2 июня (утро). Когда я позавчера вернулась в посёлок, кашляя и чихая, дома была одна Валентина. Конечно, она тут же стащила с меня мокрую одежду и предложила набрать ванну, но я побоялась. Парить ноги тоже отказалась, а под душем отогрелась вполне.

Когда явилась Юлия, я потела под одеялом после чая с малиной. Владу позвонила, чтобы не дёргался, и обещала приехать назавтра. Всё равно тут будет дурдом из-за Карины. Думала, что буду после всего плохо спать, но вырубилась немедленно. Проснулась уже в июне, летом, под оглушительный птичий гомон. Вспыхивали радугой капли росы на колючих мраморных изгородях и барбариса. Изумрудные, золотые, пурпурные разводы на листьях приводили меня в щенячий восторг. И Вячеслав Воронов их любил, перед всеми хвалился. И теперь всё оставалось по-прежнему. Не было только его самого.

Почему-то вспомнилось сегодня, как мы ещё при жизни матери впервые посетили Рублёвку. Она считала, что нужно обязательно познакомиться с новыми родственниками Всеволода. Тогда Вороновы жили в Жуковке, где даже нищие не брали меньше одного бакса. Тем летом он стоил тридцать рублей. Попав туда из мира, где люди старались всё покупать подешевле, я обалдела от желания приобретать разную ерунду как можно дороже. Дядя просил нас с матерью ничему не удивляться, чтобы не позорить его перед местным обществом.

Но мне было всего одиннадцать, и я часто забывалась. Меня шокировало буквально всё. И то, что резкий, гордый, мужественный дядюшка называет круглолицую блондинку «ёжиком» и «козочкой». Евгения категорически запретила деревенское «золотко». И то, что к ресторану «Царская охота» по вечерам съезжаются дорогие машины, а в зал стоит огромная очередь. Ведь надо, хочешь или не хочешь, постоянно «поддерживать статус».

Магазины, рынки и рестораны пугали нас своими ценами. Мать ни разу не решилась там что-то купить. Меня же зацепила модная тогда мебель с чертями, что продавалась в кантри-салоне. Ныне истово верующая Юлия Дмитриевна уставила этими чертями весь особняк, а в сад поместила мраморные копии греческих статуй. Были там и изображения грудастых русалок.

Кстати, в этом же салоне скупали звериные чучела, а потом выдавали их за свои охотничьи трофеи. На тех каникулах я впервые стала свидетелем того, как у супермаркета «Жуковка-плаза» из двух джипов выпрыгнули автоматчики. Они перекрыли все подходы к торговой точке и препроводили туда такого-то типа в костюме от Брионии.

Из той поездки мы привезли симпатичную керамическую фигуру – «Лягушку с бородой». Она была в дорогой «тройке» и в шляпе. Дядя сказал, что этих смешных уродцев нарочно делают похожими на известных политиков. Народ над всем этим ржёт, но очень гордится возможностью часто встречаться с разными знаменитостями. Домработница Вороновых Валентина в то время часто видела в супермаркетах самого Горбачёва.

А потом Вороновы уехали из Жуковки в Горки. Их сосед-чиновник умер странной смертью, и родители Евгении струхнули. Мужчина во цвете лет моментально сгорел от рака мозга. И по Жуковке поползли слухи – один круче другого. По одной версии, криминальные структуры отомстили за земельную политику этого деятеля. Они через третьих лиц подсунули жертве мобильник с радиоактивными зарядами. Другие уверяли, что смертельную ампулу замуровали в стену дома или в спинку кресла.

Юлия немедленно почувствовала себя плохо. Муж с перепугу продал дом задёшево – лишь бы увезти семью из зловещего места. У дяди с Евгенией было двое маленьких детей, которых следовало срочно спасать. Если в соседском коттедже «фонит», то рисковать здоровьем девочек преступно.

Да ещё невдалеке сгорел дом местной жительницы, где оказались запертыми её внуки. Бабуля в это время торговала на рынке клубникой по заоблачным ценам – в пять раз выше московских. Ей давно предлагали продать дом, но «кулачка» не соглашалась. Потом она бродила по посёлку с трясущейся головой и твердила, что Господь её наказал за жадность. Уже проживая в Горках, Юлия узнала о том, что бабуля повесилась в сарае…

От этих дум мне стало совсем тошно, и после кофе я уехала к Владу. Не обращая внимания на его дружка Гаврика, шатающегося по квартире в одних труселях, я тут же подсела к компу и принялась набивать текст. Перед этим ввела снимки, сделанные вчера на Славянском бульваре.

Сгорая от нетерпения, Влад все время пытался прочитать написанное. Мы даже несколько раз столкнулись с ним лбами. Но когда с кухни потянуло запахом горелой яичницы и сбежавшего кофе, я прогнала Брагина следить за плитой – чтобы Гаврик не сжёг завтрак окончательно. Сама же продолжала вдумчиво работать.

Завершив перегонку информации и отказавшись от еды, я собралась на местный рынок. Нужно было купить фрукты для передачи Чарне Моисеевне. Кроме того, следовало уточнить, прилетел ли из Армении её муж Паэруй. И если прилетел, то когда собирается посетить супругу. Кроме того, в планах стояла и поездка к Полинке Великойской. Но сначала нужно было забрать у «следачки» Валиулиной игрушку-фею, найденную в кровати девочки.

С Рублёвки я приехала в клетчатой, бордово-жёлтой блузе с коротким рукавом и в джинсах. Их я украсила плетёным ремнём, а обулась в сильно открытые босоножки на танкетке. Через плечо перекинула свою верную сумку, в которую напихала пластиковых пакетов. Макияжа почти не было. Зато волосы после вчерашнего душа лежали плотной волной.

Я нарочно вертелась перед зеркалом, чтобы подразнить Влада. Ему от всего этого прямо-таки не лез кусок в горло. Потом я упорхнула на рынок и по магазинам. Парни тоже куда-то свалили. А через несколько часов пришёл ответ от Дрона и расставил все точки на «ё». Ну, если не все, то многие.

Это было вчера. А сегодня, направляясь на «Сухаревскую» с тяжёлой кошёлкой, я знала гораздо больше, чем сутки назад. Очень спешила встретиться с мужем Чарны, что-то объяснить ему. Паэруй Григорян, бывший пилот, а потом и командир вертолёта, отлично знал свою жену. И потому ещё в телефонном разговоре, сразу после прилёта, заверил меня в том, что претензий не имеет. Конечно же, Чарна сама бросилась спасать ребёнка, и я не могла помешать.

Сейчас Паэруй летал только пассажиром. А вот его сын от первого брака и поныне работал бортинженером. Вертолётчик в горах – царь и бог. Особенно когда завалены снегом дороги, и нужно срочно вывезти больного или эвакуировать всё село из-за оползня.

Я ехала в сумасшедшем московском метро и думала о Дроне. Интересно, спит он вообще когда-нибудь или нет? Если и спит, то очень мало. Пашет, как проклятый. Выжимает воду из, казалось бы, сухого песка.

Итак, шефу удалось отыскать следы Тэрджи Джиоева с позывным «Зверест». В одном из боёв на Донбассе он был сильно ранен, контужен. Вследствие этого серьёзно пошатнулось здоровье. Но духом горец не пал. Он стал заниматься вывозом гражданских лиц из района боевых действий. В этом ему помогали врачи – супруги Ирина и Арсений Рындя. «Эверест» часто появлялся в донецком отеле «Столичный». Там же, в центре «города роз», видели и врачей.

Кроме эвакуации мирного населения, Джиоев занимался выявлением укропистых на территории, подконтрольной сепаратистам. При малейшем подозрении человека избивали – это в лучшем случае. Бывало и так, что люди просто исчезали без следа. Их объявляли «шпионами киевской хунты», и на семьи ложилось позорное пятно. Их уже никто не слушал и не жалел. Самое обидно, что никакими шпионами они, чаще всего, не были. Откупиться же от самого «Эвереста» и его молодцев было невозможно в принципе.

– Если ты мужчина, то берёшь кровью за кровь. Если чмо, то деньгами, – повторял он часто, отвергая даже щедрые подношения.

Деньги Джиоев брал в других местах – и немалые. По крайней мере, на джип ему хватило, и на содержание банды – тоже. Но моральное удовлетворение «Эверест» всё же ценил выше.

Ирина и Арсений Рындя организовали в России фонд «Спасение». Он имел отделения в Луганске, в Донецке и несколько офисов здесь. Дрона заинтересовал подмосковный филиал – в Серпухове. Там занимались устройством на работу и размещением беженцев с Украины. В зону ответственности входил Центральный федеральный округ. Джиоев там тоже часто появлялся. Он организовывал отъезд людей непосредственно из зоны боёв. Доставал транспорт, покупал билеты – уже в России. Выяснял, какие и где нужны специалисты.

Кроме того, его группа обеспечивала охрану офисов фонда в «народных республиках». Перебравшись в Россию, «Эверест» создал такую же службу и здесь. Конечно, он убивал в бою. Расправлялся с реальными или мнимыми шпионами Киева. Но чтобы поднять руку на мирных людей в Москве, похитить их ребёнка… Так поступить Джиоев мог в одном случае – если получил приказ. Поэтому, вероятно, он теперь и молчал.

Боевой путь Тэрджи начинал на должности корректировщика огня. Это – ужасная, убойная специальность. Такой человек всегда будет достойным противником. В вагоне метро мне было холодно, а со лба капал пот. Ведь этот «Эверест» только что стрелял в меня. В нас с сыночком…

Когда выходила на «Сухаревской», ноги были ватные. Сумки оттягивали руки, били по ногам. Наверное, я всё-таки простудилась под ливнем. Слезились глаза, першило в горле, но жара не было. Я то и дело шмыгала носом, раздражая соседей в вагоне. Метро сегодня переживало очередную облаву. Из потока пассажиров выдёргивали молодых людей неславянского вида. Я мстительно усмехнулась, вспомнив, как взяла Джиоева без всяких таких наворотов.

На другой станции оставили бесхозный пакет. Как выяснилось, с подгнившими овощами. Но перед этим к нему вызывали собак, газоанализаторы, даже рентген. Будь это действительно взрывчатка, никто бы не почесался. Зато теперь галочку поставят – провели мероприятия, можно дальше в носу ковырять.

У «проходилки» я со своими мешками застряла. Передо мной через турникет сиганул какой-то подросток, а среагировала эта параша на меня. Заверещала, конечно, на весь вестибюль Пришлось тащиться в пикет полиции и вываливать им на стол всю Чарнину передачу. Узнав, что я еду в «Склиф», менты немного подобрели.

Паэруй ждал меня у ворот «Склифа», но я не сразу узнала его. Вместо пусть и пожилого, но красивого и сильного мужчины я увидела старика с глазами побитой собаки. Он бросился ко мне, словно ища спасения. А ведь всегда слыл галантным кавалером и при случае носил женщин на руках.

– Что?.. Что случилось?! – Я сразу подумала о самом страшном. Сумки, казалось, были набиты камнями. Мы даже не поздоровались. – Говорите же! Вы были в справочном?..

– Меня не пустили в реанимацию. – Губы Паэруя дрожали, рот повело на сторону. Я испугалась, что его сейчас хватит удар. – Чарна ничего не кушает, ей очень плохо. Ещё неизвестно, спасут ли ногу. Там очень плохая рана. Стрелял профессионал. Патроны, пули были очень старые – это тоже имеет значение. В рану попала инфекция. Доктора умные, опытные, и то пока боятся делать прогнозы. Раньше опасались гангрены, теперь – сепсиса.

– Успокойтесь, всё нормально будет! – Я, как обычно, петушилась, но сама себе не верила.

Больше всего жалела, что не добила этого козла рукояткой нагана. Ведь у меня была возможность. За такое и отсидеть не жалко. Но откуда я знала, что он за фрукт? Теперь-то, конечно, каюсь, но что делать? Джиоев уже под защитой закона.

– Чарна Моисеевна такая женщина! Любому мужику пример покажет. Она выкарабкается, клянусь вам. Мы будем рядом, поможем. Теперь я знаю, что это был страшный человек, с боевым опытом. К тому же фанатик. С таким и нескольким не управиться. А Чарна Моисеевна одна повалила его на землю, отняла ребёнка…

– Она у меня такая… – бормотал Паэруй, стараясь унять дрожь в руках. – За то и полюбил. Если останется без ноги… Всё равно, пусть только выживет. Кто это был, где воевал? В Чечне?

– В Донбассе, – шёпотом ответила я.

– В мою жену стрелял! Девочку тащил… Убил её родителей. Вот, значит, как там положено, – бормотал Паэруй. – Сидит он сейчас?

– Пока сидит. Понадеемся, что и дальше будет сидеть. Только вы не думайте об этом – всё равно ничего уже не поделаешь. Вы очень изменились, Паэруй Аветисович. Я всё понимаю – вы в шоке. Но постарайтесь сейчас взглянуть на ситуацию по-иному. Вам ещё многое предстоит. Возьмите сумки домой, чтобы вам не бегать по магазинам. Может, у Чарны Моисеевны появится аппетит. Бывает, неделю не ешь ничего, а потом пробивает…

– Спасибо вам. – Паэруй не стал ломаться. Возможно, пожалел меня – ведь пришлось тащить всё обратно. – Как только смогу, сразу передам. Я ведь тут чего хожу ещё… Жду, когда спустится доктор. Он обещал всё мне рассказать, объяснить. Только сейчас очень занят…

– Возьмите моё письмо, вот в этом пакете! – засуетилась я. – Пусть ей передадут. И привет на словах… Чарна Моисеевна должна верить в справедливость. По этому делу очень плотно работают. Многое уже известно. Я не могу вдаваться в подробности, да и не надо.

– Беда не ходит одна. – Я заметила, что Паэрую очень трудно держать сумки. Он прислонил ношу к ограде «Склифа». Чтобы нас не толкали люди, бегущие по Садовой-Сухаревской, мы притулились в нише – на крышке люка. То и дело в ворота заворачивали микроавтобусы «скорой». На многих из них крутились мигалки, и выли сирены.

– У вас ещё что-то случилось? – осторожно спросила я. Вряд ли Паэруй так изменился только из-за ранения Чарны. Ведь она всё-таки жива. Кроме того, одну жену мужчина уже похоронил, но перенёс утрату.

– Сын старший, Амаяк… Он застрелился. Я вчера узнал, уже будучи здесь. Он в Краснодаре жил…

– Да что вы говорите?! – До меня даже не сразу дошло. Амаяка я не знала, но всё равно ощутила болезненный укол в сердце. – А в чём причина?

– Рак у него был. Он в Чернобыле работал, тоже на вертолёте. Над четвёртым энергоблоком. Тогда был совсем молодой. А сейчас пятьдесят три года… Очень мучился от боли, а наркотиков давали мало. За одно это «торчков» и торговцев уничтожать надо! Да – и тех, и других. Для танго нужны двое. Из-за них приличные люди стреляться должны! А что делать? Если бы только он один… Другой «чернобылец», с Урала, несколько месяцев делал винтовку, чтобы покончить с собой. По той же самой причине… Над чиновниками-то не каплет. Они думают, что будут жить вечно. И не заболеют никогда ни их родители, ни их дети. Или уж, на крайний случай, заграница им поможет. А нам как жить? Ну, допустим, мы – простые смертные. А тут генералы стреляются, профессора из окон прыгают. И для них морфия не нашли?

– Здоровье нации берегут, – жёстко усмехнулась я. – Нечего колоться. Пусть спортом занимаются, нормы ГТО сдают.

– Видно, так. – Григорян долго искал по карманам носовой платок. Я протянула ему свой, чистый. – Не только жить, но и умереть не дают достойно. С инвалидами тоже ужасы творятся. Чарна привыкла вращаться в самой гуще жизни. Что с ней теперь будет? Если сильная личность ломается, это уже навсегда. Ладно, Марианна, не буду больше вас грузить, как сейчас говорят. У вас своих забот полно. Чарна любит вас очень. Жалеет, что раньше вы не познакомились, а то бы удочерила. И я бы не возражал.

Паэруй попытался улыбнуться. Я набралась наглости и погладила его по руке. А потом решила, что стать их приёмной дочерью не отказалась бы.

– Выражаю вам свои глубокие соболезнования. Надеюсь, что теперь вашему сыну легче. Его не должны наказывать за суицид. Никто не обязан терпеть жуткие боли без смысла. В аду место тем, кто издал такой вшивый закон. По радио недавно передавали – известный учёный-ядерщик тоже добровольно ушёл в мир иной. Дядина жена сказала, что её отец знал этого человека. Вам, конечно, от этого не легче. Но хуже всего страдать, когда другие радуются жизни.

– Да, я такой не один, – согласился Григорян. – У тех несчастных тоже были родные. Но меня это не утешает. Теперь вот нужно лететь в Краснодар. Раз к жене не пускают, поеду сейчас за билетом. Только доктора дождусь, и с передачей что-нибудь решу. Пусть хоть в холодильнике оставят. Может, для других сгодится. Все люди есть хотят, пока живут…

Паэруй взглянул на часы. Они были командирские, еще с советских времён. Как и все лётчики, он поворачивал часы циферблатом на внутреннюю сторону запястья. Мог бы давно купить другие. Но это был подарок коллег, с которыми Григорян работал на ликвидации землетрясения 1988 года. Какая пропасть лежит между нами! Ему тогда было пятьдесят лет. А я родилась только через три года.

– Ох, побегу я! Доктор ждать не будет. У него больных много. Номер моего мобильника помните?

– Нет, к сожалению. – Я очень этому удивилась. – Вы не давали.

– Вот моя визитка, здесь всё есть. Звоните, если что. Я в Краснодар ненадолго – только с сыном попрощаюсь. Думал, он год-другой ещё протянет. И врачи подтверждали, что ресурс есть. Летом хотели вместе с Чарной съездить к нему. Теперь вот придётся планы менять.

– Паэруй Аветисович, вы не стесняйтесь! Если нужно помочь по хозяйству, я готова. Ближайшие дни проведу в Москве. Понятно, что вам тяжело. А я знаю всякие лайфхаки…

– Чего знаете? – Григорян задрал свои соболиные брови.

– Бытовые женские хитрости. Они позволяют быстро решать мелкие проблемы. Давно живу одна – приходится крутиться.

– Люблю таких людей, как вы, – растроганно сказал Паэруй. – У курдов есть поговорка. «Кто сказал и сделал – человек. Кто не сказал и сделал – лев. Кто сказал, но не сделал, – осёл». Так вот, сейчас вокруг одни ослы. Почти никому нельзя верить. Это, вроде, уже норма – пообещать и не выполнить. Марианна, вы совсем другая. Молча сделаете, и всё. Пожалуйста, оставайтесь такой. А то и жить незачем будет. Спасибо вам!

– И вам спасибо. – Я отвернулась, закусила губу. – Вы понимаете всё. А меня так много обсуждали и осуждали. А вы сейчас так правильно всё сказали. Как только вернётесь, сразу звоните. Я буду ждать.

Жаркий солнечный полдень резал мне глаза. Хотелось нырнуть в метро, в прохладу, чтобы немного прийти в себя, наметить планы на будущее. Сейчас я по прямой линии двину к Полинке. Следователь Алсу Валиулина передала мне куклу. Она же позвонила в больницу и попросила пропустить без разговоров.

2 июня (день). В больнице мне выдали халат, бахилы и шапочку на голову. В провожатые назначили медсестру. Проходя мимо зеркала, я увидела свою физиономию и пришла в ужас. Глаза заплыли, губы раздулись – как будто меня искусали пчёлы. Всю дорогу я тихо плакала из-за свалившихся на меня известий. Но всё-таки не ожидала, что так подурнею. Без звонка Валиулиной меня сюда точно не пропустили бы. С такой рожей и в полицию угодить можно.

Пока ждала медсестру с нужного мне отделения, смотрела телик в холле. Показывали город Металлурга – Екатеринбург. Вчера там прошло молитвенное шествие школьников по случаю успешного окончания учебного года.

Рядом со мной, на диване, переживали две врачихи. Их дети как раз сегодня сдавали ЕГЭ по математике. Русский язык сдали 25 мая. Теперь до получения аттестата остался последний рывок. Я в душе позавидовала этим деткам. За меня во время сдачи экзаменов никто не болел. Правда, горевать долго не пришлось – явилась медсестра.

– Жалко девочку – хорошенькая, умненькая, – тараторила она немного погодя. Мы протискивались мимо инвалидных колясок, каталок и родителей с детьми на руках. – Никаких оснований держать её в больнице. Заболевание у ребёнка хроническое. Травм нет. Только вот куда её выписывать? Плачет всё время, маму зовёт. Чужие родители с ней возятся, таскают на прогулки. Полиночка – всеобщая любимица, поверьте…

– Я верю. Она очень славненькая, – согласилась я. – А родственников ищут – не беспокойтесь. Но это не так просто. Они, понимаете ли, с Украины…

– Конечно, конечно, мы всё знаем. Ребёнок ни в чём не виноват. И будет находиться здесь, сколько потребуется. Даже фонд благотворительный подключился. «Спасение», кажется. Как раз оттуда, из Донбасса. Вы куда, девушка? Нам дальше по коридору. Палата в самом конце.

Мне показалось, что нарисованный на голубой стене Микки-Маус вырос в полтора раза и хлопнул глазами. Приземистая широкоплечая медсестра, наверное, приняла меня за чокнутую. А тут ещё ресницы, моя всегдашняя гордость, стали больно колоть глаза. Всё-таки, наверное, кроме слёз ещё какой-то аллерген виноват. Ведь всё вокруг цветёт и пахнет.

– «Спасение»? – Я пыталась говорить спокойно. – Они уже приходили к Полине?

– Два раза, – пожала плечами медсестра. – Дело в том, что Полиночка знает Ирину и льнёт к ней. Главное ведь, чтобы ребёнок не плакал и не боялся. А после визитов Ирины Полиночка спокойная, хорошо кушает…

Чему я, спрашивается, удивляюсь? Бабульки ведь говорили, что Ирина с мужем часто навещали Великойских. Конечно, Полинка их знает. Но это ещё ни о чём не свидетельствует. Э-эх, поговорить бы с этой женщиной! Или, наоборот, благоразумнее затаиться? Надо обсудить это с Дроном. Самостоятельно принять решение я не могу.

– Вот сюда, прошу! – Медсестра открыла дверь в светленькую палату с четырьмя кроватками. Окно было распахнуто в садик, где звонко галдели маленькие пациенты – из выздоравливающих. – Ой, а где Полина? Тут к ней пришли.

Около трёх беленьких кроваток с решётками сидели родители. Только одна постель – Полинкина – была пустая. Я облилась холодным потом и вцепилась в сумку с куколкой. После всего, что произошло за последнее время, я уже не верила в хорошее.

– Её Ирина гулять унесла, – сообщила мать Полинкиной соседки. Это была тщедушная девочка лет трёх, с жидкими волосами. – Во дворик они ушли минут десять назад.

– Пойдёмте, я покажу! – И медсестра закрыла дверь.

Посередине палаты, среди наваленных горой игрушек, сидел на пластмассовом горшке мальчик лет двух и задумчиво смотрел в окно. Его мамаша, сидя на стуле неподалёку, слушала через наушники плейер.

В коридоре три родительницы наседали на женщину-врача. Как я поняла, они требовали разрешить детям пользоваться планшетами в больнице. Они якобы без игр не могут жить и никогда не поправятся. Вспомнив жалобы старушек на скамейке, я замедлила шаг и прислушалась.

– И не думайте, и не мечтайте! – зычным голосом отвечала статная брюнетка в нежно-зелёном халате. На шее у неё висел стетоскоп. – Вам нужно получить отсюда здоровых детей? Или, в случаем случае, тяжелых неврастеников? Вы как себе это представляете? Ваши ненаглядные монстров будут громить, и другим детишкам покою не дадут. Они тогда и ночью не угомонятся. Без того почти у всех гиперактивность. Вам самим-то не жутко? Сегодня они играют в «Расстреляй автобус», а потом учителей или товарищей в школе «мочканут». Такие примеры уже были, между прочим. А то и дома бойню устроят – это тоже очень вероятно. Дети должны знать не только слово «хочу», но и слово «нельзя». Каждый тут пуп Земли, даже не подозревающий, что вокруг тоже люди…

– Пойдёмте скорее, – поторопила медсестра.

Я припустила вдогонку. Толстуха дождалась меня, и мы пошли рядом.

– Ирина – беженка из Луганска. Очень симпатичная и приятная женщина. К нам ещё и до поступления Полиночки приезжала. На работу хотела устроить тех, кто оттуда прибыл. Мы нескольких взяли – санитарками, дворниками. Одного мужчину – электриком. И сменщица моя родом из Углегорска. Это – бывшая Хацапетовка…

Мы вышли во дворик, где вокруг клумбы с петуньями стояли скамейки. На каждой из них сидели мамаши с детьми. И только на одной, отдельно – молодая женщина с Полиной на руках. Обняв девочку и наклонившись к ней, женщина что-то оживлённо рассказывала. Потом начала болтать Полинка – хоть и шёпотом, но увлечённо, охотно. Женщина поцеловала её в макушку, обняла крепче. Сегодня малышке сделали «хвостики». Наверное, ей стало жарко под копной золотистых волос.

– Вон они, – указала медсестра. – Как раз подсесть можно. Бегите скорей, а то другие место займут…

– Да, иду! Спасибо, что проводили.

Медсестра ушла, но я сразу не бросилась к Ирине. Сначала изучила её издали. Это была хорошего сложения особа, к тому же очень обаятельная. На вид лет тридцати. Черты её лица, далеко не правильные, говорили о лёгком, несколько сентиментальном характере. Ирина Рындя постоянно морщилась, словно намереваясь вот-вот заплакать.

Волосы её, густые и блестящие, цвета тёмного каштана, чубом поднимались над чистым лбом. Сзади, ниже лопаток, свисал «конский хвост», схваченный бархатно-бисерной заколкой. Небольшие золотисто-карие глаза светились нежностью и жалостью к этому несчастному ребёнку. Сиреневая помада на губах довершала весь этот привлекательный образ. И если раньше у меня были какие-то сомнения, то теперь я точно не могла представить Ирину участницей убийства Великойских.

Мне нравилось в этой женщине всё – ожерелье из ракушек, жемчужные серьги-капельки на мочках ушей. И вся она была лёгкая, воздушная, как куколка-фея. Полина с любовью обнимала её за шею. Сегодня девочку нарядили в розовый костюмчик с Чебурашкой на груди и в крошечные фиолетовые туфельки «Котофей» на широкой липучке. В детских магазинах я такие видела.

Сейчас Полинка вела себя очень активно и пыталась ножками достать до земли. Но Ирина, играя с ней, постоянно подставляла под туфельки Полины свои ноги в изящных белых босоножках на небольшом каблучке, с острым закрытым мысом. На Ирине был голубой сарафан в крупный белый горошек, с сильно открытой спиной. Соломенная шляпа с букетиком незабудок лежала рядом.

Оценив обстановку, я подошла поближе. Нужно было понравиться и Ирине, и Полине. Девочка ведь меня не знала. Вспомнив науку Старика и Чарны, я применила весь спецслужбистский арсенал приёмов. Они позволяли вызывать симпатию не только у мужчин, что я и так умела, но и у других категорий населения.

Немного наклонив голову набок, я подала Ирине дружественный сигнал. Ерухимович объяснил, почему люди «ведутся» на этот жест. Наклон головы как бы подставляет под удар одну из сонных артерий. Значит, я не жду от своего собеседника ничего плохого. На подсознательном уровне это воспринимается именно так. В моменты же опасности люди втягивают голову в плечи.

Далее нужно вскинуть брови – но ненадолго. Это знак того, что я рада встрече; по крайней мере, с Полинкой. Тут важно не переборщить. Если задержать брови дольше положенного или задрать их слишком высоко, можно нарваться на негатив. Это называется «дружелюбная игра бровями».

После этого следует короткий зрительный контакт – глаза в глаза. И опять-таки на секунду-две, не больше. В противном случае получается очень фальшиво. Поскольку мы с Ириной ещё не знакомы, я не могу испытывать к ней сильных чувств, предполагающих долгий взор. Это может быть и горячая любовь, и откровенная ненависть.

И, в-третьих, улыбка. Это у меня всегда хорошо получалось – с такими-то зубами! Но ведь есть ещё и глаза, скулы, губы, морщинки вокруг глаз, кончик носа. Старик говаривал: «Лучше пусть вообще не будет улыбки, чем она получится фальшивой». В этом случае скулы почти неподвижны, морщинки не собираются. Короче, это очень заметно, особенно для постороннего человека.

Кроме того, можно контролировать настроение своего визави по положению его ног. Пока Ирина насторожена. Острые концы босоножек смотрят прямо на меня. Она не хочет принимать в их круг кого-то третьего. Видно, и со скамейки всех разогнала. Впрочем, травмированный войной человек не всегда адекватен. Надо быть с ней поласковее.

Руки Ирины не скрещены на груди. Но одна из них наполовину сжата в кулак, другая обнимает Полинку. Ничего, сейчас мы её расслабим. Конечно, Ирина нервничает. Думает, что я буду приставать с пустой болтовнёй или что-то просить.

Но, похоже, что внешне я ей нравлюсь. Ирина не морщит нос, как злая собака. Так что здесь мне светит, если только сама не наделаю глупостей. Надо пока забыть о том, что слышала во дворе на Славянском бульваре. И сведения Дрона тоже пока отодвину в сторону. Я просто шагну к ним и сразу же представлюсь. Рассею сомнения, объясню, кто я. Мол, та самая девушка, которая лично задержала бандита. А пришла исключительно для того, чтобы передать ребёнку игрушку…

Не знаю, сработали мои приемчики, или просто совпали наши биоритмы, но через пятнадцать минут мы болтали, как давние подружки. Особенно мы сблизились, когда отдала Полине куколку-фею.

– Мама плисла! – сразу же выпалила девчонка, прижимая к себе игрушку. При этом она медленно поворачивала головку, отыскивая Еву. Вертеть шеей, как другие дети, Полинка не могла.

– Нет, мама уехала, – быстро ответила Ирина, кусая губы. У меня свело скулы и защипало в носу.

– А папа? – не отставала девочка. В её понимании игрушку могли принести только родители.

– Они вместе уехали, – охрипшим голосом пояснила Ирина. – К бабушке, в Бровары.

– А-а… – Полину, должно быть, такое объяснение устроило. Кукла резво запрыгала в её ручках. – Я домой хочу…

– Скоро заберём тебя домой! – Ирина Рындя метнула на меня быстрый взгляд и сморгнула слёзы с ресниц.

Я вытерла глаза платочком и в упор посмотрела на неё. И тут, одновременно пережив острую душевную боль, мы словно породнились.

– Поживи ещё чуть-чуть здесь, Полиночка. Мы с дядей Арсением приедем на «бибике» за тобой…

Заставляя фею танцевать на радость ребёнку, Ирина косилась на меня и явно хотела что-то спросить. У меня тоже был к ней вопрос. Догадываются ли супруги Рындя, кто убил Великойских?

– Жаль, что я не знаю, чем Полину можно кормить, – посетовала я. – Потому и не собрала передачу. Вы не в курсе, случайно? Мне сейчас сказали, что вы с её родителями семьями дружили…

– Да, действительно, – немного помедлив, подтвердила Ирина. Наверное, решила, что я всё и так знаю. Кроме того, она прямо при мне обещала девочке забрать её из больницы. – Какой кошмар! Я и теперь до конца в это не верю. Всё время кажется, что произошла ошибка. Мы же все с Украины, потому и держались вместе. Правда, Великойские раньше жили в Киеве, а мы – в Луганске. Никаких скандалов из-за этого между нами не было. Ни мы их укропами не называли, ни они нас ватниками. Часто даже подшучивали над этим. Считали, что в Москве жить безопасности. Полина здесь родилась. Они ведь гораздо раньше приехали. Девочка так на Еву похожа! Только овал лица и взгляд, как у Мирона. Великойские и нам помогли устроиться. Без них мы пропали бы. С двумя-то детьми, пяти и трёх лет… Удрали, в чём были, – только ради них. Врачам-то на фронте быть положено, конечно. Арсений рвался там остаться, а я не разрешила, в ноги кинулась. Как бы мы жили здесь без него?..

– Вы сейчас в Москве остановились? – осторожно спросила я. Очень хотелось получить сведения не от Дрона, а от самой Ирины.

– Нет, в Серпухове. Там у нас, при больнице, служебная жилплощадь. И, между прочим, приёмная нашего фонда. Здесь ведь столько людей мыкается, которым не к кому обратиться! Вот мы и принимаем участие. Марианна, я просто потрясена вашим рассказом. Мне и в полиции про это говорили. Даже не представляла, что в Москве такое бывает. Думала, что только на войне… Кому помешали Мирон с Евой? Каким-нибудь нацикам? То, что тут говорят по телевизору, даже нам с мужем кажется чрезмерным. Ведь не нацгвардейцев пойдут убивать местные радикалы, а таких вот мирных людей. Из семян ненависти добро не вырастает. Мы с Арсением изо всех сил старались задавить в себе зверя. И вдруг я слышу, что старушка и девушка бросились на вооружённого бандита, спасли Полиночку, его задержали. Сами угодили под пули. Как чувствует себя эта женщина? Имя у неё сложное. Простите, забыла…

– Чарна Моисеевна, – подсказала я. – Плохо она себя чувствует. Сейчас находится в реанимации. Ранение тяжёлое, хоть и в ногу. До сих пор есть вероятность, что отнять придётся.

– Ой, лишь бы не гангрена! – Лицо Ирины ещё больше сморщилось. – Наверное, жгут долго держали. А ранение в ногу нередко бывает смертельным. Там проходит бедренная артерия. За короткое время можно кровью истечь. Слава Богу, что этого не случилось!

– «Скорая» долго ехала. Ещё ночь была, в пробках не стояли. Но количество машин экстренных служб сократили в процессе оптимизации. Сейчас доктора боятся заражения крови. Жар не спадает. Нам остаётся только молиться. А что ещё?

– Да, вы правы. – Ирина что-то сказала на ушко девочке, подняла с травы куколку. – Вот, смотрю на вас и поражаюсь. Я бы со страху умерла. Ночь, и так жутко. А тут мимо бежит амбал с плачущей девочкой. И вы не бросились в кусты, а вступили в схватку…

– Ну, Чарна Моисеевна в кусты не полезет! Она раньше в органах работала. И меня кое-чему научила. Мы обе сразу поняли, что это не отец девочки. Полина молодец – кричала. Другой ребёнок оцепенел бы от страха. И бандит мог проскользнуть в темноте. Так что благодарить нужно не только нас.

– И до сих пор неизвестно, кто это был? – удивилась Ирина. – Его ведь задержали.

– Некий Тэрджи Джиоев, насколько я знаю. – Мне было интересно, как на это имя прореагирует собеседница. Ведь от старушек на лавке я узнала, что они были знакомы, и часто бывали у погибших.

Я не ошиблась. Ирина замерла с приоткрытым ртом. Как будто не замечая этого, я продолжала.

– Какой у него был мотив, неизвестно. Сам молчит. Парень родом из Южной Осетии. Воевал уже в восьмом году. Сейчас возвратился из Донбасса. Вероятно, произошёл конфликт с Мироном Великойским. Жену убил как свидетеля. А девочку решил забрать из квартиры, чтобы не кричала и не привлекала внимания. Наган взял из коллекции Мирона…

– Да что вы говорите?! – Ирина только сейчас обрела дар речи. – Как Тэрджи? Это точно? Он ведь с нами уже около года работает!

– Точно, – твёрдо сказала я. – Он ведь и в меня стрелял. Хорошо, что патроны кончились.

– Это невероятно! – Лицо Ирины побелело, как мел. А ведь несколько минут назад она казалась загорелой. – Мы все вместе ходили в гости к Великойским. Мирон шубы шил очень качественно. К нему очередь стояла. Жертвовал фонду не раз. Очень переживал, что на родине такое творится…

Я вспомнила, что документов у Джиоева не было; и назвался он чужим именем. Без Дрона ещё долго не установили бы его личность. Чему удивляется Ирина Рындя? Чего боится? Того, что узнали имя бандита? Или она действительно потрясена до глубины души? Может ведь и притворяться. Нет, такое в силах изобразить только профессиональная актриса. И не было у Ирины времени для того, чтобы войти в роль…

– Я знаю, что этот наган принадлежал прадеду Мирона. – Ирина проверила, не пора ли сменить Полине памперс. – Тот был красным командиром, воевал с махновцами. Оружие хранили в сейфе, вместе с патронами. Вот ведь какая судьба! Мирон всем нам его показывал. Имел разрешение, но сам не стрелял…

– И Джиоев мог достать наган из сейфа? – Я прикусила язык, потому что заговорила служебным тоном. Хорошо, что Ирина в смятении ничего не заметила.

– Думаю, что мог. Господи, я ушам своим не верю! Тэрджи не был пьяный?

– Нет, совершенно трезвый. Можете мне поверить. Вот насчёт наркотиков не знаю. Такой ас, по идее, должен был попасть в меня. Впрочем, не стану наговаривать. Что перегаром не пахло, точно. Кроме того, я слышала, что из квартиры исчезли деньги и ценности. Но при Джиоеве их не нашли.

– Как вы знаете, Полина – больная девочка, – дрожащим голосом заговорила Ирина. При ярком солнечном свете, на жаре её трясло. – А мы с мужем – врачи. Помогали, чем могли. Ева и Мирон были искренне верующими. Она раньше была униаткой, потом перешла в православие. Родители молились за свою дочь каждый день. У Мирона была знакомая по имени Снежана Быковская. Она держит несколько меховых магазинов. Раньше Снежана с Мироном вместе работали в греческой фирме. Так вот, эта самая женщина в последнее время сильно сблизилась с неким отцом Дорофеем. Он принял такое имя после пострига. Как его звали раньше, не знаю. Прежде занимался бизнесом, потом разорился. Дорофей часто навещал Великойских. Сперва со Снежаной, потом один. Ежедневно молился за Полину. И в тот день, кажется, собирался ехать к ним. А Снежана как раз отправилась за товаром. Шубы в Греции из-за кризиса копейки стоят – только бери. Она и рванула. А Дорофей заявился в гости. Мирон с Евой его привечали, давали лучший кусок…

– Какой батюшка откажется поесть на дармовщинку? – ухмыльнулась я. – Известное дело. А вот Тэрджи… Он часто бывал в доме Великойских, как я понимаю. С Дорофеем они знакомы?

Я опять сбилась на казённую речь. Но Ирина, к счастью, ещё не пришла в себя.

– А как же, конечно! У нас была одна компания. Марианна, как я хочу проснуться и понять, что всё только пригрезилось!.. Каждый день молюсь Иоанну-Воину, чтобы помог найти преступников и украденное. Вы Тэрджи нашли уже, а я не хочу верить…

– Никуда не денетесь – придётся поверить. Наверное, мне не следовало называть при вас это имя. Но кто знал, что Джиоев – ваш друг? Получается, вы в Серпухове живёте? И работаете там?

– Да. Это почти на границе с Тульской областью. Туда и прибывают беженцы, у которых в России нет родни. Мы подбираем адреса, где можно снять жильё. Если получается, устраиваем их на работу. На миграционную службу у нас тоже есть выход. Кроме того, мы здесь закупаем сыворотку против столбняка, ботулизма, бешенства. Люди в народных республиках голодают. Едят, что попало, травятся. Само собой, нужны реактивы для работы лабораторий. Шприцы, лекарства; прежде всего антибиотики. И другие, конечно, тоже. Памперсы, хирургический инструмент, шовный материал. И много чего ещё. Например, средства для обеззараживания еды. Мы выбиваемся из сил, а всё равно не хватает…

– Значит, вы совершенно не представляете, почему Джиоев мог так поступить?

Полина закапризничала. Она устала на прогулке. Кроме того, переполнился памперс. А мне требовалось узнать ещё так много!..

– Без понятия. – Ирина покачивала девочку на руках, чтобы та задремала.

– А ему не могли приказать убить? Он же бывший ополченец, причём на двух войнах.

– Ой, не знаю! – Ирина зажмурилась и покачала головой. – После контузии на Тэрджи часто находило. Тогда он кричал, матерился. Конечно, довести там могут. Для них мы сепары, портянки. Но убить, да ещё друзей!.. Даже когда Тэрджи узнал, что брат Евы воюет в батальоне «Азов», ничего плохого не сказал и не сделал. Сестра ведь за брата не в ответе. Разумеется, всех его дел я не знаю, – оговорилась Ирина на всякий случай. – Вот уж кто мне не симпатичен, так это Николай Николаевич. Вся напрягаюсь, когда он приезжает. Но приходится принимать…

– А кто это? – Я навострила уши. Артём в Греции упоминал какого-то Николая. Уж не тот ли?

– Точно не знаю, – уклончиво отозвалась Ирина. – Он из Макеевки. Кто-то вроде коммерческого директора. Тэрджи называл его «смотрящим». Через руки Николая проходят огромные суммы. Мы часто просим у него средства для своего фонда. Ведь наши беженцы – сплошной прекариат…

– Кто? – не поняла я.

– Люди, не имеющие постоянной занятости. А у всех дети, которых надо кормить. Николай сначала был очень щедрым. А недавно сказал, чтобы мы сами себя содержали. Народ обеднел из-за кризиса и санкций. Средства, дескать, на войну нужны, а не на нахлебников. Надо, говорит, здесь пощупать земляков, которые жирком обросли. Вот я и думаю…

– Что же вы, Ирина Владимировна, ребёнка столько времени на солнце держите? – напустилась на Рындю пожилая вздорная нянька. – Все детишки давно на обед собрались, а Полины нет. Уж мне влетело так влетело!

От её воплей Полина проснулась и заплакала. Я мысленно прокляла няньку и наступившее так быстро обеденное время. Но дело кончилось тем, что нянька, продолжая свою нотацию, схватила Полинку в охапку и потащила в корпус. Мы с Ирой остались вдвоём. Кстати, игрушку пришлось выгребать из-под скамейки. Во сне и без того слабые ручки Полины не смогли её удержать.

– Я куколку обязательно занесу в палату, – пообещала Ира, пряча её в сумку. После этого она внимательно взглянула на меня. – Простите, вы ждёте ребёнка? Конечно, не моё дело, но…

– А что, заметно? Четвёртый месяц только. Даже пока не шевелится, хотя пульсирует очень.

– Значит, скоро зашевелится, – успокоила медичка. – Я это поняла с первого взгляда. И в таком положении вы бросились за преступником? Подставили себя под пули? Я преклоняюсь…

– Да что вы, не надо! – Я даже покраснела, хоть и было приятно. – Ребёнка-то надо спасать.

– Первый у вас? – улыбнулась Ирина.

– Нет, второй. – Я не хотела терять контакт.

– Кто у вас старший? – Ира села на любимого конька.

– Сын. Ему уже восемь. – Мне нравилось шокировать окружающих тем, какая я молодая мама.

– Невероятно! Вы же совсем девочка с виду. Кстати, это тоже будет мальчик. Я ведь в женской консультации работала – имею опыт диагностики.

– Да, я знаю. Уже на УЗИ ходила. – Про бабку Тарью, которая первая сообщила пол ребёнка, я умолчала. Ирина вся сияла от нежности. Ей очень хотелось поговорить со мной именно про это.

– А нам не советовали раньше седьмого месяца на УЗИ посылать. Чтобы аборты не делали, если пол ребёнка нежелательный. Потом стали сквозь пальцы смотреть. Когда срок у вас?

– Седьмое-восьмое ноября. А там как получится.

– Раньше это был праздник, – вспомнила Ирина. – Люди очень гордились таким днём рождения. И всё-таки вы зря рисковали…

– Там очень удачно подвернулся мужчина с собакой. Овчар был ранен в схватке. Я хозяину вчера звонила. Спасли, слава Богу. Потом он заехал за поводком, которым Джиоева связали. Он нам и бинты дал, и ножницы.

– Это замечательно! – Ирина даже хлопнула в ладоши. Похоже, она смирилась с виной своего приятеля. – Вы тоже имеете боевую подготовку?

– Когда в тебя стреляют из нагана, подготовка не всегда помогает. – Я зябко повела плечами, вспомнив чёрный зрачок дула и вспышку выстрела.

– Да, конечно! – торопливо согласилась Ирина. – Вы очень добры. Вот, приехали к Полине, привезли её любимую игрушку. Боюсь, что вы обо мне плохо думаете. Считаете, что я выгораживаю убийцу. Тэрджи – неплохой парень. Только горячий, как все кавказцы. Он очень благодарен России – за помощь в той войне с Грузией. Его родители тогда оставались в Цхинвале, в подвале прятались. Мать осколком ранило. И Тэрджи поклялся до последней капли крови воевать за эту страну. В Крыму вёл работу ещё до присоединения. А потом в Донбасс поехал. И слово Николая для него – закон. Тому уже сорок лет, а Тэрджи – двадцать пять. На Кавказе старших уважают. И вообще, Николай огромную власть имеет. Этакий «серый кардинал». Он даже в отелях никогда не останавливается, а только в хостелах. Там вряд ли на него обратят внимание. Просто командировочный, и всё. Одевается очень скромно. И с виду – «огурец». Худой, невысокий. Часто носит приталенные клетчатые рубашки, под ними – футболки. Как правило, предпочитает узкие светлые джинсы. Бывает, кстати, и в льняной куртке. Из-за такого телосложения выглядит много моложе своих лет. Внешность абсолютно безобидная. А на самом деле…

Ирина вдруг прикрыла рот ладонью и как-то сразу от меня отдалилась.

– Что это я разболталась-то? Вы не из полиции?

– Нет, что вы! – Я не врала. В штате МВД я действительно не числилась. – Просто интересно. Так случилось, что Судьба столкнула нас. С вами, с Полиной, с другими людьми… Я вот что хочу вам сказать. У вас обширные контакты на Украине. Надо найти родственников девочки…

– Конечно, о чём речь! Мать Мирона живёт в Броварах. Родители Евы – в Львове. Боюсь, что они перессорятся из-за внучки! Мы этим уже занимаемся. К тому же, надо решать, как и где хоронить погибших. Они должны обязательно лечь вместе, в родную землю. Как в песне поётся: «Не ведал мир такой любви, не ведал мир такой печали…» И ведь в один день – как мечтали! Только не так рано. – Ирина опять вытерла глаза. – А я и думаю – куда Тэрджи пропал? И у отца Дорофея «труба» не отвечает. А я даже не знаю, где он живёт. Вроде, в каком-то монастыре. Удивительно, что его так часто отпускают. Интересно, какое у него за послушание? Ведь никогда не говорил. Если встретимся, спрошу. Он ведь весь тот день, двадцать девятого мая, провёл с Великойскими. Скучал без Снежаны. Не знал, куда себя деть. Как бы с ним чего не случилось! Это человек очень впечатлительный. Снежана Рустамовна с него пылинки сдувает…

– А что с ним случится? – удивилась я. – В квартире ведь нашли только два тела. – Тут я вспомнила про четвёртый прибор и замолчала.

– Только это меня и утешает, – тяжело вздохнула Ирина. – Если можно выразиться подобным образом… Ну, Тэрджи даёт! Приступ у него, что ли, начался?

– В таком случае он не обчистил бы квартиру, – возразила я. – Самое главное, что награбленное он куда-то быстро скинул. Не похоже на аффект. Всё продумано до мелочей.

– Да, конечно. – Ирина встала со скамейки тяжело, как старуха. – Ну, всё, Марианна. Мне нужно бежать. Муж заждался, а мне ещё до Серпухова ехать. А вы себя берегите, не понтуйтесь очень. Прошу простить за «феню». Берегите ребёночка, ладно? Нам ведь каждая жизнь дорога. И о старшем не забывайте – ему мать нужна.

– Вообще-то он с отцом остался после развода, – заметила я. – И вряд ли во мне нуждается.

– Не говорите так, не надо! – суеверно испугалась Ирина. – Если хотите, приезжайте к нам. Ведь я – акушер-гинеколог. Могу помочь при случае. А если нет, то просто поболтаем. Вот моя визитка. – Ирина торопливо открыла сумку. Оттуда выпорхнула куколка-фея. – Ой, мамочки! Чуть не забыла. Вот голова с дырой… Напекло, наверное. – Она раскрыла визитницу и подала мне карточку. – Вы сейчас на выход? А я к Полинке зайду. И с тутошним начальством надо словом перекинуться. – И надела свою шляпу с незабудками.

– Да, мне уже надо ехать.

Взглянув на визитку, я увидела те же номера телефонов, что и на сайте фонда «Спасение». Потом аккуратно вставила карточку рядом с визиткой Паэруя Григоряна и поспешила к проходной. Надо скорее нырнуть в метро и записать нашу беседу в планшет хотя бы тезисно – чтобы ничего не упустить.