23 мая (день). Моё пожелание сбылось наполовину. Лично с нами ничего не случилось. Но в воскресенье, 17 мая, в Москве умер Вячеслав Воронов – дядин тесть. Он работал сначала переводчиком военного атташе, а потом и сам занял эту должность. Ещё он был оперработником ГРУ – под дипломатическим прикрытием. Вроде, я всё это знала и раньше, но окончательно дошло только теперь. И я пожалела, что мало обращала внимания на Вячеслава, считая его старым, больным и неинтересным.

Но больше всего меня потрясло другое. Когда мы с дядей Севой примчались на Рублёвку, то увидели в благоухающем весеннем саду с живыми изгородями сильно помолодевшего Вячеслава. Он обнимал старуху – седую, с трясущейся головой. Мне сразу же стало не по себе.

И уж совсем я выпала в осадок, когда узнала в этом господине спешно прибывшего Феликса Вячеславовича Воронова, старшего брата Евгении. А обнимал он свою мать, Юлию Дмитриевну. Величавая матрона исчезла навсегда. Сжатое время, как в сказке, вырвалось из волшебной шкатулки. А я, признаться, решила, что это – мама кого-то из супругов Вороновых.

Вячеслава похоронили на Кунцевском кладбище. Положили в гроб из «адамова дерева» – со всеми наворотами. Он упокоился рядом со своими родными, под горой цветов и венков. Совсем рядом находилось Троекуровское кладбище, и постоянно об этом помнила. Дядя и в церкви, и у могилы тестя бросал на меня косые взгляды. Он кусал губы, мучительно решая, как себя вести. И, наконец, улучил момент, когда его не осаждали провожающие.

– Иди уж, не ёрзай! – шепнул он мне на ухо. – Час даю на всё.

Дяде пришлось отвечать за все церемонии. Феликс, долго живший в Голландии, никак не мог врубиться в российские реалии. А Евгения с матерью от горя вообще почти помешались. Что касается внучек бывшего атташе, то они вели себя как истинные «мажоры». То и дело перешёптывались, хихикали. Траурные одежды Инги и Карины не гармонировали с их чудесным весенним настроением.

Мне очень хотелось сделать им внушение, причём не только на словах. Но, во-первых, не хотелось терять драгоценные минуты из отпущенного дядей часа. Во-вторых, Вороновы сами были виноваты, ограждая внучек от жизненных проблем и слишком много им позволяя.

Москва цвела гроздьями разномастной сирени, свечками каштанов, солнышками одуванчиков. И волновалось вокруг бескрайнее море молодой листвы. Пронзительно пахло уже даже не весной, а летом; свистели в вышине стрижи. Я бежала по дорожкам с букетом красных роз в руках. И всё время забывала, что цветов там десять. И что тороплюсь я этим чудесным тёплым днём не на праздник, а на могилу. Не была там больше двух месяцев, из-за чего очень переживала.

Почему-то казалось, что и прохожие меня осуждают. Хотя, конечно, это было совсем не так. Молодую женщину в чёрном, с красными розами в руках, принимали за безутешную вдову и провожали сочувственными взглядами. Я двигалась плавно, как во сне, когда клала букет на могилу Бориса. Все виделось ирреальным, потусторонним. Очень хотелось очнуться от этого бреда и возвратиться туда, в февраль – но уже с новыми знаниями. Вернуться, чтобы предотвратить, предупредить, уберечь…

– Марианна, вас дядя зовёт. Они уже уезжают, – тихо сказал у меня за спиной Павел – водитель Вороновых.

– Он же нас час меня отпускал. – Я слышала Павла, будто сквозь вату. – А я всего минут десять стою…

– Полтора часа прошло. – Павел говорил шёпотом, словно боялся кого-то разбудить. Но, к сожалению, это было невозможно. – Пойдёмте. На поминки опоздаем…

– Да, конечно. – Я встряхнулась, поправила чёрную вуаль.

И заметила довольно внушительную группу зевак, которые уже всё поняли. Они возбуждённо шептались, показывали пальцами и даже пытались делать на фоне меня селфи. Камеры сверкали на палках, отчего зеваки походили на репортёров. На секунду я смешалась, но потом поняла, что стыдиться мне нечего. С гордо поднятой головой, вызывающе глядя на небольшую толпу, я проследовала к «Ауди-8». На этой машине в последний день зимы Павел вёз меня с Ленинградского вокзала…

Мы вернулись в Питер двадцать первого мая. На следующий день я поехала в клинику Отта, что на стрелке Васильевского острова. Направления на кое-какие обследования получила ещё до отъезда в столицу. Вчера у нас было ясно, но прохладно. Белые ночи уже вовсю мешали спать, и прикрепила к стеклопакету роллеты – рулонные шторы. Это не очень надёжно, зато практично и красиво. А на двадцатом этаже, когда окно выходит на север, просто незаменимо.

В Москве же грохотали грозы, и с неба обрушивались водопады. Во время одной из таких бурь на Рябиновой улице, где располагались оба кладбища, взорвался газовый баллон. На территорию стройки попала молния. Женя как раз проезжала мимо, и очень испугалась. Хорошо, что рядом был Павел, который сумел её успокоить. Но после этого дядина жена, похоже, совсем слетела с катушек. Она очень переживала, что папочке, привыкшему к тёплой постели, неуютно плавать в гробу на Кунцевском. Она бы согласилась на кремацию, но усопший хотел христианского погребения.

Юлия Дмитриевна начисто забросила все свои увлечения, в том числе и телевизор. Раньше они с мужем всё время смотрели «Пусть говорят» и «Вечерний Ургант». Любили и всякие шоу, вроде «Ледникового периода». Теперь же вдова вообще не может всё это видеть – сразу начинается истерика. У изнеженных дамочек всегда так – не привыкли к бедам и потерям. Все блага получали сию секунду. Главой семьи официально стал Всеволод – со всеми вытекающими последствиями.

А дяде было уже не до этого. Никак не кололся Никулин – даже у Круподёрова. Он то вообще молчал, то нёс полную ахинею. Требовалось или помещать его на психиатрическую экспертизу, то ли применять какой-то нестандартный приём. Командированный в Красноярск Богдан вернулся с любопытными сведениями. Дядя воспрянул духом и пообещал поставить меня в курс дела. Только надо проверить, сработает это или нет.

В субботу я опять отправилась в центр, на Университетскую набережную. Делать дома было нечего, и хотелось соприкоснуться с прекрасным. Вчерашние беседы с врачами меня порадовали. Беременность протекала нормально, и никаких отклонений не находили. С грудью, вроде, стало получше. Правда, всего пока три месяца, и ещё многое впереди.

Я остановилась, раздумывая, с какой станции метро лучше уезжать – с «Адмиралтейской» или со «Спортивной». И потому не сразу обратила внимание на женщину в белом голландском пыльнике, стоящую у парапета – рядом с двумя рыболовами.

Несмотря на то, что женщина отвернулась к воде, со спины показалась мне знакомой. Мы давно не виделись, она сильно изменилась. Но равно обознаться я не могла. На всякий случай, решила проверить. Быстро перешла на ту сторону, встала рядом. На мне были тёмные очки, и потому направление взгляда не могло смутить даму.

Она тоже была в очках-«бабочках». Потом неожиданно сняла их, и мы оказались лицом к лицу. Высокая, широкоплечая, чуть сутуловатая, гражданка стащила с парапета сумку, больше похожую на маленький рюкзак. Расстегнула её и, наморщив лоб, принялась что-то искать внутри. То замирала, глядя в одну точку, то снова принималась копаться в содержимом своей «Зары».

Похоже, мысли этой женщины скакали с пятого на десятое – то удаляясь, то возвращаясь. Они никак не могли устояться, и это было мучительно. Дама имела вполне респектабельный вид, но в душе её царил полный раздрай. Она будто хотела спрятаться за этой сумкой, отгородиться от всех.

Судя по всему, даму раздражало моё присутствие рядом, окончательно сбивало и путало. Но попросить меня уйти она не имела права. В стрессе человек особенно ценит своё личное пространство, а я нахально нарушила очерченные этой дамой границы. Светлая сумка с обильной фурнитурой, купленная, скорее всего, в лучшие годы жизни, теперь выглядела пыльной и поношенной. Но всё равно она выдавала в хозяйке человека эксклюзивного и творческого. А такая женщина моём кругу была всего одна…

– Инесса Вэлиевна, здравствуйте! Вы приехали, да? В гости или насовсем? Вот так встреча!

Дама вздрогнула и чуть не уронила свои очки в Большую Неву. Потом повнимательнее ко мне присмотрелась.

– Марианна!.. Я даже сразу не сообразила. Когда уезжала, вы ещё девочкой были. Значит, запомнили меня. Совсем не ожидала…

– Девочкой! – Мне стало смешно. – Я тогда уже родила. Разве вы не знаете?

– Знаю, но это не имеет значения. Прошло восемь лет, а у нынешней молодёжи память короткая. Но вы, к счастью, оказались другой. Сильно я изменилась? Только честно.

– Как вам сказать… Раз вас можно узнать, то не сильно. Только стрижка у вас теперь короткая. А я всё вашими волосами любовалась. Такой прекрасный, редкий цвет – каштан с красными нитями! Теперь, вроде, они стали светлее.

– Я начала седеть, Марианна. – Инесса Шейхтдинова в упор смотрела на меня колдовскими зелёными глазами. Я почему-то смутилась и опустила взгляд к её белым кроссовкам. – Впрочем, уже пора. В этом году мне исполнилось пятьдесят пять лет. Могу оформлять пенсию. Смешно, конечно, но придётся. Она будет маленькой – я уже давно не работала по трудовой книжке. Но уж какая есть…

Это была вдова того самого дядиного друга, а потом врага – Саши Николаева. С мужем она так и не успела развестись, прежде чем генералу Горбовскому прислали его голову. Юрий Даль и мой дядя были об Инессе самого лучшего мнения. От них я узнала, что она раньше была писательницей, и очень много печаталась.

После гибели мужа и суда по поводу сбитого насмерть «подставщика» в её жизни наступила чёрная полоса. С Александром это не было связано – ведь супруги давно жили врозь. Просто имя Инессы Шейхтдиновой попало в издательский стоп-лист. К публикации её книги не принимались – без объяснения причин. Некоторые опускались до того, что называли Инессу убийцей невинного ребёнка – того самого малолетнего «подставщика». И именно этим объясняли свой отказ.

На дочь Ираиду Инессе платили пенсию – по случаю потери кормильца. Кроме того, они переезжали из квартиры в квартиру, жили на доплату. Уборщицей или курьером такая роскошная и очень умная женщина быть не хотела и не могла. Секретарская должность не годилась из-за возраста. Когда-то Инесса работала журналистом. Но даже слышать не хотела о том, чтобы вновь вернуться ко «второй древнейшей» профессии.

Когда опять пришла пора менять квартиру, Инессе улыбнулась судьба. Она встретилась со своим бывшим соседом и другом Вадимом Шведовым. Тот работал по контракту в США, а в Питер приехал хоронить свою мать. Узнав о бедственном положении Инессы, которая когда-то ему очень помогла, Вадим предложил ей стать его женой и вместе уехать. Не столько из-за себя, сколько ради дочери Инесса согласилась. И дядя все эти годы говорил, что у Инессы с Ираидой и Вадимом там всё в порядке.

– А приехала я по очень печальному поводу, – ответила Инесса на мой мысленный вопрос. – Привезла на родину прах Вадима. Он этого очень хотел. Теперь они вместе с мамой, Галией Искандеровной. Ему было всего пятьдесят шесть…

– Неужели?.. – Этого я никак не ожидала. – Примите мои искренние соболезнования, пожалуйста.

– Благодарю вас. – Инесса проглотила комок, глядя на быструю невскую воду. – Вот, стою, думаю, не прыгнуть ли. Идти некуда, хотя квартира есть. Вадим ведь хотел вернуться.

– Да что вы, в самом деле! – Я, девчонка в сравнении с Инессой, заговорила как более старшая и мудрая. – На каждый случай не напрыгаешься. К тому же, у вас есть дочь.

– Сегодня ей исполнилось двадцать. – Инесса улыбнулась, но как-то грустно. – Я поздравила её по скайпу. И этого оказалось достаточно. Ираида живёт в кампусе университета, в Каламбии. Стала стопроцентной американкой. Отлично знает язык. И прекрасна, как Шахерезада. У них там своя компания, будет вечеринка. Только мне рядом с дочкой места нет, и я это принимаю. Для Штатов расстаться с ребёнком в таком возрасте – обычное дело. Дети рано вылетают из гнезда. Но всё-таки я выросла здесь, и мне очень трудно меняться. Вместе с тем, навязывать себя тоже не хочу. Да и не во мне дело. Ираида работает, но ей не хватает этих денег для оплаты дальнейшей учёбы. Она хочет стать микробиологом. Настоящая естественница. Хотела бы в космос полететь, опыты там ставить. Я, конечно, в шоке, но не возражаю. Пусть будет счастлива – где угодно. Главное, чтобы не бросила учёбу. Именно это – самое трудное.

Инесса достала бутылку с водой, промочила пересохшее горло. Я стояла молча, не зная, что ответить. В штатовских делах я ничего не смыслила.

– На Ираиду уже какой-то пожилой учёный глаз положил. Сначала просто хотел переспать, а теперь даже замуж зовёт.

– И она согласна?

Я постучала пальцами по гранитному парапету. Мы с Инессой стояли в самом, наверное, красивом месте Петербурга и не замечали этого.

– Конечно, нет. Но что делать? Да и профессор этот – китаец этнический. Понимает, что девушке деваться некуда после смерти Вадима. Всё так быстро случилось… Муж болел всю жизнь и привык к этому. Умер от инсульта. Просто упал в ванной, и всё. Я понимаю, что вам, Марианна, скучно всё это слушать. Дважды вдова – особа, не располагающая к веселью. А вам хочется вечного праздника. Это надо пережить самому. Иначе не понять…

Я вдруг увидела перед собой Юлию Воронову, целующую застывшее лицо Вячеслава. Потом вместо одного моста возник другой, а река несколько сузилась. И в солнечных лучах заколыхались очертания собора Василия Блаженного, закрыв Адмиралтейский шпиль.

– Я всё понимаю. – Мой голос звучал глухо, как из бочки. Я сама его не узнавала. – Мне просто страшно, что вокруг так много смертей.

– Невероятно! – Инесса внимательно посмотрела на меня. – Вы показались мне такой беззаботной, счастливой, весенней. Как бабочка – в пёстром топике и кардигане. Умопомрачительное сочетание леопардового, красного, чёрного… Как вам идёт всё это!

Яркий костюм с красными брюками и чёрными «лодочками» я взяла у Лёльки Озирский – поносить. Конечно, Инессе об этом ничего не сказала.

– А теперь я замечаю боль в ваших глазах. Но вы умеете потрясающе держаться. А я, видимо, старею…

– Поначалу всегда кажется, что хана. А потом находится выход. Надо только лучше искать. И это – не пустые слова. Я имею право говорить. В такой заднице оказывалась, что вспомнить страшно. А сейчас вот ребёнка жду. Только если встретитесь с дядей или Юрием, не говорите им об этом, пожалуйста. Сама скажу, когда время придёт.

– Поздравляю! – Инесса по-новому оглядела меня со всех сторон. – Вы молодчина. Ваш героический род нужно продолжить. Только почему вы скрываете? Неужели Всеволод будет против? Вы работаете, учитесь?

– Работаю. Сюда приезжаю в институт Отта.

– Замечательно! Рожайте только тут. Моя Ираида в этой клинике появилась на свет. И мы с её отцом – тоже. Поддержите наш почин. Нет, правда, здесь лучшие кадры. Даже если нет осложнения, надо стремиться в клинику Отта. Простите, вы замужем?

– Разведена с моим арабом. Старший сын с ним живёт. А я буду с младшим. Это тоже сын. Что касается дяди, то он, конечно, не жаждет. Впрочем, не буду наговаривать понапрасну. Просто у него много работы, и он очень занят. Всё берёт на себя.

– Да, Сева такой, – улыбнулась Инесса. Похоже, что ей стало легче. – И всегда был. Что скажет, то и будет. И не теребулькайте.

– Вы понимаете, что дядя в стороне остаться не сможет. Обязательно примет участие. И потому надо его подготовить потихоньку. Богдан, брат, тоже пока не в восторге.

– Главное – то, чего хотите вы. А остальные здесь не указ. Беременность держит вас в тонусе, и это прекрасно. У вас уже глаза, как у Мадонны. Никто не смеет лишать вас счастья, надежды. Я верю, что вы всё преодолеете. И воспитаете ребёнка сами. Слишком много он для вас значит. К тому же, у него есть отец, которого тоже нужно спросить.

– У него нет отца. Потому я и сказала, что понимаю вас.

– Простите, Марианна, я ничего не знала. И не буду влезать в это дело, чтобы не ранить вашу душу. Спасибо за то, что своим мужеством вы пристыдили меня. Теперь постараюсь взять себя в руки, жить дальше. Обязательно возьму с вас пример. Не только старшие могут учить младших, но и наоборот.

Инесса полезла в свою сумку, достала «яблочный» планшет.

– Очень прошу вас взять мой телефон. Если Всеволод захочет, может мне позвонить. Я сейчас живу у родственников, на Тихорецком. В квартиру Вадима пока не могу войти, но придётся. Мне, знаете ли, очень дороги люди из ТЕХ лет. Вот, брожу на Васькиному острову, вспоминаю. Каждый камешек готова сжать в кулаке. Воздух, запахи Невы, старые дома с барельефами. И везде – образы прошлого, навсегда ушедшие люди. Раньше я радовалась, что хоть Вадим живой. Он, правда, из других мест. Теперь не стало и его. В Штатах у меня нет друзей, хотя знакомых полно. Но – чужой язык! А это для писателя крайне важно. Почти то же, что дышать воздухом иного состава. И если тамошний менталитет мне куда ближе, чем русский, то остальное трудно принять. Жизненный опыт, эмоции, какие-то неуловимые токи… Даже детские воспоминания, книги, фильмы – всё совершенное иное. И я не хочу такого раздвоения для Ираиды. Пусть всё у неё будет там – и друзья, и любовь. В детстве проще расставаться с родиной. Ираида жалеет только, что оставила в России могилу нашего кота. Он прожил двенадцать лет, и был старше дочери. Без кота Ираида не представляла себе жизни здесь… Вот, посмотрите, скриншот. Сегодня сделала…

Я увидела тёплую молодёжную компашку за накрытым столом. Ираиду узнала сразу же. Она сидела в обнимку с парнем романской внешности. В руке у каждого из них было по бокалу коктейля с воткнутой соломинкой. Дочь Инессы действительно цвела, как персидская роза. Бой-френд, конечно, сильно ей уступал.

– Это – Ланьо, Райкин друг. Говорит, что француз. Конечно, живут во грехе. Но дочка теперь сама за себя отвечает. А я не вмешиваюсь, чтобы ничего не испортить. Боялась, что у Ираиды будут мои проблемы. Мужчин часто тянет к дурам – пустота засасывает.

Я даже немного обиделась. Вроде, не дура, а мужским вниманием не обижена. Но потом, прикусив язык, смолчала. Хвастаться мне особо нечем. Ношу внебрачного ребёнка, и целиком полагаюсь на доброго дядю. Инессе же Бог такую стену не послал.

– У меня есть племянница, Александрина… – Инесса, опершись локтями на парапет, пальцами вцепилась в свои пышные волосы. Лицо её кривилось, как от боли.

Я обратила внимание на то, что обручальное кольцо на левой руке писательницы самое обычное. Часы, хоть и американские, тоже из недорогих.

– Она всего на год и три месяца старше Ираиды. Так уже сидит в ИВС, в Печатниках.

– В «Шестёрке»? – удивилась я. – За что?

– Моя сестра Агнесса умерла при родах. Её муж был алкаш. Девочку воспитывал, кто попало. Она была тихоня – голос почти не подавала. А села сразу по сто пятой статье. Гражданского мужа и его любовницу убила туристским топориком. Застала их в пикантной позе.

– Ничего себе! И как ей помогло?..

А ведь дядя ни о чём таком не рассказывал. Сам не знал? Или не хотел обсуждать чужие проблемы?

– Тут и я виновата, если честно, – призналась Инесса.

– А вы-то с какого боку? – пожала плечами я. А потом вспомнила о том самом малолетнем негодяе с Васильевского острова. Вообще-то Инесса способна на многое…

– Александрина не могла простить своей подруге такого предательства. Ведь та из провинции приехала, остановилась на съёмной квартире, где жила пара. Это было в Москве. Племянница позвонила мне в Питер, поплакалась. Спросила, как поступила бы я на её месте. А мне и в голову не пришло, что такая терпеливая, добрая девушка поймёт буквально. Говорю ей: «Убила бы обоих. И подругу – первую!»

– И она послушалась? – Я даже не хотела думать о том, как среагировала бы сама.

– Как видите. Всю квартиру залила кровью. Хозяева пришли в ужас. Они ведь думали, что приличные люди к ним въехали. Теперь понимаю, что за Сашкой надо было тщательнее следить. Пока моя тётя Маруся жива была, как-то справлялись. А потом… Накосорезили мы все, конечно. Честно говоря, я тяготилась племянницей. Не рвалась её опекать. Как говорил классик: «Насильно не пожалеешь, а врать не хочется». Впервые поговорила с ней по душам – и вот что получилось. Мы никогда друг друга не понимали.

– Она просто не знала, кому в жилетку поплакать, – хрипло сказала я и закашлялась. Горло перехватило, сбилось дыхание, защипало в глазах. – Племянница очень вас уважала. Действительно, не поняла, что вы шутите.

– А я, в первую очередь, о своей дочери думала. Всё сделала для того, чтобы Райка не свихнулась. С трёх лет отдала её на английский. Потом много лет она уже сама бегала к репетиторам. Оказалось, как в воду глядела. В Штатах поступила не просто в стандартные классы, а прямо на спец. Это – элита, высшее общество. Мы сразу ориентировались на престижный университет. Вадим сотрудничал сначала с Нью-Йоркским, потом – с Каламбией. Гарвард, Йель, Принстон – от этих слов замирало сердце. Я для дочери хотела всего самого лучшего.

– Это естественно, – пожала плечами я.

– А в последнее время очень боюсь, что Ираиде придётся вернуться. Встретиться с «перепатриотами», жить по их правилам. В Америке ведь совсем другие правила игры. Успех действительно зависит только от самого человека. Помешать могут лишь фатальные обстоятельства. Райка просто не понимает, что у неё на родине всё иначе. Она ведь решений не принимала, получила всё по факту. Просто я в один прекрасный день решилась сказать: «С добрый утром, Пентагон!» Из последних сил рванулась вместе с дочерью из болота. Мы уже почти захлебнулись. А сейчас Ираида считает меня неудачницей. Ей было двенадцать, когда мы с Вадимом поженились.

– Ваша дочь была против? – Я вспомнила мать и Сергея Альбертовича.

– Да, именно. Не понимала, что впереди бездна. Пришлось напугать её. Сказать, что мы умрём, если не уедем. Чтобы спастись, надо бежать. А это без брака с Вадимом невозможно. Потом Ираида многое поняла, но осадочек остался. Она искренне думает, что я где-то не доработала. В Штатах трудно представить себе российские реалии. Например, то, что за высказанное мнение человек может лишиться будущего. Не просто с шефом поругаться, а потерять всё.

– Счастливый она человек, что не понимает этого! – с чувством выдохнула я. – В ногах у вас должна валяться, а не выделываться. И Вадиму быть благодарной навеки.

– Вы много страдали, Марианна, и я это вижу. – Инесса закусила губу, удерживая слёзы. – Понимаете, настоящая литература – это ожог, а не развлечение. Не помню точно, кто это сказал. Так я и старалась писать – чтобы до костей проняло. Уже смирилась с тем, что как человек практически нигде не встречаю понимания. Не было писателей в роду – значит, и ты не замай! Такое кастовое общество никакой Индии не снилось. И никаким чудом не вырваться за проведённую где-то наверху «черту оседлости»! Даже святое крещение не поможет.

– Вам не нужно возвращаться, – твёрдо сказала я. – Оставайтесь там. Чужбине прощается больше, чем родине.

– Золотые ваши слова! – обрадовалась Инесса. – А я долго утешала себя. Твердила, что «на вершинах гор всегда царит одиночество». Что только примитивам легко понять друг друга. А я – товар штучный. «Правил у нас много, а правды нет». Так я говорила Ираиде, когда она вновь и вновь начинала учить меня жить по-американски. Приходилось сыпать цитатами – ведь я для дочери не авторитет. Раз оказалась за бортом – молчи и не рыпайся.

– Наверное, в Америке можно так судить, – предположила я. – Но только не у нас.

– Иногда хочется вернуть Ираиду сюда, предоставить самой себе. Сказать: «Раз ты такая умная, показывай себя, покоряй высоты! Здесь, а не там!» Но ведь знаю, что она не потянет. Сколется, а то и с ума сойдёт. А с меня и племянницы достаточно.

– И всё-таки не мешало бы вашу Ираиду встряхнуть, как следует. Чтобы поняла, как неправа. Чтобы до печёнок достало… Я ведь тоже несла всякие глупости очень долго. Окончательно поумнела месяца три назад. Тогда для меня весь мир перевернулся.

– Это заметно. – Инесса кончиками пальцев прикоснулась к моему рукаву. – А я вот до сих пор брожу в потёмках. Не понимаю до конца, почему моя профессиональная судьба столь плачевна. Да, я не сервильна. Но ведь и на рожон стараюсь не лезть. Всё понимаю, не тупая. Так нет, кругом видят подвох, подтекст! Так и заявили: «Всё дело в интонации. Важно не ЧТО написано, а КАК».

– А в Штатах вы не пробовали печататься? – осторожно спросила я. – Может, там с этим легче?

– Нет, не пробовала. Зарплаты мужа хватало на жизнь. И Вадим не хотел, чтобы я опять страдала. Страна чужая. Там действительно могут не понять. Я собиралась встретить в Штатах старость. Пусть в безвестности, но в покое. Оказалось, что не судьба. Теперь вот гуляю по городу, заново к нему привыкаю. Здесь всё стало другим. Я словно впервые вижу Питер. Появился, например, «Лас-Реджет». Это фаст-фуд здоровой еды на Владимирском. Люблю там посидеть, перекусить, чтобы у родственников на кухне толкаться…

Некоторое время мы молча смотрели вниз, на невские воды. Казалось, что дна в тёмной пропасти действительно нет. И там, внизу космос, бесконечность.

– Марианна, прошу, запишите мой номер. – Инесса нервничала всё сильнее. По её лицу скользила солнечная рябь от волн. – Или вы против?

– Ни в коем случае! Просто заслушалась вас, извините. Вот что значит писатель!

Я нырнула в свою сумку с накладной кожаной розой. Чёрт, ведь смартфон вырубила! А должна быть на связи постоянно. Теперь, конечно, мне попадёт, и правильно!

Мы с Инессой обменялись номерами. У меня было две «трубы» – для обычных звонков и служебная. Второй номер знали только дядя и члены группы. Ну, и Богдан, конечно.

Не успели мы забить номера в «трубки», как моя взорвалась возмущённым воплем. Вчера я установила новый рингтон, а сегодня поняла, что он мне не нравится.

– Слушаю! – Я сделала Инессе знак, чтобы она не уходила. Звонил брат, причём уже не в первый раз.

– Фу, наконец-то нашлась! – провозгласил он патетически. – А я уже искать тебя собрался. Дядя требует срочно, а телефон выключен. Ты же понимаешь, сколько у нас «друзей»! Всё может случиться.

– Богдаш, я на Стрелке. Хорошую знакомую встретила. Стоим, болтаем. А что, нельзя?

– Пока ты болтала, у нас произошло приятное событие. Я к тебе подскочу после семи, объясню ситуацию. Будешь дома?

– Должна быть. – Я чуть не треснула себя по башке. Потом поймала сочувственный взгляд Инессы и вспомнила её слова: «А остальные здесь не указ». Когда Кристина детей рожала, у меня разрешения не спрашивала.

– Тогда пока. – И братец отключился.

– Да, я ещё хотела вам сказать… – Инесса смотрела на Эрмитаж и никак не могла налюбоваться. По-моему, она всё-таки сильно стосковалась в Америке. Возможно, и сама этому удивилась. – Я ведь недавно встречалась с Андреем Озирским. Вы ведь дружите с Лёлей?

– Она мне как сестра.

– Очень жаль, что моя Ираида не с вами. Но такова судьба. И вот, Андрей предложил мне оплачивать учёбу дочери. Нынче он может себе такое позволить. Царская щедрость была у него всегда. Не хватало только денег, а теперь они в избытке. Я решила согласиться.

– Конечно, соглашайтесь! Дают – бери. Тогда Ираиде не придётся ни с кем спать из-за этого. И лично вам Андрей поможет. Он с ума по вашим книгам сходит. Очень жалеет, что их больше не публикуют. А сейчас вы работаете над чем-нибудь? Извините, если допустила бестактность…

– Почему бестактность? – удивилась Инесса. – Просто сейчас мне до этого. Но после, когда найду достойный сюжет, вполне могу сесть за работу. Вам это тоже не безразлично?

– Да, очень интересуюсь! – с чувством призналась я. – Во-первых, ваш роман о моём отце просто бесподобен…

– Приятно слышать! – Инесса расцвела и даже помолодела.

– Во-вторых, я сама веду дневник. Может, кому-то будет интересно. По жизни пришлось встречаться до знаменитыми людьми. И работа у меня стрёмная. А литератор я никакой. Может, приведёте в порядок мои каракули? Чтобы читалось нормально, с интересом.

– Буду признательна. – Инесса, в отличие от других писателей, была очень проста в обращении и никогда не выделывалась. В то же время могла несимпатичного ей человек послать по всем известному адресу, невзирая на его положение. – Если доверите мне свои мысли чувства, постараюсь не обмануть ваших ожиданий. Я задержусь в России месяца на два-три. Мне ведь нужно вступать в наследство, улаживать все формальности. У нас с дочерью будет здесь квартира. В любой момент мы сможем там встретиться. Думаю, будет занятно поболтать за чашкой чаю. На набережной всё-таки не очень подходящее место.

– Это просто шикарно! – Я вздёрнула сумку на плечо.

– А сейчас, Марианна, мне нужно ехать как раз по скорбным делам. Из-за того, что всё случилось в Штатах, бумаг накопилось уйма. Перевод документов, нотариусы, то-сё… Да и вам, похоже, пора идти. Я ведь заметила, что вы смотрите на часы. Пожалуйста, не стесняйтесь, обязательно звоните. Кроме всех вас, у меня никого нет. А дочь далеко. Так что жду с нетерпением…

Инесса, любезно кивнув мне, повернулась и пошла вдоль парапета, в сторону Дворцового моста. Я не спросила, куда она торопится, да и не считала себя вправе делать это. Потом я перевела глаза на поплавки рыболовов, которые за время нашего разговора ни разу не шелохнулись. И два мужика застыли, как статуи, балдея от самого процесса ловли. В их ведёрках было почти пусто.

Я вновь взглянула в ту сторону, куда ушла Инесса. Она будто почувствовала; остановилась и махнула мне рукой уже с моста. И у меня вдруг радостно забилось сердце. Я почувствовала, что встретила нужного, важного для меня человека. Пока я не могла разобраться в своих эмоциях. Понимала только, что разговаривать с этой женщиной мне было приятно. Она оказалась ближе родных. Между нами сразу же протянулась невидимая, но очень прочная нить. Инесса явно тоскует по дочери, а мне нужна мать. Это называется «они нашли друг друга».

Инессе не нужно ничего рассказывать про себя – она и так всё знает, помнит меня в колыбели. Кроме того, в курсе моих «ошибок юности». И, несмотря на это, обращается со мной уважительно, называет на «вы»…

23 мая (вечер). Конечно, к приходу брата пришлось делать уборку, готовить обед. Повезло, что никто меня не отвлекал. Я ничем не заболела, и с Лёлькой всё обошлось. Неделю назад, утром, она проснулась почти здоровая. Беспокоили только слабость и небольшой кашель. Теперь же Лёлька опять отправилась на смену.

Богдан явился в семь пятнадцать вечера. С порога показал очередную флэшку в футляре, тут же бросился к компу. Я помахала в воздухе домашними тапочками, напоминая, что гость не разулся. Если у Кристины бережёт ковры и паркет, так пусть и у меня не балует.

– Ах, простите, зашился! – Богдан, не нагибаясь, скинул уличные туфли. – Ладно бурчать, уберу всё. Тут такая радость, а ты настроение портишь…

– Что за праздник ещё? – Я всё-таки унесла туфли в прихожую. – Столько развелось, что и не упомнишь.

– Да Никулин раскололся! – бухнул братец. – Во ёршик – все мозги вынес…

Тут уже я пустилась в пляс. Надоело ждать, когда это случится. А гляди-ка, заслабил!

– И кто его дожал? – Я с вожделением смотрела на флэшку. – Круподёров?

– Не-а, бери выше! Наш с тобой дядя при моей помощи. Не зря в Красноярск смотался…

– Ну, расскажи, не будь врединой! Есть хочешь? – Я метнулась к холодильнику.

– Уже нет. В твоём любимом «Полёте» перекусил, чтобы здесь время не терять.

– Хорош! Я полдня пыхтела, а он пожрал уже…

– А кто тебя просил пыхтеть? – Брат уже начал заводиться. – Откуда бабы взяли, что мужика сразу надо кормить? Пока ещё забегаловки на каждом углу. Надо быть полным идиотом или патологическим скрягой, чтобы остаться голодным. Это, наверное, повелось с давних времён. Я их немного застал. Кто к нам приходил, все носами водили – не варится ли где чего. Это к вдове-то с двумя детьми! Да ещё норовят подгадать к обеду. А матери стыдно было, когда в рот смотрели. Потом дядя Сева как-то это прекратил. После того, как на него нарвались…

– Да, он на это дело свирепый, – согласилась я. – Так давай тогда скорее смотреть кино! Классно, что камеры в кабинетах поставили. Никаких вопросов…

– Скажи спасибо правозащитникам. Они настояли. Писали везде, что мы задержанных избиваем. Теперь всё тип-топ. Но большинство камер без звука работают, так что словами ещё можно оперировать. А мы, под шумок, свои записи делаем. – Богдан вставил флэшку, щёлкнул «мышью». – Теперь смотри – будет интересно. Круподёрова ты знаешь, Никулина тоже видела. Всё данные на таймере. Теперь – вперёд!

На экране возник тот же кабинет, что в прошлый раз. Только Круподёров был теперь в кремовой рубашке с галстуком. Пиджак висел на спине кресла. И всё равно «следаку» было жарко. А вот Никулин – тощий, как Кощей – кутался в толстый свитер и постоянно покашливал. На сумасшедшего он не тянул, а вот на туберкулёзного – даже очень.

– Что ты, Родион Поликарпович, снова Лазаря поёшь? Думаешь, что я лох? Форель на нересте? Закрутить в трёх соснах хочешь своей вялой феней? Тысячу раз слышал, что ты работал уборщиком в ТРЦ по причине болезни мозга. Но не знать, что у тебя застенок в подвале… Это только клинической идиот может. А такой справки у тебя не имеется. Замочил рога, так отвечай. Освобождённые заложники в один голос показывают, что зверствовал ты круче всех других…

– Кто это показывает? – Никулин говорил, как пьяный – врастяжку, гнусаво. – Пускай при мне повторит. Чего одного меня дёргать всё время? Дёрните и его тоже.

– Дёрнем, если жив останется. А что они за тебя, мазу держать должны? Один-то, Барышников, уже скончался. Но показания дать успел. Как ты им спины чесал розочкой. Массаж, так сказать, делал по утрам. И медики всё подтвердили. Гестапо, короче, отдыхает.

Круподёров сжал крепкие кулаки на столе. И я поняла, что только наличие камеры мешает ему дать Никулину в дыню.

– А послушаешь тебя – они как в санатории жили. Дударев, Серба, Фоменко, Зотов выкарабкиваются, слава Богу. Хотя последний, конечно, ещё плох. Ну, да тебе на пожизненное хватит с лихвой. Твои сторожа давно «чистухи» накатали. Они пойдут по упрощённой схеме. И доказательств твоей вины уже не потребуется.

– Хуже, чем было, не будет, – более членораздельно ответил Никулин. – Знаешь, начальник, что огурцы поливают только при посадке? Тогда получается глубинная корневая система. Так и со мной было. Меня из земли запросто не выдернешь, раз до сих пор живой.

– Никулин, потом ведь поздно будет кусать себя за задницу, – предупредил «следак». – Глинников со свитой давно из Зеленогорска скрылся. На них не надейся. Они если и помнят про тебя, то лишь плохое. А надо, чтобы вообще забыли. Будешь сотрудничать, получишь защиту. Нет – они тебе привет и в «Кресты» пришлют. Я таких бутылок, как ты, на своём веку много открыл. В дно бил, о каблук пробку срывал, стучал в стену – всё равно наливал потом. И, заметь, без всяких паяльников в задний проход. Так-то любой может. Да только всё это туфтой окажется, как только боль прекратится. А мне правда нужна. И поведение Глинникова – козлячество ниже уровня радара. Он кинул вас всех, соображаешь? А сам гужуется где-то. Я не говорю о заложниках. Но и свои для него – перхоть…

Никулин, не шевелясь, смотрел себе под ноги – будто хотел сосредоточиться. Он сидел на стуле, без «браслетов», положив огромные руки себе на колени. Узкие грязные джинсы были ему велики. Но всё-таки я заметила, что Родион Поликарпович – не доходяга. Он очень сильный, жилистый мужик. Выглядел Никулин так, словно его долго вялили на солнце.

– А я скажу, почему ты в отказ уходишь. Боишься за свою поганую жизнь, как все палачи. Тебе тут легко из себя героя корчить, права качать и хавать дармовую баланду. Тебя бы в тот погреб посадить, на тухлятину. Да ещё на дыбу каждый день вешать…

– Да висел я, начальник! И тухлятину жрал, и кровь свою пил. Чего мне бояться после этого? Колонии? «Чёрного дельфина»? Да меня давно попы отпели, а я живой. Сам удивляюсь. А не колюсь потому, что должен им… – И Никулин надолго раскашлялся.

– Сколько должен-то? – между прочим, спросил «следак».

– А вот – жизнь свою! Им она принадлежит, не мне. Захотят взять – пусть берут, их собственность. Скозлили – да, верно. Но жизнь-то при мне.

– «Ничто так не тяготит, как преданность», – говорила Агата Кристи. Знаешь, кто это?

– Ты меня, начальник, за дерево-то не держи! – оскорбился Никулин. – Я хоть и деревенский, а в библиотеку был записан. Много читал – даже мужики дразнили. С чемоданом книг из города возвращался. Ну, а потом… – Никулин хотел что-то добавить. Но потом махнул рукой, отвернулся и смолк.

– Что потом? – напомнил Круподёров.

– Суп с котом! – нагрубил арестант. – Хватит и того, что сказал. Не заложу их – вот тебе крест!.. – Никулин взглядом поискал иконы, не нашёл их и совершил знамение просто так. – Прежде не пропал, и в зоне не пропаду.

– Да от чахотки ты помрёшь в зоне! Для тебя любой срок будет пожизненным, – вскипел Круподёров. – Или жизнь свою драгоценную не хочешь спасти?

– На всё Божья воля. – Никулин перекрестился ещё раз. – А дома нет у меня никого. Плакать не станут. Мне всё равно, где дни кончать.

Никулин теперь смотрел прямо в объектив камеры. Лицо у него было угловатое, с провалами глазниц. Рот – почти без губ, практически без зубов. И зрачки светились, как гнилушки в темноте.

В это время распахнулась дверь кабинета, и вошёл генерал Грачёв. Он был в форме, при всех регалиях. Круподёров встал при появлении высокого гостя. Никулин остался сидеть, демонстрируя полное к нему пренебрежение. «Следак» хотел сделать внушение, но дядя жестом остановил его.

– Виталий Владимирович, оставьте нас на полчаса, – вежливо, но властно сказал Грачёв.

Я сейчас смотрела на дорогого дядю Севу другими глазами – как на божество, сошедшее с Олимпа. Он словно включил другую программу поведения, и сразу же отдалился от меня. Трудно было представить, что у генерала есть семья, дом, какие-то человеческие чувства и слабости.

– Да, конечно. – Круподёров поспешно вышел из-за стола. – Никулин, веди себя прилично. Такая тебе честь! Не заслужил…

– «Следак» в этом кино тоже играл, – прокомментировал брат. – Он знал, что генерал придёт. Но сделал вид, что удивился.

Никулин продолжал демонстрировать великолепное презрение. Я сильно разозлилась бы, но уже знала, чем кончилось дело. Тайной для меня был только сам момент перелома. Пока же преступник сидел прямо, как на троне. Лицо его, изрезанное морщинами, выражало полное спокойствие.

– Надо же – целый генерал пожаловал! – проскрипел Никулин, едва Круподёров пропал за дверью. – Вот уж сподобился на старости лет… Будет что рассказать сокамерникам. А когда в рабстве томился, мною особенно не интересовались. Только Сеня Зубарев и помог.

– Тогда помог, а теперь подставил, – доброжелательно ответил генерал, усаживаясь за стол «следака». – Ты, конечно, знаешь, что они удрали в Донбасс ещё до операции в Новосаратовке. Превентивная мера, так сказать. А вас в подштанниках взяли, потому что начальство предупредить не соизволило. Только о себе и думали, крысы! Где они теперь, один дьявол знает. Наверняка, на Каймановых островах…

– А чего обижаться, генерал? – степенно ответил Никулин. – Каждому своё. Посидим, не впервой. Главное, чтобы они не попались. Что, оставили вас с носом? А? – И Никулин захихикал.

– Пока да, – легко согласился Грачёв. – Но много чего мы добились. Товарец прихватили интересный. Ваших много сидит. Как говорится, ещё не вечер. Теперь многими точками вы уже не воспользуетесь.

– Другие оборудуют, – тут же ответил Никулин. – Для великого дела ничего не жалко. Даже шкуры, не то, что денег. Видно, стар я уже стал. Прыткости и смекалки маловато. Надо другим дорогу дать. Вальцмана только охота в гробу увидеть…

– Какого Вальцмана? – удивился Грачёв.

– Да Порошенко Петро на самом деле Вальцман!

– А-а, понятно. – Генерал опустил вскинутые брови. – Это очень существенное обстоятельство. Ну да ладно. Слушай, Родион Поликарпович, расскажи о себе, а? Рабом, говоришь, был…

– Сами всё узнаете. Чего вам? Лучше помолчу. Зубарев болтливых не жалует.

– Понятно, бздишь, – усмехнулся Грачёв. – А вот ответь, знаешь ли женщину по имени Анна Швороб? Она жила в Красноярске, на улице Шахтёров.

Никулин подпрыгнул, будто его ударило током. Челюсть отвисла, как у покойника. Видно, эта тётка очень много для него значила. Непонятно только, с каким знаком.

– Вижу, что знаком был с ней. – Генерал даже не стал дожидаться ответа. – Кто она тебе?

– Жена… Гражданская. – Родион Поликарпович был так потрясён, что позабыл о своих колкостях.

– Точнее, фактическая, – поправил генерал. – Гражданская – та, с которой в ЗАГС ходили, но не венчались.

– Да мне всё равно – пусть фактическая, – махнул рукой Никулин. – Любви от этого не убудет.

– Давно вы познакомились? – Генерал сцепил пальцы, сверкнув дорогим обручальным кольцом. – Давай в подробностях.

– Лет тридцать назад – до рабства ещё. А зачем тебе это, ваше превосходительство?

– Не кривляйся, Никулин, дело серьёзное. – На смуглое лицо генерала будто бы набежала тень. – Что же не искал её, когда вернулся из плена?

– Да спрашивал я! Сказали, померла Нюська. Наврали? – И губы Никулина запрыгали. Пальцы он сжал в огромные кулаки.

Я понимала, что скоро наступит развязка. Ключик был найден. Наверное, эти сведения и раздобыл Богдан в Красноярске.

– Нет, не наврали, – тихо, даже скорбно сказал генерал. Наверное, он ещё не отошёл от похорон тестя и от скандала с дочерью Ингой.

Та обиделась, что дед оставил лично ей только «Ауди А-6» – лучшую машину 2014 года. А ведь сейчас на дворе 2015. Значит, «тачка» устарела. А ведь сама копейки ещё не заработала, одни расходы на неё. И как дядя это терпит? Наверное, ему всё время некогда…

– Анна Швороб действительно скончалась в девяносто девятом. А сына, десяти лет, отдали в интернат. Твоего сына, Никулин.

– Чего-о-о?! – Кощей поднялся со стула, сделал несколько шагов к Грачёву. Потом стиснул в ладонях свою лошадиную голову. – У неё… был сын?.. А, генерал?..

– Он и сейчас существует. Восемьдесят девятого года рождения. Зовут, как и тебя, Родион. Фамилия – Швороб. Ты разве не знал, что Анна беременна?

– Откуда же? – у Никулина начисто пропал голос. Он сипел, будто ему сдавили горло. – Она не успела сказать. Меня как раз тогда и умыкнули. Я из Сибири в Москву подался, шабашить. Там и угодил в западню. О, Господи милостивый, да как же?.. Где сын-то сейчас?

– В армии служит, по контракту. Уже капитан. В 15-ой миротворческой бригаде снайперов тренирует. Последнее место службы – под Самарой, на Рощинском полигоне. Я говорю так подробно, чтобы ты не сомневался. Семья у него есть…

– Слушай, генерал… – Никулин тяжело дышал, рукавом свитера вытирая пот со лба. – Расскажи про сына, а? Наверное, и внуков уже имею?

– Да, двоих. Может, хоть перед ними тебе стыдно будет? Правда, пацанам сейчас четыре и два года. А когда вырастут, о чём узнают? Если на других наплевать, о них подумай.

Никулин вернулся на свой стул и вдруг заплакал. Сначала тихо, будто стыдясь. Потом – навзрыд. Так, что, казалось, задребезжали стёкла.

– Как тебя звать, генерал? – вдруг сквозь слёзы спросил он.

Я решила, что плакал этот суровый мужик очень редко. А, может, сегодня впервые дал слабину.

– Всеволод Михайлович.

– Милый ты мой! Да хоть убей меня сейчас – Богу в ножки упаду за тебя… Сенька Зубарев спас меня, верно. Я просил его про Нюсю узнать. Сам-то не заезжал в Красноярск – стыдился. Может, он и про сына проведал, да скрыл?

– Этого не знаю, – честно сказал генерал. – Вполне возможно. Боялся, скорее всего, что ты сбежишь. Такие кадры беречь надо.

– Да снится мне это, что ли?! – взревел Никулин. – В плену и в дороге часто так бывало. Всё казалось, что Нюська меня кличет. Что-то сказать хочет. Вижу, что губы её шевелятся, а голоса не слышно. С первой супругой у нас детишек не было. Потом она другого нашла, городского. Мы развелись. Я в Тисуле родился. После развода уехал под Красноярск. Анна вдовела. Муж, шофёр, в аварии погиб. Мы и сошлись по-быстрому. Даже не знаю, что сказать… У них ведь тоже бездетный брак был. Мы и не ждали… Сын знает про меня? – Никулин шмыгнул крючковатым носом.

– Нет, не знает, – немного помолчав, ответил генерал. Он задумчиво катал по столу лазерную указку. – Думает, что отец тоже умер. Но я могу вам встречу устроить, если решишь сотрудничать со следствием. Кроме того, надо будет объяснить, как ты дошёл до жизни такой.

– Я скажу, генерал. Всё выложу, как на духу. Только вели чайку принести – в глотке всё пересохло. И пожевать чего-нибудь, хоть немного. Ох, беда какая! От сына ведь тогда уехал, да так надолго! Нюська гадости всякие думала про меня. Ведь такое случилось – не поверишь…

– Я во всё поверю, если это правда будет.

Генерал нажал на кнопку. В дверях тут же возник подтянутый расторопный парень в полицейской форме. Он искрился, как ёлочная игрушка, и был готов выполнить любой приказ генерала. Два стакана крепкого чаю и гору бутербродов на блюде он доставил с быстротой факира. Арестант набросился на еду так, словно перед этим голодал целый месяц.

Тёмные, глубоко запавшие глаза Никулина смотрели вверх и вправо. Он вспоминал картину реальных событий, вызывал образы прошлого. И если раньше он сидел, скрестив руки на груди, дёргал плечом, притопывал ногой, ёрзал на стуле, то теперь картина поменялась. Родион Поликарпович бросил свои мозолистые руки на колени, ладонями вверх. Дядя сам научил меня азбуке тела, глаз, лица, губ. И чувствовал там, в кабинете, то же, что и я перед ноутбуком.

Арестант смотрел вниз – то вправо, то влево. Он говорил, часто покашливая, переводя дыхание. Лицо, задубелое и тёмное, как древесная кора, даже светилось изнутри. Высота его голоса заметно упала, выдав грусть и печаль. И в то же время чувствовалось, что Кощей хочет говорить.

– Меня в Москве, в Домодедово, усыпили вербовщики каким-то пойлом. Предложили вспрыснуть наш договор. И я, как дурак, повёлся. Очнулся в сарае, не пойми где. Сперва в Союзе держали, в глухомани какой-то. Там около озёр росли кусты конопли. Хотел сбежать, да не знал, где нахожусь. Потом через Среднюю Азию переправили в Пакистан. Там я собирал маковое молочко. Всё время гремел цепями – как в романах. Несколько раз чуть не заснул навсегда. В заросли мака лучше не заходить далеко. Вроде, неплохо так, безболезненно всё кончить. А жизнь проклятая не отпускала, выталкивала назад. Вот, гляди!

Никулин показал Грачёву правую руку. Средний палец был короче других наполовину.

– Что случилось? Отрубили, что ли? – Генерал смотрел, не веря себе.

– Сам отрубил, – преспокойно заявил Никулин. И тут я поняла, что он действительно ничего не боится. – Охранник раздробил фалангу автоматом. Я потом рану зашивал простыми нитками. И плетьми меня били, и на дыбе растягивали. Так что знаю, каково это терпеть. Без воды и пищи днями держали…

Никулин торопливо глотал, захлёбываясь чаем, облизывая пальцы. Дядя рассеянно пригубил свой стакан.

– Прямо при мне многим перерезали горло. Так что не надо меня стыдить, генерал. Я, конечно, сильно сдал. Не хотел больше бежать. За хорошее поведение меня отправили пасти верблюдов. Я выучил хинди и фарси, немного освоился. Потом опять накатило. Украл двух верблюдов, прихватил сухари, вяленое мясо. И дёрнул, куда глаза глядят. Долго скитался. Съел верблюдов, кровь у них выпил. Бывало, что и свою пробовал. И мочу тоже. Морщишься, генерал? А что делать? Пальцы не стоят. Часто тропил зелёную. Из Пакистана – в Афган, потом – в Узбекистан. Дальше перебрался к казахам. Там упал без сил, оказался в тюрьме. Потом выпустили, а ехать некуда. Родных не осталось. Кто помер, кто свалил. Я ночевал на улице, попрошайничал у ресторанов. Там и встретился с Зубаревым, который приехал в Алма-Ату по своим делам. Он мне сперва милостыню подал, а потом разговорились. Семён помог мне паспорт получить. Я ведь секу в «дури» лучше кого другого. Я первый понял, что литовец хочет сбыть хозяину худой товар. Семён потребовал у него отдать разницу с процентами, кроме дани. Тот отказался, хотел сбежать. Его поймали, скинули с вертолёта в бочке с гвоздями. Баба его сбежать успела, но видела из леса…

– Сильно, не скрою! – Грачёв знал, что весь разговор пишется, и потому просто слушал. – Конечно, положение твоё сложное. Вроде как благодетеля предаёшь. Но, думаю, ты с ним давно расплатился. К тому же, он сам тебя кинул только что. Как и других, кстати.

– Я про сына не знал ничего! – Никулин схватил очередной бутерброд. – А ты бы никогда… Сердце моё задубело от обиды. Всё думал – за что? Как собака бегаю за Металлургом. Рву в клочья того, на кого он укажет. И конец будет, как у собаки. А куда деваться? Вот, теперь знаю, куда. Смысл в жизни появился. Завязать, исправиться – чтобы не стыдно было внукам в глаза поглядеть. Считал, что один на земле, как перст. А оказалось… Да пусть теперь Семён хоть на куски меня разрежет – не вернусь к нему! Всё время меня подначивал, чтобы злее был. Мол, пока я адские муки терпел, они тут сладко жили. А ты, Всеволод Михалыч, всю гадость из меня выпустил, как кровь больную. Оказалось, что не пропащая моя жизнь. То, что бесило меня, толкало на злодейства, оказалось выдумкой. Моей ли, Семеновой – неважно. Не один я на свете, не один! И зря исходился от желчи…

– Ты ещё живой, Родион Поликарпович. Можешь всё изменить. Забыть, как страшный сон, то время, когда звался Кощеем.

Ого! А я проницательна. Именно такая кликуха у Никулина и была.

– Сомневаюсь только, что это возможно, – покачал головой арестант. – Мне из тюрьмы всё равно не выйти. Можно только совесть облегчить.

– Тоже верно, – согласился Грачёв. – Но не будем наперёд загадывать. Неблагодарное это дело. Расскажи лучше, что знаешь про Глинникова. Металлурга пока в стороне оставим. Илья-то Сергеевич тебя не спасал…

– Их трое родичей воевали на Донбассе. – Голос Никулина не был теперь ни скрипучим, ни гнусавым. Значит, тогда он притворялся нарочно. – Илья и два его брата, по фамилии Лавренко. Двоюродные, значит, по матери. Воевали с первого дня. Семьям сказали, что едут на заработки в Россию. Илья раньше служил в «Войсках Дяди Васи». В ВДВ, значит. Ихнего командующего Василием звали. Очень уважала его десантура. Фамилию забыл, да и не важно. Ещё один братан был в милиции. Третий – строитель. После того, как Илья без руки остался, он в Питере ЧОП открыл. Братаны тоже на час к нему приезжали…

– На час? – удивился генерал. – Это насколько?

– По-сибирски, ненадолго. Всё делалось по протекции Зубарева. А раньше братья тройкой воевали. Много укров положили, хоть и сами к этой нации причастны. У одного – крупнокалиберный пулемёт был, у другого – гранатомёт «Муха». Третий – снайпер. Стреляли из всего, где есть спусковой крючок. Илья одно время даже без руки на задания ходил. Потом нескольких пленных убил, и его в тыл отправили. Им на обмен люди очень нужны, да и слава плохая. А тут они рэкетом занялись – это по-старому так. Данью обложили всяких мазуриков. Здесь, в Питере, в аэропорту «Пулково», воровская гильдия до сих пор работает. Тоже им платит…

– Это что ещё такое? – Грачёв подался вперёд. – Расшифруй.

– А то ты не знаешь! А-а, это, наверное, к транспортникам относится. Тащат, в основном, технику – телефоны, планшеты. Они там на багаже сидят. Много народу этим промышляет. Десятки человек, не меньше – из грузового терминала. Через него идут товары из-за границы. Это ж сколько там всего вкусного лежит! Как не взять? Вот так всегда – по капельке и река вытечет.

– Очень хорошо, замечательно. – Грачёв потёр руки. – Что ещё скажешь?

Никулин пальцем подобрал крошки со стола, отправил их в рот. Так всегда поступали те, кому приходилось много голодать.

– Средства от рэкета и прочих дел идут на закупку оружия и на содержание ополченцев. Хотят снова начать наступление и освободить весь Донбасс. Если выйдет – двинуться на Мариуполь, на Херсон. Надо соединиться с Крымом и Приднестровьем. Эти три русские территории не должны быть поврозь, иначе укры легко возьмут их в блокаду. А надо хунту отрезать от Чёрного моря.

– «Нас ещё Одесса встретит, как хозяев, звёзды Черноморья будут нам сиять»? – насмешливо спросил генерал.

– А почему нет? – удивился Никулин, опьяневший от сытости.

– Потому что чужая страна, – просто ответил Грачёв. – Двадцать четыре года назад надо было думать.

– Это ещё бабушка надвое сказала, – махнул рукой Никулин. – Металлургу и прочим нужно много бабла. И оружия пока не хватает. Для того и жертвуют «братки». А те пятеро, что в Новосаратовке сидели, отказались Родину поддержать. Русский хлеб жрут, бизнес здесь делают. А табачок – врозь. Как им мозги не вправить?

– А разве Россия не помогает Донбассу? – наивно поинтересовался генерал.

– А как же? Помогает, – закивал Никулин. – Но этого мало. И потом, они же больше по части гуманитарки.

– Ой ли? – подмигнул Грачёв.

– Наверное, генерал, ты больше моего знаешь, – уклончиво ответил Кощей. – А я – человек маленький.

– Одного ты точно не знаешь, Никулин! – жёстко проговорил генерал. Его глаза полыхнули знакомым мне огнём. – Так я тебе скажу. Средства, собираемые на тот коридор до Крыма, оседают на счетах Металлурга, его свояка Улана, Глинникова и прочих. Искать их нужно в дальних оффшорах. Твоей доли там точно нет. И не на эти средства, в целом, война идёт. Они просто примазались. Так хоть ты соскеочи – ради сына. Сейчас придёт Круподёров, и ты ему всё расскажешь под протокол. Понимаю, что ты свечу им не держал, и многого не жду. А я слово даю, что устрою тебе встречу с сыном. Не подведёшь меня, так и я тебя не подведу. Не обещаю, что скоро, но устрою. А пока вот его фотография…

Генерал вынул из кармана кителя снимок, протянул Никулину. Тот набросился, как коршун на добычу, и едва не порвал фотку в дрожащих руках.

– Господи! Моя копия! Не веришь, генерал, что я такой молодец был? И анализов не надо – я. Тоже стрелял хорошо в армии. Ну, скажи на милость! Единственный сын… А я здесь сижу, и сидеть буду долго. Затянул меня Зубарев, поломал жизнь горемычную. Я ведь в рабстве был семнадцать лет. Потом шёл два года. И уже восьмой годок промышляю разбоем. А так бы… Сыну ведь тогда было уже девятнадцать. В армии служил… Э-эх, с моста бы – да в реку!.. Ведь узнает он, что я в подвале людей мучил, тюремщиком был. Хотел, чтобы и они горького хлебнули. У нас ведь и женщины сидели. Одна с ума сошла, другая удавилась. Но я их не трогал. Никогда на баб руку не поднимал. А другие – да, сильничали. Гад я, аспид последний! Они ж не виноваты, что я лакал всякую дрянь с незнакомыми…

Богдан выключил компьютер. Мы долго сидели молча. Было уже почти одиннадцать часов вечера. В разрывах облаков плыл растущий месяц. Только что прошёл короткий, но сильный дождь. Дул влажный ветер, шевелил роллеты, жалюзи. В полутьме слышалось тихое звяканье.

– Он уже дал показания, – снова заговорил брат. Перед нами мерцал монитор компьютера. – Круподёров вчера до ночи с ним сидел. Может, потом Никулин и откажется от своих слов. Для того и запись велась. В доказательство, что говорил он добровольно, не под пытками. И сын действительно есть у Никулина – я нашёл следы.

– Расскажи, как съездил! – попросила я, поглаживая руку брата. – Теперь-то, наверное, можно.

– Да ничего особенного там не случилось, – заскромничал Богдан. – Но, как ни крути, этот клубок распутали. Обошлось, конечно, дельце в копеечку! В Красноярск за свой счёт не налетаешься. Хорошо, что у этой Анны Швороб там сестра живёт. Она мне фотку племянника и подарила. А взять мальчишку в семью не смогла – времена были трудные, средств маловато. У самой трое детей, а мужа нет. До сих пор себя винит за это, хоть парень и в порядке.

– Очень рада за него! – Я вспомнила своё трудное детство. – А ещё новости есть?

– Есть. Никулин-Кощей оказался совсем не «маленьким человеком». Очень информированный кадр, доверенное лицо Металлурга. И упёртый, как все сибиряки. Круподёров это отлично знает – сам такой. Нашла у них коса на камень. А мы подошли к делу нестандартно. Дядя всегда считал, что для любого замка найдётся ключ. Надо только мозгами раскинуть. Значит, роллеты повесила? – Богдан только что их заметил. – А мы выбрали блэк-аут. Иначе спать невозможно.

– Да, как видишь. – Я щёлкнула пальцами. – Сейчас будем ужинать. Умираю с голоду!

У соседей за стеной Полина Гагарина пела «Миллион голосов». Они уже достали меня с «Евровидением» до печёнок. И я назло врубала музычку без наушников. Потом мы выходили каждый на свою лоджию и долго ругались.

– Значит, прошли твои страдания? – подмигнул брат. Я отлично поняла его намёк.

– «Как с белых яблонь дым!» – Я ничуть не слукавила. Меня действительно переполняла энергия, и хотелось свернуть горы. – Не сглазить бы… – Я поискала вокруг что-нибудь деревянное. Нашла только дверь, постучала по косяку. – Подожди немного, сейчас всё разогрею…