6 мая (вечер). Вчера мы с Владом Брагиным вернулись из Белоруссии. Ездили на праздники к его родителям. На этом настоял дядя. Вернее, по-генеральски приказал мне отдыхать. Скорее всего, Лёлька проболталась про случай на Кольцевой. Но о самом главном дядя, вроде бы, не догадывался.

Отправив наших мужиков на Свислочь, на рыбалку, мы с Анастасией Брагиной устроили девичник. Мать Влада испекла потрясающий грушевый пирог, а я приготовила плов с черносливом и курицей. Меня научила этому делу племянница «папика» Ясмина Шаихова, когда приезжала в гости.

Мы долго сидели вдвоём, раскрывая друг другу сердца. Правда, не пили при этом ни капли. Анастасия боялась, что мужчины примут лишнее и натворят бед. Так случилось с двумя её старшими сыновьями. Я успокаивала несчастную женщину, доказывала, что ничего худого не случится. И под конец, немного успокоившись, хозяйка рассказала мне историю семьи своего мужа. А, значит, и предков Влада.

Вроде, я уже писала о том, что самый старший сын в этой семье, Роман Романович, отбывал «десяточку» за «мокруху». Как обычно, виной всему оказалась дедовщина в армии. Парень служил в России. Но я подробности выспрашивать не стала – постеснялась. Один брат Влада топтал зону, другой разбился насмерть в аварии. Но это – далеко не все злоключения, случившиеся с родственниками моего друга.

Началось с того, что бабушку Влада, то есть мать Романа Григорьевича, пригуляли в оккупации от немца. Отец Нины Петровны Тягнирядно был из вермахта, и звали его Петер Хольцмюллер. Причём это было не принуждение, а вполне полюбовная связь. Конечно, и консервы из пайка этого ефрейтора имели значение – а как иначе? Как бы там ни было, но та молодуха потеряла мужа в первые дни войны. И потому была просто обязана ненавидеть оккупантов. А она, как минимум, не устояла. Немец был очень красивый – белокурый, синеглазый. Как я поняла, вылитый Влад.

Всё это происходило в деревне, на берегу реки Пины. Когда вернулись русские, беременная от немца вдова перебралась в город, где ничего не знали о преступной связи. Наврала, что её изнасиловали. К себе домой больше не вернулась. Работала то уборщицей, то санитаркой, то дворником.

А дочка Нина окончила техникум лёгкой промышленности, распределилась на прядильно-ткацкое производственное объединение. На Смоленщине познакомилась с Григорием Брагиным. Вышла за него замуж, поселилась в городке Велиже. Брагины тоже были белорусами, но осели на Смоленщине ещё при царе Горохе.

Нина поступила на льнообрабатывающую фабрику. Григорий работал на мебельной. Поначалу ходил в передовиках, потом спился, потерял место. Перебивался то ночным сторожем, то мелкими приработками на пристани. И всё это время зверски избивал жену, которая, по сути, и волокла на себя подсобное хозяйство. От работы на фабрике её тоже никто не освобождал.

Детям – Ромке и Варьке – тоже доставалось, пока были маленькие. Нина Петровна по своей воле не сделала ни одного аборта. Все выкидыши обеспечил ей муж, когда бил ногами в живот. Орал, что у него погибли отец с дядьями, а он должен с фашистскими выродками в одном доме жить.

Бабушке Влада был только сорок один год, когда она отмучилась. Роман к тому времени только вернулся из армии. Григорий Зенонович погиб в 1994 году, при пожаре в психоневрологическом интернате – единственный из всех пациентов. Туда его поместила дочь Варвара. Сын Роман вообще старался с батей не встречаться, чтобы ненароком его не придушить.

Анастасия поведала мне всё это и вдруг спросила:

– И когда же у вас маленький будет?

Я застыла с раскрытым ртом и бессознательно провела рукой по животу, стянутому корсетом. Потом взглянула в зеркало. Моя фигура ничуть не изменилась. Макияж блистал первозданной свежестью.

– Откуда вы… Неужели заметно? – Я выглядела, наверное, крайне глупо.

– Я пятерых родила, Марианночка. Опыт большой. – Огромные карие глаза Анастасии смотрели на меня ласково и печально. – Теперь, правда, четверо осталось.

– По срокам – в ноябре. А когда в реальности, видно будет. Только вы, умоляю, мужчинам не говорите! Не их это дело. Обещаете?

– А зачем мужчинам знать? Владик вот расстроится. Он вас очень любит, жениться хочет.

В меня будто молния ударила. Вот это тихоня! И не в том дело, что я старше его на три года. Просто мужа своего я представляла совершенно не таким. А Влад ещё и ревнует, дурачок…

– Он у вас хороший парень, правильный. Порядочную невесту должен найти. Куда я ему?

– Но я не слышала, чтобы вы вышли замуж, – тихо произнесла Анастасия. Конечно, ей было обидно за сына.

– Я стараюсь свои ошибки не повторять. Один раз побыла – и привет! Ребёнок будет только мой. Старшего делили – чуть не перегрызлись. Пришлось оставлять его отцу. Всё равно обещал украсть. На Востоке вообще-то так и положено. У него целая банда дружков – ну их! А Владик мне как брат…

– Это самые страшные слова для него. Но и насильно мил не будешь. Он – мальчик разумный. Со временем всё поймёт. Но пока пусть живёт своей любовью. Так ему легче.

В Белоруссии мне понравилось безумно. Как будто попала в Европу. Или хотя бы в бывшую Прибалтику. Но там люди чужие, со своими обычаями и верой. А белорусы – вроде как один народ с нами, и церкви такие же. А вот, оказывается, не совсем. Без всякой нефти живут прилично, потому что умеют работать. Беленькие домики с красными крышами, ухоженные поля и сады, бурлящие жизнью деревни.

И очень красивые люди – настоящие славяне. Что ни девушка, то сказка. Сразу видно, что татаро-монголы сюда не дошли. А коровы – как в Эстонии, если не лучше. И так зелено, так уютно кругом! Я балдела от запаха черёмухи, от аромата свежего хлеба. И, между прочим, там меня ни разу не затошнило.

А ведь ездили мы много – до самой польской границы. Я всё время вспоминала Старика, потому что люди здесь говорили с тем же диалектом. Вот, значит, где он вырос! Перед отъездом просил нас побывать на могиле его матери. Вообще-то в ней похоронены все восемь партизан. Стало быть, братская. Мы с Владом и его отцом Романом Григорьевичем положили венок, постояли у обелиска со звездой. Отчим Геннадия хотел упокоиться здесь же, но его волю не исполнили. Довезли только до Мозыря и похоронили рядом с родителями.

Город Пинск, конечно, очаровательное место. Ночевали мы в гостинице «Припять», а днём бродили по кафешкам и ресторанам. Делали селфи у рек Пины и Припяти. Слушали экскурсии – в основном, про войну. А когда речь зашла о том, что Пинщина прославилась ещё и партизанами, я заметила, как смутился отец Влада. Он-то всё знал о происхождении своей матери. А с Владом, похоже, не поделился. Кстати, его бабушку хотел за связь с немцем убить брат-подросток. Но не успел, потому что сам погиб.

А вот Брестская крепость меня сильно разочаровала. Я вообразила себе что-то высоченные, с башнями, с толстыми стенами, цепями и мостами. Тем более что основана крепость аж в 1842 году. И много чего там случилось за это время. И обороняли её от немцев дважды – за два года. В тридцать девятом там засели поляки, которые отбивались и от Гудериана, и от советских войск. А уж потом случилась знаменитая оборона сорок первого, когда роли несколько поменялись. Немцы по-прежнему наступали, а вот отбивалась уже Красная Армия…

Так вот, всё оказалось куда скромнее. Хоть и пробрал мороз по коже от надписей на стенах, от звуков боя, от курантов и голоса Левитана, я вышла из Холмских ворот со странным чувством разочарования. Плохо понимала, почему крепость так долго не могли взять. Роман Григорьевич пояснил, что дело тут в подземных коммуникациях. А отец Влада – копия воин с площади церемониалов. Как будто он позировал скульптору, изваявшему памятник. Мы втроём долго гуляли по Советской улице – местному Арбату. С интересом наблюдали за тем, как зажигаются фонари.

Но особое впечатление произвела на меня Беловежская пуща. Я знала о её недоброй славе. Была крохотная, когда там развалили Советский Союз. По крайней мере, так говорил дядя. Он очень жалел свою Родину, стоявшую вровень с Америкой. А предали её правители и народы – за иудину похлёбку. Того же мнения придерживались и Ерухимович с Петренко. Все они были уверены, что «чёртову троицу» надо было без суда поставить к стенке. А ведь многие из тех, кто бьётся сейчас в падучей от своего патриотизма, тогда поддержали развал.

Со всего пути я посылала дяде фотки. Из-за этого по приезде ничего рассказывать не пришлось. Пуща – самый большой лес в Европе. И деревья там очень старые – им по 300–400 лет. Есть даже дуб, которому 600. А ещё нам показали дерево, куда ходят в паломничество. В нём есть дупло, пройдя через которое можно излечиться от всех болезней. Роман Григорьевич посмеялся, но всё равно устроил так, чтобы мы прошли. Признаюсь, что мне действительно стало легче. Как будто с каждого плеча свалилось по громадному камню. В этом волшебном месте есть дуб и берёза, сросшиеся в одно дерево.

А зубры – полный атас! Они такие огромные, что можно испугаться. В холке могут быть два метра. Рога полумесяцем, борода – ну вылитые черти. Только весом больше тонны. Смотрят задумчиво, даже жалобно – вот-вот заплачут. А сами чёрные, лохматые – никакой шубы не надо. И носы у них блестящие, кожаные. Надо будет Лёльку сюда привезти – ей понравится.

Летом можно пойти в тур «Пущинские робинзоны», с ночёвкой прямо в лесу. Меня, наверное, к тому времени ещё не очень разнесёт. Конечно, от многого придётся отказаться. Но спальный мешок и палатку я ещё смогу себе позволить. По той же уважительной причине я не смогла отведать «Пущинки» – местного самогона. Роман не пил, потому что был за рулём, а Влад один не хотел. А пойло-то с историей – его любили русские цари. Мы побыли в Пуще несколько часов. Но решили снять летом гостевой домик и вдоволь насладиться красотами здешних мест. Если на Пущу так западали монархи, значит, было за что.

Перед самым отъездом мы сгоняли под Минск, в Смиловичи. Там есть валяльно-войлочная фабрика – единственная в Белоруссии. Привезли оттуда целый мешок валенок – с аппликациями, с резиновыми подошвами, разных цветов. Заодно посмотрели, как трудятся валяльщицы. Нам это разрешили, потому что начальницей у них – мать одного из сотрудников Романа Григорьевича. Труд, конечно, адский – на мой взгляд, по крайней мере.

Мы отоваривались в фирменном магазине, у проходной. Там я увидела детские валеночки. Они были голубые, с блёстками, с вышивкой и с помпонами. Конечно, я тут же их схватила, прижала к груди. Анастасия Брагина всё поняла. Владу и его отцу я наврала, что покупаю валенки для ребёнка подруги. А реагирую так эмоционально потому, что они очень симпатичные. Потом позвонила Лёльке из машины, в чём сильно раскаялась. Пришлось возвращаться и брать зелёные валенки – для сына начальника пожарной части. Лёлька, конечно, не подхалимка, но уж очень он мужик хороший.

Вернулась я в Питер полная впечатлений. И тут же развесила по «студии» рушники, расставила посуду с орнаментом. Самое интересное, что в вышитой рубашке, почти без макияжа, я выглядела в миллион раз лучше, чем после визита к косметологу. В тихой, уютной простоте белорусской жизни была своя, неизъяснимая прелесть.

Самое главное, что там я чувствовала себя по-настоящему спокойно. Впервые в жизни попала в страну, где царил строгий, но справедливый порядок. И, самое главное, он был для всех. Дядя искренне разделял мои восторги. Особенно ему нравилось, что в Белоруссии из ханжества и ложного гуманизма не отменили смертную казнь. Ведь всякие нелюди очень хотят жить. И, значит, тысячу раз подумают, прежде чем пойти на преступление.

Украсив по-новому квартиру, я немедленно позвонила дяде и пригласила его за подарками. Но оказалось, что главный подарок он привёз мне, формально явившись с пустыми руками. Я уже хотела поведать, как мы с Брагиными объехали половину Белоруссии на шикарном джипе с тремя рядами сидений. Но дядя, усевшись на диван, за журнальный столик, поверг меня в транс.

Оказалось, что только вчера, при попытке забрать обмундирование и оружие из подвала детского садика, было задержано около десяти человек – водитель и охранники. А также те, кто отвечал за подвал, – завхоз и заведующая.

– Вот, Марьяна, какой урожай собрали! – Дядя яростно рвал белыми зубами ватрушку с картошкой. – Кроме того, прошли обыски по тем адресам, что вы заприметили. Эти сучата решили, что в праздники можно взять товар без помех. Садик-то пустой стоит!

– А ещё стволы были где-нибудь? – Я налила дяде чаю с травами. Кофе к такой ватрушке не подходил.

– А как же! В Тарховке и в Лисьем Носу. В Репино и в Сестрорецке ничего не обнаружили, кроме стройматериалов. Там действительно был ремонт. Кроме того, оружие и одежда лежали на складах в промзоне «Парнас». Но с тех домов, где оказалось чисто, подозрение не снимается. Могли ведь и вывезти всё до начала обыска. Засаду-то оставили только в Зеленогорске. Арендаторов складов, натурально, тоже повязали. Своякам, Глинникову и прочим это – серпом по яйцам. Они ведь все такие, с бэком – и лажанулись. Теперь ребят стричь удобно – волосы дыбом стоят. Никак ведь не ждали…

– Молодцы вы! Круто! – Я тоже жевала ватрушку. – Значит, не зря тогда прокатились.

– Ещё бы! О том фургоне вообще мало кто знал. Все люди, что были в теме, преданы своякам, то есть абсолютно надёжные. Сами слить информацию не могли. Пусть подёргаются, мазурики. Не спорю, накрыта малая часть точек. Но и того хватит для полноценного уголовного дела. Да, им ещё и терроризм вполне можно припаять. И вообще, любая неизвестность всегда нервирует, заставляет совершать новые ошибки. Например, почему именно эти «закладки» выбрали, а других не нашли? Это ведь догадаться нужно, что точки все расположены по пути следования фургона – именно двадцать восьмого апреля. Сообразят ли, что за «Газелью» следили? И кто именно? ФСБ, наркоконтроль, полиция? Правда, «дурь» они там не держали. Но это уже не суть важно…

– Много оружия было? – Я уселась на диван, обхватив колени руками.

– Вагон – не меньше! Представь себе, кроме ПСМ, были ещё и «Тигры». Это – гражданская версия СВД. Винтовки для биатлонистов «Сайга» – под патрон двенадцатого калибра. Она же – Би-7-4. Это – ружьё-полуавтомат, концерна «Калашников». Создавалось для охоты и для войны. В ближнем бою версия под патрон 12/76 «Магнум» обеспечивает огромную огневую мощь. Безусловно, были и АКМы. Они на Украине двести гривен стоят, то есть шестьсот рублей. Ну, где здесь найдёшь такую разлюли-малину? Только бронетехники там и не хватало. По секрету скажу, что пострелять из танка можно за три тысячи целковых.

– Очень даже недорого, – оценила я.

– Была там и «травматика» – для переделки под стрельбу боевыми патронами. Даже бесствольный пистолет «макарыч» в одном экземпляре. У них, должно быть, где-то рядом цех работает. Думается, что в Сестрорецке. Там живут знающие оружейники. Но их, скорее всего, будут беречь. Под удар не подставят. Сейчас легально можно иметь две единицы «травматики». Раньше было пять. Товар предназначался вовсе не для коллекции и не для спортивной стрельбы. Да, ещё изъяли кобуры, наборы для чистки. Оружейное масло, спрей, патроны… Долго перечислять, но в целом понятно. Сейчас много народу с оружием дело имеет. Под «стволы» нужны сейфы. Ремонтировать их надо. Тиры, магазины, заводы-производители. Курсы по обучению безопасному обращению с оружием. И везде могут быть люди Металлурга.

– Ой, а Ваня как же? – Я моментом покрылась «гусиной кожей». – А вдруг вычислят на кончике пера?

– Да, за него я очень боюсь. Если заподозрят, в оборот возьмут не по-детски. Не забывай, что свояки под Аргентом ходили. Тот парню одному, который на допросах молчал, язык вырвал…

– Неужели, правда?! – У меня даже закружилась голова.

– Да, эти люди без комплексов. Надо бы справиться, как там Иван. Ты не могла бы завтра заехать к нему? От Лёльки знаю, что пока он в порядке. Ты ведь всё равно к подружке своей рванёшь. Вот и зайди в садик, обязательно. Чует моё сердце беду какую-то, хоть и нет ещё сигналов. Так ведь они внезапно налетают, как «мессеры». И на будущее. Я дам тебе денег – купи несколько париков. Чтобы каждый раз у консьержки не одалживаться. Они ведь все патологически болтливы. Не хочу, чтобы о тебе разные слухи пошли. Кроме того, когда поедешь, возьми другую машину. «Форд» мог попасть на регистратор «Газели»…

Дядя внимательно смотрел на тачскрин своего смартфона, что-то искал, хмурился. Потом лицо его внезапно просветлело. – Бери вот «Сузуки-Свифт». Машинка маленькая, почти без багажника. Как раз для стройной девушки. Заодно попробуешь, как она. Может, Инге посоветую.

– Очень интересно! – Я тут же стала рассматривать автомобильчик. Действительно, как игрушечный.

– «А в Донецке цветёт черёмуха!» – мощным голосом затянул дядя. Потом рассмеялся, щёлкнул меня по носу и отправился курить на лоджию.

7 мая (день). Сегодня я выбрала другой парик – русый, с волосами до плеч. Сама консьержка его уже не носила, но берегла в память о прошлом. В нём Эмма бегала к любовнику тайком от мужа. Я же решила найти парику более достойное применение. Лёлька на сей раз со мной не поехала – болела гриппом. Сначала я посетила аптеку, а потом уже направилась в садик. Аптека, на счастье, помещалась в Лёлькином доме, да и садик располагался неподалёку.

Зелик прихорашивался к юбилею Победы. Кругом высаживали цветы, красили ограды, убирали мусор, бродили с граблями по газонам. У всех, кто попадался навстречу, были георгиевские ленточки. Какая-то коза даже вплела её в косу. Одна я выбивалась из тренда, чем привлекала к себе внимание. В конце концов, ленточку мне дали волонтёры, и я стала вся по форме. Кое-где рабочие снимали флаги, чтобы через два дня водрузить их назад. Думаю, никто не умер бы, останься триколоры на домах с первого по десятое мая. Кончилось тем, что я стала шагать со всеми в ногу, напевая про себя военные песни.

Детишки в садике только что погуляли и готовились к обеду. Мы с Иваном решили поболтать в комнате отдыха после того, как мелкие угомонятся на время тихого часа. А пока, дабы не привлекать внимание, я отправилась загорать на скамейку. Сегодня было солнечно, сухо, очень тепло. Южный ветер принёс погоду в унисон праздничному настроению.

Я разомлела и задремала в приятной истоме. Рядом, на клумбе, цвели лиловые ароматные хохлатки. А сон приснился паршивый – будто ворона каркает и хочет меня клюнуть. Я вздрогнула и села прямо. Действительно, вороны орали рядом, на кустах, но ни на кого не бросались. Зато с проспекта во двор заворачивала новая модель «автомобиля года» – «Volvo XJ 90». Мне это сразу не понравилось, потому что такие автомобили попусту по дворам не катаются. Там, внутри, слишком серьёзные люди для этого.

Стараясь казаться спокойной, я встала со скамейки и быстро пошла к дому. Во рту пересохло, сердце бухало по рёбрам, как молот. Ваня балагурил с детками, развлекая их во время обеда. Воспитанники уже пили компот. Две женщины в белых халатах трепались о своих семейных заморочках. В данный момент они выясняли, чем лечить диатез у годовалого ребёнка.

Сорвав с крючка чей-то белый халат, я натянула его и влетела в комнату, где кушали ребятки. Тётки, кажется, моей наглости не заметили. Отбросив церемонии, я схватила Ваню за плечо. Он удивлённо поднял глаза. Мелкие разинули на меня рты.

– Там за вами приехали, – шепотом сказала я.

– Кто? – Ваня сначала смотрел рассеянно, но в следующий миг всё понял. – Они?..

– Похоже, так. Я сейчас свяжусь с Дроном. Если спросят, скажите, что я – новенькая воспитательница. Захотят увезти – не давайтесь. Здесь, на людях, они вряд ли как-то вам навредят…

Больше ничего я сказать не успела, потому что раздались тяжёлые дробные шаги. Создавалось впечатление, что марширует несколько человек, обутых в берцы. На протестующие возгласы женщин мужики так цыкнули, что те сразу замолчали. Я встала за дверь так, чтобы меня не увидели.

– Привет, Ваня! Как жизнь? – спросил самый обычный тенорок с южнорусским выговором. Я вспомнила, что Глинников родом из Горловки.

– Здравствуйте, Илья Сергеевич, – спокойно отозвался воспитатель. – У меня всё нормально.

– А вот у нас проблемы. – Голос окреп, и в чём появилась угроза. – Разные чудесатые новости. Кое-что выяснить нужно. Поедем с нами на часок.

– У меня дети на руках. – Иван кивнул на притихших малышей. – Я не могу сейчас их бросить.

– Попроси баб присмотреть, – небрежно посоветовал Глинников. – Что им тут сделается?

– Меня уволят, если я в середине дня куда-то уеду. Вот уложу их, тогда…

– Но-но-но-но! – Глинникову надоело быть культурным. – Ты мне вьюна не вей. Поедешь сейчас, слюнявка. Иначе никакая работа тебе уже не понадобится. Мать одного сына надолго лишилась. Не умножай её горе.

– А куда ехать-то? – Иван тянул время, так как прекрасно всё знал. Я лихорадочно писала текст, а потом посылала его Дрону и Богдану.

– На кудыкину гору, – злобно ответил Глинников. – Ну, пошёл! У верблюда два горба, потому что жизнь – борьба. Станешь дальше упираться, и у тебя два горба будет. Думаешь за детворой спрятаться? Не выйдет. Сам Зубарев ждёт, так что придётся бежать на полусогнутых. Я из-за тебя позориться не желаю. «Крот» у нас завёлся. Не ты ли, часом?

– Да я же ничего не знаю про ваши дела! – Ваня изо всех сил старался не смотреть на дверь, за которой я пряталась.

– Все так говорят поначалу, пока палёным не завоняет, – сквозь зубы процедил Глинников. – Короче, метнулся быстро! Некогда нам. С кем связался, кузнечик? С ползущим танком?

Я вспомнила слова дяди про отрезанный язык и чуть не потеряла сознание. Похоже, что-то в этом роде бандиты приготовили и для Ивана Водовозова.

Воспитателя схватили и насильно вывели на улицу. Дети в один голос заорали, бросились следом. На маленьких столиках осталась посуда с недоеденной пищей. Одним прыжком я покрыла расстояние до окна, прижалась спиной к стене. Сфоткала отдельно номер «Вольво», потом – всю машину. Далее, укрывшись за шкафчиком с игрушками, рисунками и поделками, перегнала материал по тем же адресам.

«Лучше штор может быть только штора, за которой ещё не стоял!» – думала я, осторожно высовываясь и пытаясь понять, что происходит во дворе. Иван твёрдо следовал моим инструкциям. Он стоял возле лимузина, но внутрь лезть не желал. Орали дети, и возбуждённо переговаривались воспитатели.

И тут я впервые увидела Илью Глинникова. Это был высокий брюнет, в классической джинсовой рубашке с длинным рукавом. Вместо левой руки я заметила вполне приличный протез. Чем-то директор ЧОПа даже походил на моего дядю с молодости. Правда, Всеволод Грачёв никогда не оставлял на физиономии «лёгкую небритость». Приглядевшись, я поняла, зачем он так делает – чтобы скрыть шрам.

Внешне Илья Сергеевич ничем не отличался от других молодых мужиков. Рубашка светло-голубая, джинсы тёмно-синие. На груди – внушительный крест. Сейчас быть православным так выгодно, что трудно устоять. Я поверила, что он в авторитете у подчинённых. Таких, как правило, одновременно любят, уважают и боятся. Конечно, я сняла и Глинникова, и его свиту в камуфляже. Через минуту фотки были уже в компьютере Дрона. ЧОПовцы явно считали себя всесильными и ничего не боялись. Эти ребята привыкли быть и судьями, и судебными приставами. А при случае и палачами.

То и дело оглядываясь на дверь, чтобы меня не обнаружили, вылезла из-за шторы и перебазировалась в спальню. Уже оттуда позвонила Богдану.

– Где дядя?.. – От ужаса у меня пропал голос. – Ты не можешь его найти?

– У них совещание перед Днём Победы – по поводу пресечения провокаций. Мы сами вопрос решим. Я в Зелик звякнул ребятам. Сказал, чтобы ехали в садик. Надо их задержать. Действуй по обстановке. Фотки мы получили, спасибо.

– На здоровье. – Мне совсем не улыбалось задерживать этих головорезов, но другого выхода не было. Номер машины в полиции имеется. Так ведь бандюки не повезут Ваню открыто, по шоссе. Просто затащат его в подвал или в гараж.

В других группах дети уже закончили обедать и укладывались спать. Только Ванины подопечные громко плакали, не давая увезти любимого воспитателя. А вот взрослые все разбежались. В соседнем доме другие дети, младшие школьники, громко репетировали под рояль песни для праздничного концерта.

Время от времени металлический женский голос прерывал пение и делал очередной выговор.

– Милана, критика не есть клевета. Попрошу тебя не дуться и продолжать занятия. На твоём месте я бы подумала, как исправиться, а не оправдать свои промахи…

Потом дети запели «Солнечный круг». Я росла в то время, когда такого рода песни вообще игнорировали. «Вольво» была ещё здесь. Глинников говорил с кем-то по сияющей позолотой «мобиле». Его люди стояли спинами к окнам садика, явно не ожидания опасности оттуда. На втором этаже воспиталка пререкалась с каким-то Маликом, не желающим пить морковный сок. Она мешала мне разбирать невнятную речь Глинникова. Он и до того слегка гнусавил, а тут и вовсе начал говорить в нос.

– Знаешь, как у наших партнёров говорят? – язвительно спрашивал он кого-то. – «Пусть лучше меня судят двенадцать присяжных, чем несут шесть могильщиков». Такая у них психологическая установка. Чему я тебя учил, Грачья? Всё, мне некогда, дело очень важное решаю. Потом обкашляем. Говорю тебе, отойди и не ковыряй. Мне «обстучка» в бою сейчас ни к чему. Потом к вопросу вернёмся…

Внезапно Глинников развернулся и пошёл к крыльцу. Я присела за шкафчики с детской одежонкой. Если директор ЧОПа войдёт сюда, непременно столкнёмся. Но он буквально пробежал в подвал. Завхоз и заведующая садиком, которых недавно задержали, уже были на свободе и исполняли свои обязанности. Скорее всего, вышли под подписку. В данный момент именно они сопровождали Глинникова.

Ребята в камуфляже отвели в подвал и Ивана. Во двор выскочила воспитательница лет тридцати, в развевающемся халате. Она стала ловить детей из Ваниной группы. Мелкие обрадовались возможности не идти на тихий час и ещё поиграть – до возвращения своего кумира. Заведующая, громко стрекоча каблучками, пронеслась по коридору. Видимо, Глинников, на правах спонсора, вертел этой публикой, как хотел. Сейчас шеф выяснял, кто и зачем мог заходить в подвал и рассматривать его содержимое.

Я на носочках проскользнула мимо лесенки, ведущей вниз. Из подвала доносились дребезжащие от страха голоса. Чего доброго, на мирных людей Глинников повесит хранение оружия и боеприпасов. А что? У нас всегда прав тот, у кого больше прав. Жуликоватый завхоз в кепке и ковбойке не вызывал у меня никаких добрых чувств, как и пожилая заведующая. Но совсем не хотелось, чтобы их сажали из-за прегрешений бандитов и крышующих их ЧОПовцев.

Оказавшись на улице, я тут же сняла халат, свернула его и сунула в сумку. Надо было действовать срочно и наверняка. Попыталась вспомнить, с какими повреждениями машина не может ехать. И причинить этот ущерб должны слабые женские руки.

На парковке сгрудились три модели «Hyundai» – «Solaris», 140-я и «Genesis», а также «Cherry Tiggo» и два автомобиля «Lifan». «Тачка» Глинникова царила над всеми, купаясь в солнечных лучах. Как он только не припёрся сюда на «Bentley»? Наверное, Ваня Водовозов – не того полёта птица. Хуже этой «Volvo» у них ничего не нашлось.

– Не стой раком – понравишься собакам! – заорал один из Ваниных воспитанников карапузу лет двух.

Тот опустился в песочнице на четвереньки. Несмотря на весь драматизм положения, я ухмыльнулась. Прямо к ребёнку бежал карликовый пинчер. Он мёрз даже на жаре и потому был в жилетке. А потом я вспомнила Герцога Альбу и перестала улыбаться. Ведь этот милый пёс может прямо сейчас лишиться хозяина.

Я крутила головой, ругая себя за тупость и ненаходчивость. Оружия у меня нет, да и что толку? Если останусь жива, сама и сяду за стрельбу на территории детского учреждения. Это Глинникову можно людей прямо со службы на смерть волочь. И сейчас он, в любом случае, останется чистеньким.

Внезапно с той стороны, где резвились дети, прилетел внушительный камень и упал прямо мне под ноги. Мелкие целились не в меня, а в огромную серую ворону, которая недавно орала в кустах. В неё не попали, но зато едва не разбили лобовое стекло «Lifan X50». А что, если?.. Ведь с таким повреждением ни один автомобиль ехать не может. А пока бандиты другой транспорт найдут, может, менты приедут.

Два малыша топтались у бампера глинниковской машины. И я заорала на них так, чтобы все слышали.

– А ну, отойдите отсюда! Под колёса попасть хотите?..

Карапузы, конечно, дунули прочь, мелькая панамками и туфельками. Воровато оглянувшись, я, что есть силы, ударила камнем в лобовое стекло «Вольво». Неизвестно, отключили ли бандиты регистратор, но другого выхода всё равно не было. К тому же, я в гриме и в парике, что тоже очень важно. По стеклу поползли трещины, и тут же заойкала сигнализация. Хорошо, что я не стала прокалывать шины, как собиралась сначала. Там вполне мог быть наполнитель.

Естественно, на взрослую тётку никто не погрешил. Зато все видели, как мальчишки кидались камнями. И хоть они испуганно орали, что не причастны, им не поверили. Конкретного виновника, впрочем, выявить не удалось. Кругом ревели младенцы в колясках. Тонко, визгливо лаял карликовый пинчер. Старшие ребята кинулись врассыпную, чтобы не схлопотать на шее. Они ещё не понимали, что это – не самое страшное. Гораздо хуже то, что их родителей могли поставить на счётчик.

Я мигом юркнула за угол, открыла сумку, достала халат. Парик и очки, напротив, спрятала. Надо преобразиться на тот случай, если камеры меня сняли. Была блондинка, стала брюнетка. Грим сейчас уберу салфетками. Ещё и курточку надену, так вообще улёт. Пока они там свои записи просмотрят, я буду уже далеко…

Вся гоп-компания вылетела из подвала, как пробка из бутылки шампанского. Пение в соседнем доме прекратилось, и окнах появились любопытные мордахи.

– Да ребятишки камнями кидались! – наперебой кричали женщины со скамеек. – Мы им замечания делали, а они – ноль внимания. Вон, в те машины едва не попали. И в девушку тоже. Такая блондинка в топике… Ушла уже куда-то.

А я стояла рядом – в белом халате, с тёмными волосами, собранными на затылке в пучок. После Азовской эпопеи я знала, что такая причёска очень старит.

– Вот гадята! – Глинников выключил сигнализацию, осмотрел машину. – На ней теперь не поедешь. Агван, вызывай другие колёса.

Я отметила, что за краткое время слышу уже второе армянское имя. Вспомнила молодого человека, с которым сидела за столиком в «Европе». Потом – его родственника в свите Старика. Надо ещё долго разбираться, кто здесь чей агент. Только бы не выскочила из памяти идея из-за этого бедлама…

Агван вытащил свой айфон, тоже в стразах. Они так сверкали на солнце, что я не могла толком рассмотреть драгоценный гаджет. Пахло тополиными почками и морем, оглушительно чирикали воробьи.

– Помогай таким теперь! Никак не могут не пакостить. Партизаны нашлись! – кипятился Глинников.

– Да они по малости, по глупости, Илья Сергеевич! – запричитали мамы и бабушки, гуляющие с младшими детьми. Старшие ходили в этот садик и сейчас лежали в постелях.

Я будто надела не халат, а шапку-невидимку. Иван, которого всё же усадили в машину, тоже меня не узнал. Да и я не старалась попасться ему на глаза. Новые «колёса» ждали минут двадцать. И в тот момент, когда джип «Мицубиси» уже тронулся с места, во двор вкатился полицейский «Форд». Он был почти как тот, белый, только с синими номерами и в соответствующей раскраске.

От радости я чуть не пустилась в пляс. И тут же схватилась за спинку скамейки, чтобы не полететь с каблуков. Бабы, прекрасно знавшие Ваню, с милыми улыбочками наблюдали за его злоключениями. И что с того, что мирному воспитателю ЧОПовцы едва не сломали руки? Ведь Илья Сергеевич – уважаемый человек, их царь и Бог…

– Всем оставаться на местах! – Из полицейского «Форда» выпрыгнули старлей и два сержанта. Все трое были с автоматами.

У Глинникова отвисла челюсть. Два его вассала застыли по стойке «смирно».

– Стоим, командир! – хрипло сказал Илья.

Я пожалела, что его, напуганного и жалкого, сейчас не видят юноши-фанаты. Как и всякое ничтожество, Глинников не умел шутить над собой, и сразу же впадал в панику. Старлей представился по всей форме. Публика тут же собралась на новое шоу. А я смотрела на ментов, как на ангелов-хранителей. И даже не пыталась вообразить, что сейчас чувствует Иван.

– Нам Водовозов нужен! – торопливо сказал старший лейтенант полиции Дмитрий Гоголев. Был он вихрастый, белобрысый, весь в веснушках. Особенно ярко крапинки выступили сегодня, под ярким весенним солнцем – Что, свалить хотел, чмокнутый? Братец бандит, и этот такой же. А ещё в очках… Вылазь давай, и поехали!

Гоголев рванул ручку на дверце джипа и вытащил оттуда ничего не понимающего Ваню. В первый момент я удивилась. А потом сообразила, что Водовозов ничего не знает о плане Богдана. Равно как и о том, что лобовое стекло «Вольво» разбила именно я.

– И куда ж это ты собрался, а? – продолжал актёрствовать Гоголев. – А-а, понятно! Братишкино начальство позвал, чтобы сбежать помогло. Но, пардон, не успели…

– Что ты ещё натворил? – шёпотом спросил Глинников. – Вот уж верно – в тихом омуте черти водятся. А сидит с ребятками, как святой…

Илья Сергеевич уже понимал, что камень в машину швырнули не дети. Но сделать ничего не мог.

– Что-что? – передразнил Гоголев, обладавший отменным слухом. – У них один грех – «шмаль»! И как только не подавятся? А ну, пошёл! – И он толкнул Ивана к «Форду».

– Вот уж чего не ждал, – пожал плечами Глинников.

Женщины возмущённо зашептались. И я подумала, что Ваня всё же потеряет работу. Надо, чтобы людям потом всё объяснили. Или пусть лучше считают его наркоманом? Хорошо, что ещё не педофилом. Могут передать в «Мангуст», что это была инсценировка. А во второй раз уже не свезёт…

– Так забирайте его! – раздражённо сказал Глинников. – А мы не в курсе. Хотели, чтобы вещи брата забрал из офиса. А в его личные дела мы не лезем. Да и брат давно уволен. Потом начнут орать, что имущество пропало…

– Это конечно, – согласился Гоголев. – Пусть другой кто-нибудь придёт. – Давай, орёл, не вешай клюв! Раньше надо было думать.

– Ой, что делается-то! – сокрушённо заголосили женщины. Мальчишки поняли, что гроза миновала, и постепенно вернулись во двор.

– Да ничтяк! – вдруг широко улыбнулся Гоголев. – Всё путём. Люди у нас простые – только жизнь у них сложная. Оступиться может каждый, так что строго не судите. Мы ему сами ижицу пропишем…

– К нам вопросов больше нет? – осведомился Глинников.

– А какие к вам вопросы? – удивился старлей. – Езжайте себе с Богом! Счастливого пути.

Потом он затолкнул Ивана подальше в машину. С двух сторон устроились автоматчики. Гоголев сел рядом с водилой. Он оказался так тяжёл, что «Форд» накренился вправо. А я думала о том, что Ивану сейчас объяснят суть дела. И седьмое мая он теперь должен будет справлять, как свой второй день рождения.

Лично я не знала в своей жизни более счастливой минуты. Конечно, для Вани лучше прослыть наркоманом, чем попасть в Новосаратовку. Его брат Денис шёпотом рассказывал дома, что именно там и находится схрон, где держат пленников Зубарева. А могли запытать ещё в Зелике, потому что главари этой банды совершенно озверели после изъятия «товара».

– В Новосаратовке есть дом с двумя гаражами, – сообщил Иван Лельке при последнем их свидании. Тогда они ели мороженое и гуляли по аллеям местного парка культуры и отдыха. – Денис весь бледнел, когда говорил об этом. Только потому они с Классеном и согласились увезти Марианну, что побоялись расправы. Её туда не поместили бы. Это для своих, совершивших предательство или оплошность. Хотя девушке пришлось бы несладко по-любому…

Я провожала взглядом полицейскую машину. И думала о том, что зря не забрали и ЧОПовцев. Но, с другой стороны, у Гоголева на это было ни оснований, ни полномочий. Богдан просил всего лишь вытащить Ваню, и они это сделали.

Водовозов, скорее всего, переночует в местном ИВС. Потом более высокое начальство решит, что с ним делать. Мой брат доложит обо всём генералу Грачёву, как только сможет. Обязательно нужно известить семью и объяснить матери суть дела. Один сын сидит, а теперь весь Зелик будет судачить о том, что забрали и второго. Женщина осталась без работы, с тремя девочками-школьницами. И потому должна хотя бы знать, что сын ни в чём не виноват. И прячут его только для того, чтобы спасти от страшной смерти.

Не дожидаясь, пока уедет автомобиль ЧОПовцев, я повернулась и пошла к калитке. Халат незаметно сунула в пластиковый пакет с мусором, лежащий в тачке дворника. Я должна была вернуться в Питер и дождаться Богдана. А, если повезёт, то и дядю. Им будет очень интересно выслушать мой отчёт. Брату было бы удобнее принять меня на «Просвете». Но из-за Кристины и её мамаши свидание пришлось перенести на Парнас.