г». А войдёшь – золото, мрамор, зеркала, паркет дубовый. Стиль «барокко».

– А кухня при этом – семь метров, – добавил Грачёв. – Даже рамы до сих пор деревянные, и батареи чугунные.

– А это чтобы не выделяться на общем фоне, – улыбнулся Рындя. – Воры-то как раз по рамам «объект» намечают, а потом уже идут двери смотреть.

– С этим ясно, – подвёл черту генерал. – Арсений Филатович, вы можете назвать фамилии людей, погибших от таллия? Кроме Асланяна, конечно.

– Гастилович, Бондарев и Залманова. Все они скончались в токсикологических отделениях разных больниц. Уголовные дела возбуждены не были.

– И за это пришлось выложить круглую сумму, – добавил генерал.

– Арсений, ты что, совсем пень? – удивился «НН». – Ты слишком рано нас похоронил. На государственную охрану надеешься?

– Вот, значит, как мы заговорили? – удовлетворённо спросил генерал. – А то сидел тут, как мороженая рыба. Разумеется, государственная охрана семье Рындя будет предоставлена. А теперь переходим собственно к Великойским. Кто убил Мирона и Еву?

– Тэрджи Джиоев, – сглотнув слюну, ответил Рындя. Он уже забил на всё и решил идти до конца.

– Но при нём не было денег и вещей, – напомнил Грачёв. – Однако квартира ограблена. Это подтвердили несколько свидетелей.

– Деньги Дорофей унёс, и украшения тоже.

– Какой Дорофей? – Генерал хитренько поглядывал на Матвиенко. Тому было уже не смешно.

– Монах. Ходил к Великойским, как на работу. За доченьку молиться. Те его щедро благодарили.

– Вот как?.. – Грачёв изобразил удивление. – Можете восстановить события того вечера?

– Николай Николаевич являлся соучредителем нашего фонда «Спасение», – начал Рындя.

Он сидел за столом для совещаний, по правую руку от Грачёва. Финансист расположился напротив. Наручников на нём не было.

– Фонд – общественная организация. Деньги поступают и от физических, и от юридических лиц. В последнее время мы испытывали серьёзные затруднения. Из-за кризиса поступления резко сократились. «НН», простите, господин Матвиенко заявил, что мы сами должны сами искать спонсоров. Это означает не то, на что можно подумать. Спонсор – тот, кого можно заставить поделиться.

– И как заставляли Великойского?

– По-всякому. На людей, приехавших с Украины, всегда можно надавить. Чтобы спокойно жить, Мирон платил. Но, как известно, сюзерены тратят быстрее, чем вассалы производят. И тогда заявляют, что чернь не умеет работать. Но Мирон не мог отдать всё. В последнее время деньги и ценности он держал дома. Оружие из коллекции никогда не «выгуливал». Николай Николаевич велел ввести в их дом Юру, то есть Тэрджи. Чтобы привыкли, подружились. Это, правда, не очень получилось. Один раз Мирон Джиоева одного не впустил. Тогда поступил другой приказ – идти вместе с Дорофеем. Батюшке Мирон отказать не мог. Они приехали к Великойским вечером двадцать девятого мая. Тэрджи уже знал, где у Мирона лежит наган с патронами. Пока хозяева молились вместе с Дорофеем, он влез в сейф и достал наган. Потом, уже после совместного ужина, вошёл в комнату и выстрелил два раза. Он воевал в Донбассе, а перед тем – в Южной Осетии. Так что рука не дрогнула. Полина в это время уже спала. Во вместительный саквояж Дорофея, с которым он обычно ходит, уложили награбленное. Ещё взяли со шкафа чемодан. Кто подумает на благообразного батюшку? Снежану решили не впутывать. Она – женщина взбалмошная. Может среагировать по-разному.

– Сколько машин у них было? – уточнил Грачёв.

– Две. «Рэнджровер» Джиоева и «Шевроле-Камаро» Дорофея. Батюшка только так любил – с крестом на эмблеме. Он-то отъехал с добычей, а Тэрджи свою «тачку» в соседнем дворе оставил. Не хотел внимание привлекать. Надеялся спокойно дойти до неё со спящим ребёнком. А Полина раскричалась, и пришлось бежать. Опять не повезло – Джиоев наткнулся на двух женщин – пожилую и молодую. Дальше вы знаете…

– Я не понял, куда Джиоев хотел деть ребёнка? Отвезти к вам в Серпухов или подкинуть к больнице? И если к вам, то как объяснили бы появление Полины? Ведь ваша жена ничего про убийство Великойских не знала.

– Я собирался сказать, что Полинку некуда пристроить после гибели родителей. Кстати, девочка изредка гостила в Серпухове. Это никого не удивило бы. Мы ведь врачи, и могли оказывать ей помощь.

– Само собой, – кивнул Грачёв. – Николай Николаевич, уточните ещё одну деталь. Сразу после гибели Великойских на счёт фонда от фирмы «Хост-люкс» поступила крупная денежная сумма. Два события как-то связаны? Лучше вам ответить сразу. Не дожидайтесь, когда мы сами это докажем.

– Я вообще не понимаю, что за бред несёт этот человек! – Матвиенко с отвращением смотрел на Рындю. – Я был и являюсь соучредителем этого фонда. Скажу только, что Арсений Филатович очень любил получать спонсорскую помощь. Никогда не интересовался её происхождением. Теперь на меня можно навесить всех собак. Больше я ни на что не гожусь теперь.

– Я же не знал, каким образом добываются эти деньги. А от жены практически всё скрывал. – Рындя растерянно смотрел на генерала. – Неужели мы, давшие клятву Гиппократа, могли осознанно получать такого рода пожертвования? К тому же, мы – верующие люди.

– Я могу назвать вам массу имён врачей-убийц, не говоря уже о верующих, – заявил «НН». – Это не аргументы, а лирика. Арсений был вовсе не против того, чтобы Великойский помогал их фонду. Ни разу не возразил…

– Помогать – это одно дело. Но убить!..

– Ты там свечку не держал, – отрезал Финансист. – Всё, что тут говорилось, сплошные домыслы. Да ещё и отца Дорофея оклеветали – почтенного человека! Я понимаю ваше с Ириной желание сбежать с тонущего корабля. Не выйдет!

– Арсений Филатович, вы готовы подтвердить свои показания на полиграфе? – спросил Грачёв.

– Да! – сразу и твёрдо ответил Рындя.

Он опять с надеждой взглянул на Грачёва. Тот успокаивающе опустил веки. После этого Арсений Рындя вскочил со стула, круто повернулся и почти выбежал из кабинета. Дверь он прикрыл, тем менее, осторожно и бережно.

22 июня (ранний вечер).

– Николай Николаевич, знаете ли вы человека, которого зовут Багауддин Раджабов?

Матвиенко заметно вздрогнул. Он не мог понять, откуда генералу стало известно это имя.

– Отвечайте – знаете или нет?

– Знаю, – нехотя согласился Финансист. Такого вопроса он никак не ожидал.

– Давно вы познакомились? Где? Когда видели его в последний раз?

– Несколько дней назад, в Москве.

– При каких обстоятельствах?

– Мы встретились в хостеле, у площади Трёх вокзалов. Раджабов возглавлял отделение фонда на Северном Кавказе, в Магасе.

– Сколько ему лет? – Грачёв смотрел поверх головы Матвиенко.

– Двадцать семь.

– Вы всегда останавливались в хостелах?

– Да. В нашей сети это бесплатно. Зачем зря просаживать деньги на ненужные опции?

– А что вы скажете об Иреке Ситбатуллине?

Матвиенко уже просёк суть этих вопросов и ощутил холодок под ложечкой.

– Этот человек обратился в наш фонд с просьбой обустроить стадион в посёлке, близ Набережных Челнов, в Татарстане. Несмотря на то, что Ирек окончил «керосинку», богатые нефтяники ему отказали. А вот мы помогли.

– Это он? – Грачёв протянул задержанному фотографию.

– Да, он. – «НН» уже устал, особенно после клофелина, но не желал признаваться в этом.

– Какие отношения вас связывают?

– Чисто деловые.

– А с ним когда в последний раз встречались?

– Около года назад, тоже в Москве.

– Раджабов и Ситбатуллин между собой знакомы?

– Да, конечно. Они даже в мечеть ходили вместе.

– Где это было? – поднял брови Грачёв.

– В столице нашей Родины, на Поклонной горе. – «НН» откровенно зевнул в ладонь. Грачёв не обратил на это внимания.

– А Сергей Кучеров вам знаком?

– Вроде, где-то слышал это имя. Но точно сказать не могу. Впрочем… Он тоже имеет отношение к нашему фонду, только в Калуге.

– Скажите, а почему вы останавливались в хостелах не под своим именем?

– Вы же понимаете… Я имею все основания опасаться за свою жизнь. Ведь не из санатория приезжаю, а из воюющего региона. На меня охотятся СБУ, бандиты из Донбасса. Да и в России у меня полно врагов. Правда, беда пришла, откуда не ждал, – признался Матвиенко. – Что бы там ни говорил Арсений Рындя, я чист перед законом. Выпив позавчера кофе, я сразу понял, что там подмешан клофелин. Какой-то почерк не полицейский. Больше похоже на действие проститутки, решившей тебя ограбить. Но ведь я «весёлыми девчатами» не встречаюсь. Не имею такой привычки. Девушка-портье принесла мне кофе прямо перед этим. Неужели она? Впрочем, всё может быть. Я только порадовался, что ни налички, ни карты у меня с собой нет. Взять ей нечего. Вроде, неказистая с виду, похожа на мигрантку из Молдавии. Всё что-то мыла, чистила. Видно ведь, что с овалом. А вкалывает, как лошадь…

– С чем? – встрепенулся генерал.

– С пузом! – грубо ответил «НН». – Это уж как водится. До самых родов ишачат. Вот я и сплоховал. Кроме того, имя поменял, чтобы просители не осаждали. Хостел вообще перестаёт функционировать, когда я там нахожусь. Очередь во дворе стоит. По сравнению с другими моими грехами не такое уж тяжкое преступление.

Скорее всего, «НН» даже не подозревал, какой удар он только что нанёс генералу, сообщив о беременности портье из хостела. Не понимал, почему Грачёв теперь слушает невнимательно, смотрит в одну точку и молчит. Потом Грачёв резко вскинулся.

– Да-да! Извините, я задумался немного… Вы говорили, что опасались за свою жизнь, и потому пользовались чужими документами. Правильно я понял?

– Именно так, – вежливо ответил Матвиенко, пытаясь разгадать этот ребус. Но при всём делании он не дотюмкал бы до того, что девушка с ведром – племянница генерала.

– А Кучеров почему с липовой «ксивой» заселялся? Вы приказали?

– Нет, я не приказывал. Может, у него были свои основания.

– Получается, что вы Кучерова знаете плохо. А Галицкого? – Генерал пошуршал бумагами.

– Галицкий? Это приятель Раджабова? Они вместе приехали в московский хостел на той неделе.

– Как он выглядит? – не отставал Грачёв.

– Кто? Галицкий? Да ничего особенного. Щуплый, как пацан.

– А Кучеров? – Грачёв вёл себя всё более непонятно для Матвиенко и тем самым нервировал его.

– Да я ж вам сказал, что плохо его помню! – «НН» теперь говорил раздражённо. Бессмысленные вопросы вызывали у него то тоску, то бешенство. – Вроде бы, наш фонд оказывал помощь средней школе в Калуге. Закупали компьютеры, другую оргтехнику. Сергей Кучеров – очень способный программист, «айтишник» от Бога. Сказал, что сам окончил ту школу.

– Взгляните сюда. – Грачёв протянул снимок Матвиенко. – Это вы? А с вами кто рядом?

Финансист нехотя покосился на фотку и тут же изменился в лице. Он понял, что за ним плотно следили в Москве и засняли в компании Галицкого-Кучерова.

– О том, что вы и в Москве воспользовались чужим паспортом, пока помолчим. Меня интересует этот молодой человек, – доброжелательным тоном продолжил генерал.

– Это Галицкий, – медленно, будто ощупывая каждое слово, сообщил Матвиенко.

– Я уже говорил, что Кучеров явился в Москву с чужими документами. Получается, что он и Галицкий – одно и то же лицо.

– Правда? А я и не знал. Говорю же, что того калужанина видел всего один раз. И зачем ему потребовался такой маскарад, тоже не представляю.

– А с Иреком Ситбатуллиным Раджабов когда в последний раз встречался?

– Надо спросить у них, – раздражённо сказал «НН». – Всеволод Михайлович, этот допрос уже начинает напоминать сталинский конвейер. Можно мне немного передохнуть?

Финансист устало прикрыл глаза, откинулся на спинку стула. Потом он, не спрашивая разрешения, налил из графина воды в опустевший стакан и залпом выпил.

– Конвейер – это когда тебя сутки, без сна, допрашивают сменяющиеся следователи. И при этом ни пить, ни есть не дают, – возразил Грачёв. – Я же сижу с тобой один и испытываю те же самые неудобства. Ещё неизвестно, кому из нас тяжелее. Так что продолжим. Меньше бы тверк танцевал, скорее бы освободился. В смысле, вернулся в камеру.

– О другой свободе я уже и не мечтаю, – с притворной обидой заметил Матвиенко.

– Тогда давай работать, – построжал Грачёв. – И так тебе слишком чести много. Я делаю это по старой памяти. Андрей Озирский, к сожалению, встретиться с тобой не может, так что надо подменить друга. Смотри внимательно на фотку… Кто там изображён? Тебе же всего сорок лет, Микола, а ты уже в глубоком маразме. Как выглядит Кучеров, не помнишь. С Иреком Ситбатуллиным виделся год назад. Смотри на таймер. Это – вечер 15 июня 2015 года. Вы сняты неподалёку от хостела втроём – с Раджабовым и Ситбатуллиным. Потом они сели в «Lexus LX 470» и уехали. Куда?

– Почём я знаю? – Финансист дышал уже тяжело, и по его лицу градом катился пот. – С вашими допросами голову свою забудешь. Да, мы с Раджабовым жили в хостеле. А Ирек возник внезапно. Я торопился на встречу со спонсорами и не придал этому значения. Вы сильно ошибаясь, думая, что ребята отчитываются передо мной за каждый шаг. Насколько я помню, какой-то общий знакомый улетал на Маврикий – справлять свадьбу. По крайней мере, они мне так сказали…

– Насколько я знаю, приятель этот давно одружен, и у него трое детей, – сообщил Грачёв.

– Я ничего об этом не знаю, – раздельно отчеканил «НН». – Если они соврали, это на их совести. Не понимаю только, с какой целью. Я их ни в чём не неволил.

– Тогда ты мне вот что объясни, Микола… – Генерал с наслаждением проглотил воду из стакана, достал ещё несколько снимков. Выглядел он весёлым и добродушным. – Почему Раджабов имя не менял, и Ситбатуллин тоже? А вы с Кучеровым решили подстраховаться?

– От Багауддина с Иреком ничего не зависело. Первого в Москве мало кто знал. Второй – вообще не сотрудник фонда. Что же касается Кучерова, это его какие-то странности. Он тоже ровным счётом ничего не значит. Может, решил таким образом весу себе добавить. А вот у меня теперь вопрос. На каком основании вы вели наблюдение и скрытую съёмку? У вас есть решение суда?

– Все решения насчёт тебя давно выданы, и уже плесенью покрылись. Вот, глянь. АЗС в Новой Москве, где того же пятнадцатого июня вечером ограбили предпринимательницу из Татарстана. Видишь её «Лэндровер»? Это сведения с камер, установленных на заправке. Автомобиль стоит у «пистолета». Как часто практикуется на колонках, люди обслуживают себя сами. Вот следующий кадр. Сзади подъезжает кто? Ага, тот самый «Лексус 470», синего цвета. Оттуда выходит Раджабов. Немного погодя появляется Ирек Ситбатуллин. Почти сразу же из кассы возвращается хозяйка «Лэндровера». Судя по всему, они знакомы с Иреком. Здороваются, обнимаются, начинают разговор. Потом Ирек садится в машину женщины, и они отъезжают от «пистолета». На место «Лэндровера» становится «Лексус», которым управляет Раджабов. Залив бак, он присоединяется к оживлённо беседующим землякам. Свидетели утверждают, что пара говорила не по-русски. Скорее всего, общались на татарском языке. Женщина так увлеклась, что оставила дверцу приоткрытой. Раджабов задал ей какой-то вопрос. Потом открыл дверцу «Лэндровера», достал спортивную сумку. Охранник засёк этот момент. Но решил, что сумку достали по просьбе хозяйки. Слишком откровенно и нагло это было сделано. Рядом остановился весьма потрёпанный «Фольксваген», который тоже только что заправился. В салоне сидело семейство с тремя детишками. Это подтвердили и автомобилисты, и персонал АЗС. Раджабов молниеносно перекинул сумку в «фольк», где её приняли и тут же рванули с места. Пока охранник размышлял, с ведома хозяйки это делалось или же нет, семейство скрылось. Татарстанская бизнес-вумен обернулась, всё поняла и подняла крик. Ирек скроил рожу чайником – якобы, он не при делах. Раджабова задержали быстро, но при нём ничего не нашли. Занялись «почтенным семейством», но обнаружили только брошенный автомобиль; и то не сразу. Когда Раджабова показали по телевизору, его опознали жильцы хостела…

– Это всё очень увлекательно, Всеволод Михайлович, но причём здесь я? – Лицо Матвиенко прямо-таки сияло невинностью. – Даже если так всё и было, я могу казнить себя только за то, что плохо разбираюсь в людях. А что возьмёшь с «ватника» и «ботвы»? И автозаправка, должно быть, символизирует Россию? Так ведь сказал американский сенатор Маккейн. Полагают, что там и должны твориться разные непотребства…

– Хватит паясничать, Микола! – Генерал слегка пристукнул ладонью по столу. – Я понимаю, что тебя не исправить. Человеческого мяса ты попробовал ещё в девяносто шестом, и остался безнаказанным. И это толкнуло тебя дальше по скользкой дорожке. Вкус крови опьяняет. Вызывает привыкание, как наркотик. Но показания на Металлурга ты дашь – обещаю. И не потому, что раскаешься. Ты дашь их из мести, от злобы. Уж эти-то чувства в тебе цветут и пахнут. Здесь ты забудешь даже страх. Я не говорю, что это случится сегодня или завтра. Но случится обязательно…

– Я понимаю, что дураки и гуси созданы специально для того, чтобы их дразнить. Так говорил великий Ландау. Но я – не гусь и не дурак.

– Микола, я восхищён твоей способностью учиться всю жизнь! Давно ли ты узнал имя Ландау? Оксана говорит, что ты даже читал, шевеля губами.

– Не одной ей совершенствоваться, – скромно потупил глаза Финансист. – Правда, её долго натаскивал Озирский. А ведь было времечко, когда от платья Оксаны за версту разило детской мочой – как от любой няньки. Ныне же пани Бабенко – одна из шикарных дам Киева. Но вот мне пришлось учиться самому, иначе я так и застрял бы в «шестёрках». Мышечной массой Господь меня обидел, зато извилинами – нет. Конечно, я несколько раз попадал под обстрелы, был контужен. Может, это и повлияло. Где-то я сплоховал, «зевнул». С каждым может случиться. Но вам ещё предстоит попотеть, доказывая мою вину…

– Я не сомневаюсь, что адвокатов ты наймёшь хороших, – согласился Грачёв. – И я к этому готов. Но вот Ирек Ситбатуллин, узнав о твоём задержании, запаниковал. Он ведь в боях не бывал. Если Раджабов пока держится молодцом, начисто откусив язык, то его наниматель враз явился с повинной. Не стал ждать, пока его сдаст кто-то из вас. Иреку, как и другим, ты предложил найти «коровушку». А уж подоить её обязательно помогут, как и в случае с Великойскими. Дама из Татарстана, к счастью, осталась жива. Но её деньги быстро провели через подконтрольные вам фирмы – как поступившие от благотворителей. Конечно, ты и себя не забыл. Это нормально. Теперь в посёлке будет стадион. А пожертвовал деньги фонду какой-то нефтяник, пожелавший остаться неизвестным. Всё просто и изящно. Именно этим вы и занимались в московском хостеле. Там ведь много народу. И в то же время никакой «спецуры», как в отелях. Тихо и приватно. Вернее, вы так считали. Но ошиблись. А теперь, гражданин Матвиенко, сделаем перерыв. Между прочим, я тоже проголодался…

22 июня (вечер).

– Ну как, Микола, заморил червячка? У нас, конечно, не «Хаккасан», где вы любите бывать по приезде в Лондон. Но всё же лучше так, чем ничего. Теперь можете отвечать на вопросы?

Генерал Грачёв, потирая руки, уселся за стол. Официант только что забрал тарелки. Всё то время, что задержанный насыщался, за ним следил конвоир. Когда он вышел, допрос возобновился.

– Душно тут, – глухо пожаловался «НН». Он смотрел на пенал, с которого свисали плети традесканции. На полках выстроились одинаковые серые корешки скоросшивателей. За окнами ещё было светло. Но из-за ярких ламп казалось, что наступила ночь.

– Что ты, Микола, как барышня? То есть хочу, то душно… В бою, наверное, тяжелее было. Потерпи немного, скоро закончим. После десяти нельзя тебя допрашивать. Так что давай в темпе. Вот, глянь на эту газету… Узнаёшь, кто здесь изображён?

Генерал протянул задержанному лист. Он был сложен так, чтобы не читалась надпись внизу. На фоне зелёной стеклянной доски, какие были и у нас в школе, стоял мальчик-эльф и с лёгкой улыбкой смотрел в объектив. На доске пестрели невероятно сложные формулы. По крайней мере, мне так казалось.

– Похоже, что это Галицкий. То есть Кучеров. Про него уже в газетах пишут? – саркастически усмехнулся «НН».

– А ты не знал? Компостируй мозги кому-нибудь другому, будь другом! Опять провал в памяти? Тогда вот тебе ещё! – Грачёв вытащил из папки другой газетный лист. – Сергей Кучеров, чемпион Международной Олимпиады по информатике, благодарит благотворительный фонд «Спасение» за помощь в создании компьютерного класса. И рядом с юным гением – сопредседатель фонда Н.Н.Матвиенко. Вот так прямо и написано. Что скажешь, Микола?

– Что скажу? – Финансист ожесточённо потёр лоб. – Я и не скрывал, что помог с этим классом. Забыл только имя вундеркинда. Слишком много народу перед глазами проходит. Так вот, у гениев свои причуды. Зачем он сменил фамилию, я не знаю.

– А вот зачем! – Грачёв в очередной раз полез в папку. – Сделай милость, ознакомься. Это ещё одна фотосессия, с камер видеонаблюдения. Может, качество и не очень, но узнать человека можно.

– Что это?

Матвиенко был буквально раздавлен обилием улик, но держался спокойно. Только птичьи глаза его бегали и часто моргали.

– Галицкий, то есть Кучеров, вечером шестнадцатого июня, тоже в Москве, снял крупные суммы с банкоматов, предварительно заражённых вирусом. Этот парень – сын одинокой учительницы. И что с того, что он – чемпион Олимпиады? На мозгах у нас не разживёшься. А ведь хочется иметь возможность и в Калуге реализовывать свои идеи. Один класс оборудовали даром, а на другой предложили заработать. Вы всегда так делали. У вас ведь не собес, правильно? Деньги на войну нужны, а тут какие-то очкарики лезут. Но люди, получившие помощь ранее, уже у тебя в кулаке. Они не могут просто повернуться и уйти. За ними стоят большие коллективы страждущих. Так что делать будем? Готовить очные ставки с Ситбатуллиным и Кучеровым?

Матвиенко молча, тщательно счищал пылинку с брюк. Наконец-то он задумался по-настоящему, но сдаваться пока не спешил. Ему нужно было выяснить, какие ещё козыри в рукаве у генерала.

– Великая сила – телевидение – на сей раз оказалась доброй, – продолжал Грачёв. – Если Раджабова взяли прямо на заправке, а Ситбатуллин явился сам, то Кучерова по этим вот кадрам узнала классная руководительница из Калуги. Она сразу же обратилась в полицию. Когда парня взяли, он не отпирался. Сказал, что снятые с банкоматов деньги отдавал двум мужчинам, которые ждали его в машине. Куда они увезли добычу, Кучеров не знает. – Это твой фирменный почерк, Николай Николаевич. Человек тем или иным способом похищает деньги и ценности и тут же передаёт их сообщникам. Точно так же поступил и Тэрджи Джиоев в случае с семьёй Великойских. Беспрепятственно забрать добычу он не мог, и потому убил супругов. Между прочим. Кучеров с компанией ездили по Москве в автомобиле «скорой помощи». При необходимости включали сирену и мигалку. А кто посмеет остановить врачей, спешащих на вызов? И охрана банков была введена в заблуждение. Что скажешь, Микола? Неужели все эти люди хотят тебя оклеветать? И при этом проявляют завидную изобретательность? Ещё примерчик – до кучи. Тэрджи Джиоев опознан Сергеем Прокопьевым. Это – скупщик подержанной техники. Месяц назад Джиоев продал Прокопьеву «яблочный» планшет, похищенный у одного из служащих банка, Гарри Манухова. Планшет украли в походе, на привале. Манухов вспомнил, что к одному из его приятелей пришёл человек, внешне похожий на Тэрджи Джиоева. Потом он очень быстро пропал. С тех пор Манухов своего планшета не видел. Подозревает в причастности к краже своего сослуживца Александра Дряхлова. К нему и приходил Джиоев. Молодые люди на стоянках спали в одной палатке. Дряхлов знал, что у Манухова с собой планшет. Сейчас, конечно, он всё отрицает. Вы всё верно рассчитали, Микола, но не учли одного обстоятельства. У Манухова на компе стояла программа, позволяющая следить за содержимым планшета по стационарному компьютеру. Гарри вовремя заметил, что планшет вскрыт, и данные клиентов банка похищены. Кстати, вскрывал его Сергей Кучеров. По заявлению Манухова счета были заблокированы, и опустошить их не удалось…

«НН» молчал. Он явно был потрясён тем, что генералу отследить многие его «подвиги», разбросанные во времени и в пространстве. Да, нам повезло, не спорю, но всё-таки не нахаляву. Мы с Владом Брагиным в тот день оттоптали себе все ноги. Получили описание Джиоева, а также его машины с весьма симпатичными наклейками.

– Я понимаю, Микола, ты боишься Металлурга и Улана. Ведь и от них у тебя есть страшная тайна. Ширака Асланяна ведь ты подставил, правильно? Повесил на него свои грехи. Сделал его дутиком. Ты знаешь, что дутик – человек, против которого начинается накрутка. А потом его уничтожают. В те времена твой тёзка, тоже из Донбасса, по фальшивому паспорту завёл себе ячейку в банке. Будучи специалистом, он изучил систему безопасности в хранилище. Потом пришёл якобы к своей ячейке, вырубил операционистку, надел наручники, заклеил рот. Вместе с сообщниками похитил один миллиард рублей. А потом вся группа пропала вместе с «ярдом». Ты обвинил в этом Асланяна. Прямых доказательств у «свояков» не было, но осадочек остался. Ширака убрали вместе с подельниками из банковских служащих. Налётчиков нашли убитыми в Подмосковье, но никаких денег, понятно, не обнаружили. Ты предположил, что их самих ограбила другая группировка. Навёл её якобы Асланян. И «свояки» поверили. А почему нет? Рассказывать дальше?

– Не надо, и так всё ясно. К чему вы клоните?

– К тому, что Манухов, Ситбатуллин и ещё несколько лиц, причастных к твоим вывертам, согласны пройти проверку на полиграфе. И тебе нет смысла молчать. Если возьмём «свояков», перестанешь дурить?

– Вы их сначала возьмите. Кроме того, сумейте посадить. А потом уже поговорим. – «НН» от души похлопал в ладоши. – Сохранились ещё профессионалы в ментовке, не спорю. Только предупреждаю – «свояки» вроде горячих углей. Схватить легко, а удержать трудно. И потому я лучше пока помолчу. Тут быстро поедешь, так тихо понесут.

– Ладно, Микола, я тебя не тороплю. – Генерал, шумно выдохнув, встал из-за стола. – Уже ночь почти, а у меня дел много. Помозгуй пока. Хочешь взять всё на себя, милости просим. Только не думай, что таким образом спасёшь свою жизнь. Слишком много знаешь, и очень сильно засвечен. И историю с Асланяном не забывай. Сейчас отправлю тебя в камеру. Только ещё одно имя напомню…

– И когда же оскудеет рука дающего? – «НН» картинно завёл очи к потолку.

– Нескоро, – пообещал генерал. – Но на сегодня хватит. Только вот на сладкое… Эльвира Веденина тебе знакома?

– Веденина? Да. Она в Эрмитаже, в Питере работала.

– Верно. – Грачёв сверкнул прищуренными глазами. – Кстати, она-то уже прошла через полиграф. Сама об этом попросила. Давно уже работает в запасниках. Много интересного сообщила, между прочим. Как и её супруг – сотрудник музейной безопасности. По какому поводу обратилась к тебе Веденина? И что ты ей тогда ответил? Только не лепи горбатого. Мы всё знаем.

– Она просила помочь с поисками произведений искусства, а также рукописей и других всяких предметов такого рода, оставшихся в Донбассе к моменту начала войны. Типа, надо вывезти, чтобы спасти от гибели. Это случилось летом прошлого года. В частности, там застряли черновики братьев Стругацких. Вроде, и выставку какую-то Эльвира организовала прошлой весной в Донецке. Назад экспонаты уже не вернулись…

– И что ты ей ответил? – Генерал был похож на охотника, поймавшего зверя в прицел. Оставалось только спустить курок. – Ещё раз предупреждаю – без вранья! Да, был и третий человек, тогда сидел с вами за столиком. Теперь он гарантированно ничего не скажет. Будь любезен, назови его имя.

– Леонид Печенин, – неохотно ответил «НН». – Он нелегально приторговывал ценным антиквариатом и картинами. При вывозе резко занижалась их стоимость. Я тут Америку не открою. Его пасла ФСБ. Конечно, и вас известили. Но Эльвира Веденина тоже ангелом не была. В девяностые годы она носила другую фамилию – Карнофилли. Лично я в те времена от больших дел был далёк, и знаю только со слов. Картины в запасниках тогда вовсю подменялись копиями. А оригиналы везли за границу или вешали в особняках «новых русских». Эльвира этим реально промышляла. Ей сейчас уже под шестьдесят должно быть. К честному человеку мы бы не сунулись. И удовольствия мадам очень любит. Новый-то муж её на пятнадцать лет моложе, как известно. А в «лихие девяностые» вообще не было ни камер, ни сигнализации. Экспонаты воровали прямо в залах, среди бела дня. Конечно, не кто попало. Надо было условиться с той же Эльвирой, чтобы бабки-смотрительницы в нужный момент отвернулись.

– Да, это всё в деле есть. – Грачёв подавил очередной зевок и снова налил воды в стакан.

– А сейчас, она сказала нам с Печениным, что ничего не вынести. Даже своих сотрудников шмонают не по-детски. Ключи выдают только по допускам, сумки просвечивают. По залам ходят патрули, менты дежурят в дверях и в особых кладовых. Их, правда, сократить хотят. Но всё равно остаются ЧОПовцы, своя служба безопасности…

– ЧОПовцы из «Мангуста»? – перебил генерал. – Вот разлюли-малина!..

– Ещё не факт, что они, – поправил «НН». – Впрочем, да, с большой вероятностью это могло случиться. Теперь всё накрылось медным тазом. Кроме того, там пятьсот видеокамер, отдельная система охраны – для особо ценных экспонатов. Даже близко подойти нельзя – сразу звенит. Или гудит, точно не знаю. При вывозе за границу всё метят спецсоставом, чтобы не подменили. Кстати, Эльвира этим тоже занималась. По ночам залы несколько раз проверяют. А сейчас-то она работает в Старой Деревне, в хранилище. Там такие строгости, что и колечко не вынесешь. Не только по отпечаткам пальцев, но и по овалу лица система распознаёт сотрудников. Передвигаются они по определённым маршрутам. Вещи сдают на ленту транспортёра. Сами ходят через сканирующий портал. Это как же нужно было воровать, чтобы потом такие рубежи обороны поставили?! Я ещё удивлялся, что Эльвире удалось сохраниться. Теперь понял, какой ценой она купила свободу…

– «Свобода лучше, чем несвобода!» – согласился Грачёв. – Тут на уши встанешь. Вот и подумай об этом на досуге. Ты ещё молодой, Микола. Жизнь впереди длинная.

– Кто знает? Не в молодости тут дело. Может, её, жизни-то, и вообще не осталось. Это уж как Господь решит. Но кто-то из великих людей, кажется, Черчилль, сказал: «Тот, кто идёт на позор, чтобы избежать войны, получает и войну, и позор». Так вот, Всеволод Михайлович, на позор я не пойду точно – что бы ни случилось. Вы можете считать меня кем угодно – ваше право. Но «сукой» я никогда не был и не буду. Не потому даже, что сам боюсь смерти. Семью жалко – будет горько плакать. Да ещё постреляют сироток моих. А так хотя бы позаботятся. На той стороне мне не простят предательства. Тогда охранять мать, жену с детьми вообще никто не станет. Так что у меня нет хорошего варианта. Нужно выбирать из плохого и очень плохого. А очень плохой для меня и семьи – сотрудничество с вами.

– Я тебя услышал, – устало потёр лоб генерал. – Спать хочу зверски. Ты, думаю, тоже. Смотри-ка – без десяти десять! Мы как раз уложились. Но ты всё же с плеча-то не руби. Тут семь раз отмерить надо. Семью эвакуировать можно и уже здесь взять под охрану. В одном ты, несомненно, прав. Всё это можно осуществить только после того, как Металлург и Улан окажутся за решёткой. А дело это, тут я опять согласен с тобой, очень нелёгкое…

23 июня (утро).

– Почему ты всё это время обманывала меня, Марьяна? Неужели не доверяла дяде?

– Я не обманывала. Я просто молчала. Меня очень напугал Богдан ещё в апреле. Помнишь, когда у меня было расцарапано лицо?

– Да, конечно, помню. И до сих пор ломал голову. Что же тогда произошло?

– Я колотилась головой о берёзу – в истерике. Ведь хотела избавиться от ребёночка. Думала, что он от Рахмона. Поехала с Лёлькой к бабке, в Приветнинское. Она травами изгоняет. Ты понимаешь, о чём я… Вот она мне сказала. Ничего не могла знать, а угадала точно. Наотрез отказалась делать сама и к другим идти запретила. Да я после её слов и сама ни за что решилась бы…

– Получается, Лёлька знала?

– Да, но я её попросила молчать. Она молодец, другая бы не удержалась. Вот тогда меня и захлестнуло раскаяние. Отец убитый, сказала Тарья, не велит… Как ты это объяснишь? Ведь я и сама-то ничего такого не думала. Мы год с Рахмоном жили, я даже не предохранялась почти. Он когда-то «трипаком» переболел. Вылечился, конечно, но последствия остались. Мне такое потомство было ни к чему. Но тут наши дела помешали, на счастье. Вот со мной припадок и случился – у всех соседей на глазах. Хотели уже психовозку вызвать. Благо, там ПНИ неподалёку. Лёлька и увезла меня по-быстрому. И в дороге – звонок Дрона! Он потребовал явиться, а я в таком виде… У него, на «Академке», сидел Богдан. Меня как раз затошнило – после всего-то! Он догадался и наедине приказал этот вопрос срочно решить, иначе из группы прогонят. Я сказала, что брошусь с крыши, если так случится…

– Марьяна, опомнись! Нельзя такие слова говорить. Но и Богдан виноват, конечно. Никуда я тебя не выгнал бы. Никто не смеет принуждать будущую мать к убийству ребёнка. Никто! Если она здорова, конечно. А уж в твоём случае… Налью-ка я себе «тигриной» водочки – надо нервы успокоить. Прямо скажем, удивила ты меня, Марьяна. Я думал, что мы с тобой друзья!

– Дядя Сева, я совсем не потому… Просто стыдно было очень. Ведь меня растить тебе пришлось, а теперь ещё и моего ребёнка!.. Я же одна не справлюсь. Хотя бы потому, что должна буду или сидеть с ним и не работать, или работать и нанять няньку. Никто мне не разрешит, как Андрей Озирский моей матери, люльку в приёмной держать…

– А я помню, как мы со Светланой, таким же июньским утром сидели на «Просвете». У вас ведь сроки почти совпадают. Сама знаешь, как трудно тогда жилось. И, самое главное, всем было плевать на вдову героя. Никаких льгот, ноль внимания. Дело ведь не только в сытости, но и в душевном отношении. И я тогда генералом не был. Кроме того, наползали гайдаровские реформы, бешеный взлёт цен. Короче, полный мрак. Светка говорит: «Хочу рожать, но без тебя не справлюсь. Последняя память о муже, подарок судьбы. Получается, я его по второму разу убью. А так малыш мучиться будет, голодать, болеть. Понимаю, что у тебя своих двое, то есть Лилькиных. Но говорю как есть. Откажешься – в обиде не буду. Но, думаю, ты не такой. И всё помнишь…» Я отвечаю: «Светка, даже не сомневайся! Убьют меня – ребята позаботятся, Петренко». Да и Захар Сысоевич Горбовский тогда живой был и здоровый…

– Дядя Сева, тебя вправду убить могли?..

– Да каждый день, и не только меня. Мы эти приговоры пачками получали. И всё было очень серьёзно. Твой отец меня собой прикрыл, не спросив согласия. Знал, что в живых из нас только один мог остаться. Так и вышло. Вот ты Инессу месяц назад встретила. Мы уже пару раз встретились, посидели, прошлое вспомнили. Её первый муж исполнения своего приговора ждал четырнадцать лет! Так и ходил под дамокловым мечом. Волосок оборвался, когда уже не ждали. Разные у нас с Сашкой отношения были, но теперь уже всё прощено. И сердце жмёт, когда Инессу вижу. Так неужели ты думаешь, что я теперь, при своих нынешних возможностях, тебе не помогу? Считаешь, что осволочился в достатке?..

– Что ты, дядя Сева! В жизни так не считала. Но не могу же я тебя заранее вписывать в свою заморочки! Может, я замуж выйду. Это мне раз плюнуть.

– Выходи, конечно, но только по любви. Ни в коем случае не с горя, ни кому-то назло! Получится – буду рад. Нет – сами справимся. Ты о ребёнке думай в первую очередь. Каково ему будет с этим человеком? Я вот, например, совсем забыл, что Костя и Яшка мне не родные.

– Да, ты их вырастил, выучил. А другие, даже родные отцы, бросают детей к чёртовой бабушке. Всё не так просто. И мачехи бывают хорошие, и матери плохие. Дядя Сева, я обязательно спрошу твоего совета, если до свадьбы дело дойдёт.

– Уж сделай милость! А то я никак не могу привыкнуть к вновь открывшимся обстоятельствам. Я, конечно, в девяносто первом хотел, чтобы Светка парня родила. Ты и получилась отчаянная. Да только Михаилом Ружецким стать не могла…

– Так пусть мой сын станет! В чём проблема? Здесь уж осечки не будет…

– Спасибо тебе, Марьяна! Я знал, что ты так решишь. У Богдана-то две дочери, а Кристина больше не хочет рожать. Твой старший сын за границей, носит другую фамилию. Но я почему-то чувствовал, что ещё не всё потеряно. Ты береги себя, Марьяна, и моего внучатого племянника. Писаный красавец будет…

– Надеюсь. Ты ведь знаешь, как я гуляла. А с того момента, как узнала – ни с кем! Представляешь? Ты ещё спрашивал на барбекю у Вороновых, девятого мая, не заболела ли я. Не пью, не курю – фантастика! Помнишь?

– Конечно, помню. Честно скажу – не догадался. Ты ведь никогда не горела желанием… От Маамуна избавилась при первой возможности – даже в законном браке. Скрытная ты очень, подруга. С одной стороны, это здорово – для работы. А в жизни часто напрягает. Никогда не знаешь, к чему готовиться. Но всё-таки я рад, рад за тебя! Мощная мотивация дорогого стоит. А силы воли тебе не занимать…

– Мой организм всё решил за меня. Сработал инстинкт самки, который позволяет выбирать лучший генетический материал. Раз это случилось, я не вправе отвергнуть такой дар. Как волнительно будет смотреть ему в глаза, брать на руки, прижимать к себе, кормить грудью! Я даже боюсь…

– Чего боишься, Марьяна? Ведь радоваться надо!

– Я радуюсь, дядя Сева. Но всё равно страшно. Я слишком счастлива – это неспроста. Так долго быть не может.

– Может, Марьяна, может! И теперь, надеюсь, ты согласишься отойти от дел. Клянусь – так и так предложил бы уехать. Хоть в Белоруссию, хоть в Грецию, хоть на Майорку. Ты в полиции не служишь, тебе можно.

– На Майорке неплохо бы поесть ныне запрещённого «хамона». Я уже соскучилась…

– Улыбаешься? Раздумала прыгать с крыши? Вот и умница. Действительно, наша операция входит в новую фазу. Твои услуги больше не потребуются. Ты и так сделала много, за что достойна награды.

– Награда у меня в животе.

– Не мешало бы что-нибудь и на грудь повесить. Приятно всё-таки осознавать, что твоя жизнь, твои дела оценены. Не к месту будет помянуто, но я о тесте своём подумал, о Вячеславе. Ты была на похоронах. Помнишь, наверное, награды на подушках. И советские, и новые. В том числе и звезда ордена «За заслуги перед Отечеством» второй степени. Это очень серьёзная награда. На красной ленте, из серебра с позолотой…

– Ну, мне такое не грозит!

– Кто знает, кто знает? Я так и вижу твою награду в коробочке. Не понимаю только, какую именно. Вот держу её на ладони, хочу тебе вручить. А ты почему-то не берёшь.

– Не надо было «тигриную водку» пить, дядя Сева! И работать так много тоже вредно. С одним Финансистом вчера весь день просидел. Я понимаю, что уже ничем помочь не смогу. К тому же, достаточно засветилась, и никакие парики не помогут. Лёльку тоже отстраняешь?

– И её тоже. Девушек долго эксплуатировать нельзя. И Михон пускай женится, наконец. Остаются Дрон в Питере и Влад Брагин в Москве. Он, кстати, скоро приезжает сюда – на юбилей Женьки Озирского. Дети Андрея весь год держат нас в праздничном настроении.

– Да, ему через четыре дня будет тридцать. Значит, они с Дианой вырвутся с гастролей? Диана – ведущая балерина, и Женька тоже премьер. Там ведь не только спектакли, но и репетиции почти каждый день…

– Значит, нашли возможность. Хотят отметить в узком кругу, именно в тот день. А уже потом – в театре.

– Лёлька меня тоже приглашала, – призналась я. – Собираемся двадцать седьмого июня, на даче в Горьковском. Но поскольку Лёлька дежурит, к началу вечеринки не успеет. Потому и попросила меня поработать на разогреве. После праздника решим, куда я поеду отдыхать. Хочу только быть уверенной в том, что сделала всё возможное, а не сбежала с поля боя.

– Ты-то не сбежишь! Наоборот, я мечтаю о том, чтобы в тебе наконец-то включился инстинкт самосохранения. Если тебе, Марьяна, чего и не хватало, то именно его…