15 апреля (утро). Для поездки в Приветнинское я оделась почти так же, как в то памятное путешествие до Москвы. Только вместо тёплого свитера выбрала футболку и лёгкий кардиган. Потом забрала из пожарной части Лёльку с Матвеем – внуком той самой старушки-травницы. Он был очень рад, потому что на Пасху выпил с друзьями и немного помял свой «Рено».

Теперь ему предстояли заморочки с ОСАГО, потому что страховой случай был весьма сомнительный. Документы на аварию тоже пока не пришли. И потому ездить с вмятиной на кузове, без фары, было нельзя. Впрочем, второй участник ДТП, грузин по имени Каха, проспался и пообещал заплатить без суда, потому что сам не уступил дорогу. Судя по сиянию его «Инфинити», нужная сумма для Кахи большого значения не имела.

И Лёлька, и Матвей в дороги зевали – они оттрубили всю смену. Ругали какого-то коллегу, который дважды нарушил обычай. Сначала вытер мокрой тряпкой заляпанные грязью ботинки, а потом поводил пальцем по карте города.

– Салага ещё, ничего не знает! – кипятился Матвей, которому всего больше всего досталось. – Всё ему до фонаря. Люди десятилетиями эти приметы копили. Подумаешь, не мог грязным походить смену! Не на подиуме. А как в разведку идти, так Матвей…

– Да он же родственник какого-то начальника, – дёрнула щекой Лёлька. – Будет у нас просто стаж наматывать. А работает пусть быдло. Наши-то всё понимают, но вякнуть боятся. В Главке прикажут – они и голыми спляшут.

Я в их беседу не вмешивалась, а слушала по магнитоле «Вопли Видоплясова». Свежая и загорелая, я старалась не нервировать людей, переживших стресс. Только рассказала им про пальмовое, а не вербное воскресенье. И добавила, что дядин «день варенья» мы справляли одновременно с Пасхой – прямо в самолёте. Оба праздника пришлись на один день. В салоне все христосовались, но, как обычно, попался и буян. Из-за него едва не пришлось сесть в чужом городе.

Дядя очень боялся, что нас задержат в случайном месте. Так случилось недавно, когда их делегация возвращалась из Казахстана. Тогда из-за дебошира пришлось приземлиться в Перми, в аэропорту «Большое Савино». А потом, уже по причине плохих метеоусловий, питерский рейс задержали ещё часов на шесть. Дядя чуть язык себе не отгрыз, пока дождался вылета.

Прошлую Пасху мы встречали у Богдана с Кристиной. Подарили им, помнится, роскошное фарфоровое блюдо с росписью. А они нам – набор свечей в виде пасхальных яиц. Дядя увёз всё это добро в Москву – вместе с пасхальной скатертью, набором креманок и фарфоровой же хлебницей. Бродячий образ жизни не предполагал уюта. Что дядя Сева, что я дома появлялись редко. Праздники отмечали за чужим столом или просто в дороге. Вот как, например, на сей раз. Только вот тот придурок полез к стюарду драться и всё испортил.

А я вообще не понимаю, почему взрослые мужики так трусят в воздухе. Ведь напиваются они именно поэтому. И наряду со слизняками живут в нашей стране такие люди, как тот же Матвей и его коллеги-пожарные. Респект им и уважуха! Лёлька про них часто рассказывает взахлёб.

Сегодня Матвей при мне сдавал боёвку, каску и противогаз – расчёт как раз вернулся с вызова. Выводили из горящей квартиры в пятиэтажке двух женщин и ребёнка. Конечно, пожарных учат профессионально себя вести и в любой ситуации не паниковать. Но всё равно удивительно! Такие нагрузки им выпадают, причём и физически, и моральные, что подумать страшно. А ребята как-то держатся.

Понятно, что все они суеверные и набожные одновременно. Молятся великомученице Варваре, которая, по слухам, помогает спасателям, пожарным и всем, кто рискует жизнью. Образ висит у них в части и обязательно у каждого в машине – на магнитах. Семнадцатого декабря обязательно ходят на утреннюю службу в церковь, ставят свечки. Кстати, тьфу-тьфу, никто из их сотрудников пока не погиб. А ведь очень часто бойцы лезут в самое пекло.

Вот смотрю на Лельку – просто красивая девчонка. А ведь сама до травмы была огнеборцем, десантировалась с вертолёта в торящую тайгу. Точно так же, по тревоге, бросалась надевать боёвку, висящую в общей с мужиками раздевалке. И никому дела не было до всяких глупостей – лишь бы скорее выехать на пожар.

А вот начальникам – караула, части, отряда – трудно было посылать в огонь очаровательную леди. И никак она не соглашалась уйти из дымзвена, пока медики не перевели в телефонистки. Для успокоения дали медаль «За отвагу на пожаре». Но моя подруга всё равно разгрызла со злости деревянную линейку и пообещала непременно вернуться в строй.

А сегодня у Матвея праздник. Вчера ему стукнуло двадцать четыре года, но вспрыснуть не удалось. Только собрались наскоро подёргать парня за уши, как прозвучала тревога. Горело в одном из посёлков, на пятом этаже. К тому же, капитально занялся балкон. Вся лестница заполнилась дымом. Людей спасали, как могли – по верёвочным лестницам, с помощью «Барса».

Конечно, была и машина со всем снаряжением, а вот гидрант сломался. Счастье, что в итоге никто не погиб и серьёзно не пострадал. А то пошли бы тётка с бабушкой – собственники сгоревшего жилья – по 219-ой статье. Именно они и были ответственны за ЧП. Вообще-то им и так не позавидуешь. Из-за них залили все квартиры до первого этажа. Матвей едва не задохнулся насмерть – слишком долго вытаскивал мальчишку из кладовки.

Лёлька шепнула мне, что бабушка Матвея, та самая травница, обещала сделать к нашему приезду финский рыбный пирог – с добавлением свиного сала. Называется пирог «кале-кукко». Печётся из двух видов муки – ржаной и пшеничной. Мысль о пироге ласкала мою душу всё то время, что я ждала их в части, везла в Приветнинское. Первый пирог съели прямо перед выездом на пожар.

– А какого гуся на Рождество она сделала! Под клюквенным соусом, – глотая слюну, вспоминала Лёлька. – Я рецепт взяла и поняла, что ничего у меня не получится. Легче пять пожаров потушить, честное слово! От одних ингредиентов в осадок выпадаешь…

До Приветнинского мы проскочили в один момент. Лёлька, в том же кремовом пальтишке, задремала, свесив голову на грудь. Матвей тоже похрапывал на заднем сидении. И погода располагала ко сну. Было ветрено, дождливо и уныло. По лобовому стеклу неустанно болтались «дворники», сгребая воду. Асфальт шоссе бликовал от света фар, и меня заносило на поворотах. Грохотали рядом фуры, проскакивали легковушки, тащились автобусы. И мне даже не хотелось играть с ними с догонялки. Все мысли занимал предстоящий разговор со старухой. Лёлька предупредила, что нрав у знахарки вздорный, но деваться мне было всё равно некуда.

Жаль, что я не одна. А то вышла бы из машины, спустилась к заливу. С шоссе видела, как свинцовые волны выбрасывают на песок и прибрежные камни всякий мусор, полурастаявшие льдины, гнилую тину. На морских просторах громко посвистывал ветер. Налетая на гигантские ели и сосны, он заметно стихал. Зато деревья раскачивались, шевеля тяжёлыми лапами. Мне даже чудилось, что они сейчас затанцуют. То и дело приходилось сигналить пешеходам под зонтами, норовившим перебежать шоссе.

Мы уже давно проскочили мимо интерната «Красная звезда». Там, в одном из трехэтажных домиков, выкрашенных в жёлтый и дымчато-розовый цвет, лежала сейчас моя баба Галя. Она ждала меня каждый день, то ругая, то молясь за моё счастье. А я, поганка, уже почти месяц не была у неё. Когда приезжал Богдан, бабушка впивалась в него, как клещ. Выспрашивала, не случилось ли со мной чего. А что мог ответить брат, если и сам ничего не знал? Ничего, сейчас поговорю с Дарьей… Вернее, старуха называла себя по-фински – Тарья. Они ведь не выговаривают звонких согласных.

В Приветнинском нас встретили приветливо – такой вот каламбур. Тарья оказалась высокой, костистой, плоскогрудой. Ей было девяносто, а выглядело от силы восемьдесят. Даже волосы ещё отливали рыжим. Тарья оставалась в своём уме, да ещё прекрасно готовила. Жили они с внуком в военном городке. И покойный сын Тарьи, и ныне здравствующая её невестка связи свою судьбу с армией.

Хозяйка поставила нам вкуснейший рассольник – с пельменями и с сыром. Пока Матвей был на дежурстве, ему на электронную почту нападала куча поздравлений. Вытирая руки после мытья, именинник присел за стол, пробежал глазами пожелания здоровья и счастья. Кое-что прислали и из Финляндии. Особенно заинтересовал Матвея какой-то Самуил Хейеканен. Именно с ним виновник торжество очень хотел встретиться.

Я же сегодня нарядилась ровно настолько, чтобы понравиться суровой хозяйке. Повязала престижный платок «Hermes», взяла египетскую сумку из крокодиловой кожи. Как известно, встречают по одёжке. И пусть не думает бабаня, что у меня нет денег. Впрочем, на Тарью ни платок, ни сумка, ни даже моя «вольвочка» никакого впечатления не произвели. Даже, скорее, рассердили. Наверное, Тарья из тех моралисток, что считают аборты привилегиями бедных и больных. А если ты цветёшь и пахнешь, то непременно должна рожать.

Фамилия у них с внуком одна – Кейво. Смешно, но Матвей слушается бабулю, как командира в армии. Он и с другими женщинами никогда не спорил, а вот с мужиками мог жестоко подраться. Лёлька сообщила мне, что у финнов вообще матриархат. Там жёны бьют мужей, а не наоборот. Я немедленно огребла от хозяйки свою порцию нравоучений. За трапезой случайно назвала её внука пожарником и тут же получила гневную отповедь.

– Никогда не говори так, никогда! Только пожарный! А пожарник – это нищий фальшивый погорелец. Многие крепостные занимались этим по указанию помещиков. Приезжали в города на санях с обожжёнными оглоблями – якобы только их и смогли спасти. Ещё так называли инвалидов заштатных пожарных команд…

– И членов добровольных пожарных дружин, – добавила Лёлька с набитым ртом.

– Вот-вот! – закивала Тарья.

Она оглушала звуки, говорила быстро, брызгая слюной. Её лопотание я понимала с трудом. Маленькие глазки и длинный нос делали старуху похожей на утку. Я старалась вести себя прилично, не язвить и не спорить, потому что зависела от знахарки. А поскольку семья Кейво и так была не бедная, на денежную приманку рассчитывать не приходилось.

Чтобы разрядить обстановку, Лёлька попросила Тарью рассказать про войну. И про то, как открылся в ней чудесный дар. До девятнадцати лет Тарья была, как все, а потом…

– Вон, гляди, фото на стене, – махнула бабка поварёшкой. – Это наш отряд. Я – третья слева. Мы минёрами были в войну. Даже меня, финку, взяли. Парни на фронт ушли, так девчонок приспособили. Всё равно погибать, так любая сойдёт. А я вот осталась.

Я вылезла из-за стола и подошла к стене. Там, в деревянной рамочке со стеклом, висел снимок первых военных лет. На гимнастёрках у семи девчонок ещё не было погон. И сапоги у всех разные, не по форме. А одна даже в туфлях с перекладинкой. Тарья была из них самая высокая и худая. А две – вообще толстушки, будто по пять детей родили. Сейчас их засмеяли бы. Остальные тоже колхозного типа. А ведь все мы, такие красивые, в подмётки им не годимся.

– Военно-строительные отряды сплошняком из баб состояли, – продолжала Тарья, разливая чай. – Укрепрайоны строили, доты и дзоты. Траншеи рыли, ходы сообщения. Бетон мешали и сами клали. Среди нас были и молодые солдатки, уже детные. Лопатами и мотыгами работали даже те, кто родил недавно. А куда денешься? Знаешь, что такое фашина?

– Нет, откуда же? – Я опустила лицо в чашку.

Лёлька наступила мне на ногу – мол, слушай!

– Это – связки из молодых деревьев и кустарника, – растолковала мне Тарья. – Их вяжут проволокой и кладут в болото. Делают так, чтобы люди могли пройти и даже танки. Фашины такие тяжеленные, что только шесть или восемь девчонок могли их таскать. Споткнётся одна из нас, и все падают. А фашина – сверху. Что мы только не делали! Бетон таскали на носилках, лес валили, срубы строили, кирками камень дробили. У каждой ладони и ноги были в кровавых мозолях. Тряпками замотаешь и снова трудишься. В основном, за кормёжку работали. Нам давали чуть больше, чем другим. Так ведь ещё и пели, и танцевали. Я-то не особенно, а другие – каждую свободную минуту…

Меня уже захватил этот рассказ. Даже забыла на время, для чего приехала. Матвей, похоже, спал с открытыми глазами. Он всё это знал, а встать и уйти не мог. Лёлька тоже знала, что будет дальше, но старательно кивала головой. Дождь уже перестал, и выглянуло солнце. В хрущёвской «трёшке»-распашонке сразу стало весело. Только вот сюжет делался всё страшнее.

– Потом начальство решило, что женские руки больше для минёров подходят. Чувствительнее они, чем у мужиков. Собрали нас в отдельный отряд разминирования. Обучили делу, привели к присяге, выдали обмундирование и поставили в строй. Сперва вы минировали поля и болота, а потом разминировали. Такие были залежи – аж в три яруса. Только в сорок шестом всё и закончили.

– Страшно, наверное, это? – только и смогла спросить я. Вспоминались собственные приключения, которые теперь выглядели плёвыми.

– Поначалу страшно, а потом ко всему привыкаешь. – Тарья смягчилась. Теперь она смотрела на меня с теплотой, даже с жалостью. – Дают тебе на день квадрат, пятьдесят на пятьдесят метров. Ходишь со щупом, осторожненько землю протыкаешь. Мину найдёшь, разрядишь, несёшь в кучу. А потом уже всё взрываешь. И бояться тут уже некогда…

– Вы так просто об этой жути говорите! – Я точно знала, что не смогла бы работать минёром. Ведь в любой момент твои внутренности могут повиснуть на проводах. А девчонки работали…

– А чего, плакать, что ли? – удивилась Тарья. – Давно уже слёзы высохли. Из тех, кто на фото, одна я осталась. И не потому, что зажилась на свете. В сорок шестом всех повыбило. Многим руки-ноги отняли. Кто не взорвался, тот отморозился. Прямо в костёр лезли, чтобы отогреться. Не раздевались неделями. А тут ещё дистрофия, цинга. Никогда не думала, что столько протяну. Я же с двадцать пятого года. В девятнадцать совсем старухой была. Сейчас и то краше.

Тарья шепнула внуку, чтобы шёл спать, и уселась напротив меня. Теперь я понимала, почему Матвей, то есть Матти, так чтит свою бабушку. А сначала, признаюсь, меня это сильно раздражало.

– И вот однажды, в сорок четвёртом, случилось такое… Я тот день по минутам помню. Утром с девчонками лузгали овёс лошадиный. Ели его пригоршнями, никак не могли перестать. Начальство нас ругает, а мы всё равно! Ревём, просим не отнимать. Вот, после такого разноса пошли в поле. Отработали штатно. Перед уходом начали мины подрывать…

Мы с Лёлькой затаили дыхание. Я вдруг ощутила ужас, словно сама выкручивала минный взрыватель. Слишком хорошо знала, как дышит Смерть за спиной.

– Последний заряд не сработал. Мины только разбросало. Снова всё собрали, подожгли, побежали в укрытие. Кто-то из девчонок упал. Я обернулась на секунду. И вдруг – взрыв, совсем рядом! Меня землёй засыпало, оглушило. Не вижу ничего, только чувствую, как тела на меня валятся. На бруствере траншеи была замаскирована мина. А мы с подружками только что хихикали в поле. Утром овёс кушали. И вот я лежу под землёй, а на мне трупы. Двоих на месте уложило, две потом в госпитале скончались. Да и с чем жить? Ни рук, ни ног – «самовары». Кишки все наружу…

Тарья некоторое время молчала, закрыв лицо морщинистыми руками. Мы с Лёлькой дышали через раз, боясь её потревожить.

– И кажется мне, что я сажусь, потом встаю на ноги. Передо мной поле, вспаханное взрывами. И стоят полукругом девчонки в белых платьях. Вечер, а вроде как солнце сияет. Пригляделась я, а это от них свет идёт. А рядом останки лежат… Другие ещё хрипят, стонут. Машут мне подружки, вроде как на прощание, и пропадают где-то за горизонтом. Я кричу, прошу их меня подождать. А они уходят… Потом меня откопали. Сказали, что чудом контузией и царапинами отделалась. Да ещё с особистами объясняться пришлось, когда в себя пришла. Финка ведь, могла совершить диверсию. Жива осталась – неспроста это. Но ничего, пронесло, командир отбил. Кончила войну, как положено. Но стала с тех пор какая-то другая. Знаю, что смерти нет. И не во сне, а наяву вижу моих подружек. Не всегда, временами. Будто другие глаза мне вставили. Бывает, говорю, вроде как с чьих-то слов. Сама ничего не понимаю. Отвечаю на разные вопросы. Как так можно? А вот, получается. За то спасение обет дала людей лечить. Все женщины в моём роду травницами были, особенно бабка по матери. Тоже с ней говорю, она помогает. Ведаю, когда уйду к ним, но никому не скажу…

Я уже хотела осторожно напомнить о цели своего визита, но старуха об этом и не забывала. От воспоминаний о войне она резко перешла к делам нынешним. И я даже не успела собраться с мыслями.

– Какой срок-то у тебя? – ворчливо спросила она. И я дотюмкала, почему так спешно отослали Матвея.

– Два месяца.

– Чего в больницу не идёшь? Это же не под запретом. Вот в наши времена…

– Да заходила уже, только в очередях торчать неохота и справки собирать. А анализы – вообще мрак! Сначала сиди, чтобы талончик получить на определённый день, а потом – чтобы сдать. И на работе не продохнуть, всё некогда. Хочу быстро и без пыли…

– Вот ведь люди! – проскрипела Тарья. Взор её снова стал суровым. – Никаких трудностей не выносят. Мои-то подружки, кто жив остался, так хотели детишек! А не могли – надорвались. У меня всего один сын родился, да с такими трудами! Умер уже давно – сердце больное было. А он ещё до полковника дослужился… Ты вот здоровая, сильная, красивая. Не голодаешь. Попрыгунья-стрекоза. Всё тебе хаханьки. Пора уж браться за ум…

Ну вот, пошла проповедь! Понеслась душа в рай! Без неё об этом не подумала. Конечно, героическая старушка, имеет ордена и медали, но лезть в свою жизнь я ей не позволю. Не хочет делать – пусть откажется. Больница от меня не убежит.

– Я не поняла…

Пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы не вспылить и не подставить Лёльку.

– Чего не поняла? – вскинулась хозяйка.

– Поможете вы мне или нет? Я хорошо заплачу.

– И за мешок золота не стану! – отрезала она.

Египетские пирамиды! Видно, сильно её тогда миной контузило. Ладно, деньги не нужны, хоть их никогда много не бывает. Но ведь обещала людям помогать, а сама комедию ломает!..

– Марьяна никому не скажет, я знаю! – горячо вступилась за меня Лёлька. Ей было мучительно стыдно – ведь я приехала к Тарье именно по её совету. – Даже если будут проблемы…

– А мне плевать, скажет она или нет, – окрысилась Тарья и на Лёлю. – Меня уже не посадят в девяносто лет! А вот там, – она ткнула пальцем в потолок, – за всё спросят. Тебе делала – это одно. А она – другое! Не велят мне, и всё. Не вводи в грех!

– Кто не велит? – растерялась я. Это уже серьёзно. Значит, не в самой бабке дело.

– Отец его! – Тарья крючковатым пальцем уперлась в мой живот.

– Чей отец?

Лёлька наморщила лоб. Видимо, она тоже усомнилась в бабкином адеквате. Мы понимающе переглянулись, пожали плечами.

– Да сына её отец! – Тарья перешла на крик. – Тут он стоит, убитый! И не жалко тебе дитя?..

Я не нашла ничего лучше, чем оглядеться по сторонам. Естественно, никого, кроме бабки с Лёлькой, не увидела. Потом вспомнила статьи и фильмы о Ванге – якобы она общалась с душами умерших. Но те истории я воспринимала больше как сказки. Иногда думала, что родители мне помогают, приходят по зову. Но это могла быть игра света или воображения. А здесь, похоже, всё реально.

Может, Лёлька ей рассказала? Так я сама считала, что ребёнок от «папика». А он живой – я вчера справлялась у Богдана. Или всё случилось только что? Или?..

– Ну, гости дорогие, устала я! Не молоденькая уже. – Тарья, поджав губы, стала убирать со стола. Лёлька помогала ей, бросая на меня виноватые взгляды. – Больше я вам ничего не скажу. Идите с миром.

– Честное слово, я ничего такого ей не говорила! Сама ведь не знаю. Разве твой Рахмон убит? Ты говоришь, что он на нарах.

Действительно, Лёлька абсолютно не в теме. И о моём положении до последнего времени даже не подозревала. Сейчас она терялась в догадках, доканчивая уборку, провожая старуху в спальню, натягивая дутое пальтишко. А я уже давно оделась, вышла на улицу и замерла, обнимая голую мокрую берёзу.

Ведь уже купила таблы «бэби-капут», прерывающие беременность без операции… Счастье, что понадеялась на Тарью и не приняла их. Два месяца пила и курила, потому сразу же приговорила своего сына. С «папиком» мы были долго, а с Борисом встретились всего несколько раз. Я даже мысли не допускала, что именно эти дни были главными. «Не жалко тебе дитя?..» Какой же гадиной я предстала перед Тарьей! Получается, что мало мне одной смерти…

Скользкие корни берёзы ушли у меня из-под ног. Тихая паника охватила меня и лишила возможности здраво мыслить. Я словно стояла на башне небоскрёба и готовилась прыгнуть вниз. Все члены спецгруппы занимались бейнс-джанкингом. Нет, сейчас страшнее, круче. Просто огонь! Сколько я дряни в себя вылила, а сколько вдохнула! Буквально издевалась над зародышем, который ни в чём передо мной не провинился! Но те мерзкие пилюли я не проглотила. После них дети рождаются безрукими. Я видела такую женщину в интернате у бабушки. Жутко было наблюдать, как она всё делала зубами и ногами…

Значит, существуют параллельные миры-порталы. И вовсе это не последствия приёма всяких «снежков», спайсов, «травки» и энергетических напитков! Один раз я хлебнула на Крестовском какого-то пойла – с туарином или с гуараном – уже не помню. А, может, и с женьшенем. И реально увидела рядом с собой парня, который в прошлом году с крыши насмерть упал.

Значит, Борис где-то существует. Нет, не где-то, а прямо здесь. И видит меня. И знает, что я собиралась сделать… Бабка сказала, что после взрыва ей будто бы вставили другие глаза. А мне сейчас в череп впихнули другие мозги. Зачем я так жила до сих пор? Ведь ТАМ действительно спросят. И что я отвечу, отцу в первую очередь? А как на мать посмотрю?

Кто-то говорил мне, что прахом становятся тела, а не души. Что труп – это как старое пальто. Бросаешь пего в контейнер и идёшь дальше налегке. Как разница, что с этим хламом будет потом? Вы уже врозь навсегда. Но это не значит, что тебя больше нет. Я, будто со стороны, увидела себя на греческой яхте. В комбинезоне цвета морской волны, всю в золоте, с развевающимися на ветру волосами. Это была совсем чужая женщина. В её жизни не было места мальчику, который для меня теперь дороже всего на свете.

И умом, и сердцем я ощущала, что Тарья права. Ревела навзрыд, не обращая внимания на удивлённых, даже испуганных соседей знахарки. Дорогой шейный платок свисал углом из-за ворота куртки. На искусанных губах размазалась помада. Глаза жгло, щёки стянуло. Меч раскаяния вонзился в грудь, вызвав жгучую боль. А мне хотелось, чтобы стало ещё больнее…

– Сынуля, милый, прости! Я так обижала тебя, я так тебя не хотела… Забудь об этом, мой родной, мой хороший! Теперь у нас с тобой всё будет по-другому. Если я уже успела навредить тебе, ни за что не оставлю. Буду всегда рядом, чтобы замолить свой грех. Не проклинай свою мать, мой Постум!..

– Марьяна, ты слышишь меня?! Тебе сейчас «скорую» вызовут, психиатрическую! – кричала Лёлька мне в лицо, но слышала я её очень плохо. – Я машину поведу! Сваливаем отсюда по-быстрому, а то по всем посёлкам сплетни пойдут. Садись назад, можешь даже лечь. Успокойся, свет на Тарье клином не сошёлся. Придумаем что-нибудь…

– Нет, я завтра же пойду в консультацию! Запишусь сегодня по Интернету. Встану на учёт…

– Ну, мать моя, ты даёшь! – Лёлька с шиком свернула на обочину Приморского шоссе, достала зеркальце и протянула мне. – Глянь-ка на свой фейс. Так колотилась лбом о берёзу, что долго придётся грим накладывать. Ладно, если не зашивать… Держи салфетки, утрись маленько. Одного не пойму – что она тебе такого сказала? Другим вон на УЗИ ребёнка показывают, а они всё равно чистятся. Диапазончик, однако!

Я взглянула в зеркало и онемела. По всему лицу, ото лба до подбородка, тянулись грязные кровавые полосы. Было похоже, что меня драл здоровенный кот. Кроме того, у виска наливался синяк. И второй – на щеке. После гонки по Зелику я выглядела идеально по сравнению с этим. От гигиенических салфеток царапины защипало. На влажном полотне остались пятна крови.

– Что, клёво? – с усмешкой спросила Лёлька. – Нет, я тебя понимаю. И знаю, как вломно слышать отказ. Сама чуть не стрельнулась из ракетницы – чтобы наверняка. Но ты-то, вроде, раздумала на аборт идти. Твоё дело, мать, и только твоё. Ты же ещё не успела… Зачем истерить-то? В Приветнинском бабки уже шептались, не бесноватая ли. Отчитываться, мол, надо у батюшки…

– Батюшки лучше бы голыми девками занялись, которые на Пасху у Казанского собора плясали, с китайскими фонариками. А я сама разберусь.

– А это не вампука, часом? – засомневалась Лёлька. – По-моему, уже чересчур.

– Так и было, Богдан сам видел. Тоже обалдел, между прочим. А менты стоят, спокойно смотрят. Это же панк-молебен!..

– Вестимо, – кивнула Лёлька, снова усаживаясь за руль. – Тарья вообще-то ведьма сильная. Действительно, с духами общается – многие подтверждают. Как скажет так оно и есть. Внушить может всё, что угодно. Мне она без слова всё сделала. Ничего не знала, а в точности угадала, что подлец меня кинул. А с тобой какая-то другая история. Хоть бы обмолвилась, кто там у тебя погиб. Скрытная ты, мать, не по-детски. Почему мне не доверилась? А то поёт, пляшет, хохочет – и вдруг такое выясняется…

– Я как под балдой была. Думала на Рахмона. А теперь хоть бы в кипящем масле свариться! Ребёнок будет, наверное, больной. Но это – моя вина. Надо было раньше самой догадаться. Ведь сколько с Рахмоном жили – и ничего подобного. Как морок навалился, а сейчас спал. Не дала Тарья греху совершиться. Ещё немного, и я выстрелила в него ещё раз, загубив родную кровь…

Лёлька, вспыхнув воспалённым любопытством, захотела что-то уточнить. Я моментом решала, откровенничать с ней или нет. Но в это время напиликал мой смартфон. Между прочим, я оставила его в машине и не отключила. Наверное, мне звонили и раньше. Но, по понятным причинам, я не ответила на пропущенные вызовы.

– На, мать, держи! – Лелька сунула мне смартфон. Мы уже проскочила Молодёжное. – Давай, ко мне сейчас завернём. Я тебя остужу маленько. Рядом со мной медсестра живёт, ей покажемся. Она скажет, нужно ли швы накладывать, чтобы заросло без следа.

– Слушаю! – По номеру я узнала Дрона.

– Где шатаешься, Марьяна?! – взревел он. Я представила, что будет, когда шеф увидит меня такую. – У нас куча новостей. Давай быстро ко мне. По телефону не буду.

– Новости хорошие или плохие? – Я обрадовалась, что не придётся выдерживать Лелькин допрос с пристрастием. Фейс, по-моему, достаточно намазать йодом. Конечно, до эстетики здесь далеко, но сейчас это по барабану.

– Всякие есть. Ты где сейчас? – И Дрон сильно закашлялся.

– За Зеликом, – честно призналась я.

– Эк, занесло тебя! У бабки была?

– Да, у бабки. – Я ничем не погрешила против истины. Дрон подумал на бабу Галю. И про царапины что-нибудь наплетём. Дрон, конечно, всполошится. Решит, что не уследил, и на меня напали.

– Я на «Академке» сейчас, так что приезжай. Богдан скоро подгребёт, с документами. Нигде больше не зависай.

– Всё, еду! – Теперь я сожалела о своём срыве, но в тот момент иначе не могла. – Лёль, ты у себя сейчас выйдешь и ляжешь спать, после смены. А я Дрону рвану – вызывает.

– Вот ещё номер! Ты же его испугаешь до кондрашки. Да и доедешь ли? Может, всё-таки я отвезу? Не чужая ведь…

– Конечно, не чужая. Но ты очень устала, – примирительно заворковала я. Боялась, что опять пойдут вопросы. Я Лёльке признаюсь, сто пудов, но только позже. Как здорово, когда не делишь женихов с подругой!..

– Было бы предложено. «Тачка» твоя, – пожала плечами Лёлька. – Только на меня не обижайся из-за Тарьи. Хотела, как лучше, а вышло, как всегда.

– Господи, на тебя-то за что?! – изумилась я. – Теперь уже скажу… Я ведь уже была в консультации.

– И что? – Лёлька лихо влетела в Зелик. И я вся сжалась, представив за этим же рулём Водовозова. – Почему же тогда к Тарье ездила?

– Врачиха сказала, что у меня в груди уплотнение. Может развиться опухоль, и надо рожать. А я тогда не хотела. Хорошо, что на Тарью нарвалась. А любой другой без разговоров вычистил бы, за бабло…

– Что ни делается, всё к лучшему, – философски заметила Лёлька. – С этим, мать, шутки плохи.

Мы, как и тогда, нырнули на улицу Красных Командиров. Только сейчас голые деревья терялись в тумане, а по лобовому стеклу елозили «дворники».

– Ты только не комплексуй, слышишь? Мне отец всегда напоминал слова Высоцкого, когда было хреново. «Не боись: если тонешь, дружище, значит, есть и в тебе золотник». Золото же тяжёлое, оседает на дно. А поверху плавает совсем другая субстанция…

– Это верно. – Я откинулась на спинку сидения, ещё раз взглянула в зеркало. – Одного боюсь – как бы гаишники меня с такой рожей не задержали.

– Наплети им что-нибудь, – посоветовала неунывающая Лёлька. Она, уже в который раз, словно прочла мои мысли. Мы как раз заворачивали во двор её пятиэтажки на проспекте Ленина. – Например, из-за бой-френда с соперницей поцапалась. Кстати, на это очень похоже. И тогда тебя уже ни о чём не спросят.

– Лёль, ты уж забей на всё это, не парься. – Я выбросила в «бардачок» перепачканную в крови салфетку. – Сейчас учёные пришли к выводу, что дети получаются психами из-за пищевых красителей. Может, в этом и причина? Почему я такая выросла?

– Серьёзно? – Лёлька уже хотела вылезти из машины, но тут повнимательнее ко мне пригляделась. – Между прочим, в этом что-то есть. Раньше вот продукты натуральные были, и люди вели себя примерно. А мы с тобой будто специально делаем только то, за что потом бывает стыдно. Всё, мать, пока. Если не берёшь с собой, я побежала. Спать действительно хочется – сил никаких нет. Кстати, батя мой тебе кланяется.

– Неужели?! – Я даже поперхнулась. – Спасибо! Как он?

– Ничего. Он внесён в «лист ожидания» на «Cadillac SKI». Ещё не решил, какую версию взять – длинную или укороченную. Сидения в три ряда, телик на потолке. Салон просторный, и внутри тихо, прохладно. У него же сердце больное, так что это важно. Разгон до ста километров за шесть секунд, прикинь! Бегает на девяносто втором бензине. Обещал мне авто завещать. Юморит по-чёрному, как всегда…

15 апреля (день).

– Пардон?.. – Дрон сразу заметил царапины и синяки под гримом. Шеф встретил меня во фланелевой ковбойке, чёрных спортивных штанах и в клетчатых шлёпанцах. – Что за картина маслом?

– Это всё личное, – отмахнулась я. Скинула куртку, повесила на «плечики». – К службе отношения не имеет.

Так привыкла кататься до Смолячково и обратно, что могла одолеть этот путь с закрытыми глазами. В дороге окончательно проветрилась, и перед Дроном предстала собранная, спокойная. На заправке, куда пришлось свернуть, округлили глаза, но ничего не сказали.

– Раздевайся, проходи, – елейным голосом пригласил Дрон. – Богдан Михалыч, глянь на свою сестрёнку! Говорит, личные дела.

– Едрёна кочерга! – Богдан пятернёй взъерошил свою пышную шевелюру.

За окном комнаты как раз брызнуло солнце, зажигая волосы брата бронзой. Наши одинаковые чёрные глаза встретились и сцепились в поединке. Уступать никто не хотел.

– Где тебя так? Что, сдачи дать не смогла?

– Обстоятельства не позволяли, – туманно пояснила я, соображая, на кого бы свалить свой грех. – Да не обо мне речь. Лучше расскажите новости, как обещали. Для чего тогда неслась, как ошпаренная?

– Я сейчас кофе сварю, – сообщил Дрон. – Ты как насчёт этого, Марьяна?

– Всегда за! – Мне пришлось встать спиной к окну. Другое, в торцевой стене дома, было загорожено шкафом.

Когда Дрон удалился в маленькую кухоньку, братец бесцеремонно взял меня за подбородок, развернул к себе. Я одёрнула свой кардиган, расправила на коленях джинсы и приготовилась к обороне. Богдан был в связанном Кристиной лиловом пуловере и благоухал туалетной водой «Евгений Плющенко». Кстати, парфюм подарила я – на день рождения, второго января. Джинсы Богдан уже не носил – считал, что майора не солидно. Чёрные, с фиолетовым отливом, брюки выбрала ему, разумеется, жена. Я лишь одобрила это её решение.

– Говори, как было! – тихо приказал Богдан. – Это ведь не следы ногтей. Похоже, что тебя возили фейсом по неровной поверхности. И глаза красные – значит, ревела.

– Ты – Шерлок Холмс! – отдала должное я.

– Знай питерских сыщиков! – Брат ударил себя в грудь кулаком. – Итак, молчишь? Тогда скажу я. Твой взгляд свидетельствует о многом. Если бы тебя кто-то побил, а ты не смогла ответить, в глазах была бы ярость. Уж я-то свою сестрёнку знаю. А ты погружена в себя. Такого раньше никогда не было. Кроме того, я явно чувствуешь себя виноватой. Перед кем? За что? Я тебя просто не узнаю…

Я ничего не успела ответить, но втайне поразилась его проницательности. Вошёл Дрон с подносом, где стояли пластмассовые чашки с кофе. Других у него пока не было. Совсем недавно прошло новоселье, когда Дрон водворился сюда. Конечно, мы с Лёлькой расстарались – сами себя не узнали.

Пышки аж с Большой Конюшенной привезли, хоть могли найти и поближе. В ресторане заказали бефстроганов с грибами. К нему взяли водки – как без этого? И я, холера, пила, как сапожник. Корюшку под соусом из молока и вина приготовила Гертруда Стефановна – жена Петренко.

Нам, уроженкам Питера, стыдно должно быть. Гертруда ведь из Ялты, дальняя родственница Дрона. Мы с Лёлькой шёпотом постановили, что больше такого позора не будет. Корюшка – это только наша рыбка! Зато ленинградский рассольник с курицей сварили Дрону на несколько дней. Шеф очень покладистый и благодарный. Так и хочется его ещё чем-то порадовать.

– Поначалу, когда только приехала в Ленинград, плохо понимала местную кухню, – призналась Гертруда. – Странная какая-то, помесь русской с европейской. Потом мне объяснили, что причина этого – обилие заграничных поваров. В столице жило много знати. Они выписывали всяких французов, немцев, итальянцев. И рецепты навсегда оставались здесь…

За тапочками мы бегали через проспект Науки, в магазин. Купили две пары – самому Дрону, а также для гостей, мужские и женские. Сейчас мы с Богданом их надели. Дрон же до сих пор не привык к этому предмету городской культуры и очень стеснялся.

– В следующий раз посуду тебе привезу! – решил Богдан. – У нас дома лишняя есть, ставить некуда. Не беспокойся – хорошая.

– Настоящие беженцы отличаются от фальшивых тем, что ни от чего не отказываются, – назидательно сообщил Дрон. – Когда ты удрал в одной майке, то не потребуешь помощь в упаковке и с биркой, да ещё высшего качества. Заранее благодарю. А теперь садитесь за стол, и начнём совещание…

– Совсем задымился! – Богдан вытер лоб тыльной стороной руки, начисто позабыл о платке. Потом торопливо отпил кофе. – В Тай Халецкого провожали на две недели. Вырвался наконец-то в отпуск.

– Очень рада за него, – степенно ответила я и тоже пригубила из чашечки. – Ты говорил, что он боялся не улететь. После того, как грин-бакс в декабре прыгнул.

– Сейчас-то он уже съехал. – Богдан искоса смотрел на меня, пытаясь понять, что же всё-таки произошло.

Дотошный и практичный, брат никогда не бросал дела на середине. Я поняла, что придётся врать. Это будет трудно. Но признаваться, что скоро уйду в декрет, нельзя тем более. Вообще-то не очень скоро – месяцев пять ещё остаётся.

– Начну с плохой новости, – заговорил Дрон. Он повесил голову, словно был в чём-то повинен. – Стерхов, второй мент, номер отколол. Снял спортивные брюки, что были на нём, залез под одеяло и удавился…

– ЁПРСТ! – Я чуть не подавилась кофе и выплюнула всё на скатерть. – Вот сюрприз так сюрприз! Определённо паршивый день сегодня. Куда контролёры смотрели?

– А что делать? Работать некому, люди разрываются, – сверкнул глазами Богдан. – Да и штаны с него не снимешь. Баландер Стерхова обнаружил утром ещё живого. Он ведь в одиночке сидел, на Захарьевской. Менту в «Крестах» трудно. Но, видимо, Стерхов и там спятил. Есть и другой вариант, о котором говорить не хочется. Могли «шнурок» прислать. То есть передали приказ повеситься. А контролёр в доле был и отвлёкся…

– Он совсем помер? – робко спросила я.

– В кому впал. И, похоже, из неё не выйдет. Состояние клинической смерти продолжалось более семи минут. Так что Васе отныне всё равно, что тут будет твориться. А нам как-то выкручиваться надо, – вздохнул Дрон. – Теперь переходим к хорошему. На том снимке, что Марьяна с Михоном добыли у сестры Классена, нарисовались те же самые Хайдаров со Стерховым. Возможно, последний именно потому и наложил на себя руки. Доподлинно он ничего не знал, но мог догадываться. Вполне вероятно, что в изоляторе тоже орудуют люди свояков. Если на них работали два мента, мог быть и третий.

– Мы с генералом никому не докладывали об этой операции, – заметил Богдан, допивая кофе. – Даже если на Литейном есть «крот», вряд ли он что-то узнает.

Я подумала о том, что зря не купила по дороге тортик, кекс или что-то подобное к кофе. У Дрона нашлись только чёрный хлеб, маргарин «Рама», банка килек и кусок копчёной колбасы. Настоящий мужик – ничего не скажешь.

– Как бы там ни было, а дело сделано. И связь двух этих парочек налицо, – уверенно подвёл итог Дрон. Похоже, он уже привык к моему жуткому виду и считал, что всегда так было. – Они определённо знакомы между собой. Вероятно, работали вместе. Вот, глядите! – Дрон включил компьютер. На мониторе возникла та самая групповая фотография. По ней заскользила стрелочка курсора. – В центре сидит мужик, постарше остальных, тоже в камуфе. Все выглядят спокойными и довольными. Видно, что это спаянный трудовой коллектив, а не случайно собравшиеся люди. Поскольку менты уже ничего не скажут, надо расколоть охранников. Хотя бы одного из них. Ты, Богдан, можешь по-родственному поговорить с генералом. Кроме того, только вы вправе легально допросить арестованного. Ну, и «следак», разумеется. Но адвокат тут же загнёт салазки. Они сидят за попытку похищения Марьяны. А вы – её ближайшие родственники. То есть заинтересованные лица. Это понятно?

Мы с братом кивнули. Дрон перевёл дух, налил себе ещё кофе.

– Тогда идём дальше. Ты сказал, что Сафин с охранниками работать не будет.

– Да, именно так, – подтвердил Богдан. – Он из 3-го отдела 1-го Управления СК, которое занимается ментами. А охранники относятся к 1-му и 2-му отделам. Так что теперь дело у Круподёрова Виталия Владимировича. Это, скажу я вам, настоящий бульдог. Не в обиду будет сказано, даже внешне похож.

– И фамилия говорящая! – хохотнул Дрон.

– Он учился вместе с дядей и покойным Александром Николаевым на юрфаке ЛГУ. Приехал из Омска, жил в общаге. Потом долго работал в «бандитском» отделе прокуратуры. Теперь вот перешёл в СК. Если вцепится в глотку, уже не выпустит. Так что за это не переживайте. У него оба соловушками запоют – и без всякого насилия. Похищение человека – тяжкая статья. И Круподёров им докажет, что нужно как-то выбираться.

– Хорошо, допустим, – не стал спорить Дрон. – Понадеемся на успех. Опытный «следак» сам знает, когда и на какую точку жать. Как попала к нам эта фотка, никого не касается. У подозреваемого Классена был обыск? Был. Вот и всё. Пусть адвокат утрётся…

– Да у ребят этих и адвокатов-то нормальных нет. – Богдан, вроде, их даже пожалел. – Только назначенные, а не нанятые. Бросили своих сотрудников на произвол судьбы. Какие-то девчонки около них вьются. Бегают с папочками и на шпильках. Щебечут, как птички, а в глазах пустота. Лишь бы улизнуть побыстрее. Чьи-то блатные дочки учатся – как на мышах.

– Вот на это и нужно обратить внимание! – Дрон с жадностью закурил. Богдан тут же последовал его примеру. Я тихонько достала платочек и прикрыла лицо, но на кухню не ушла. И вновь поймала на себе испытывающий взгляд брата. – Думаю, «следак» и сам допрёт. Но, на разный случай, нехай ему напомнят. Сами послали хлопцев на дело, а теперь – в кусты. И, главное, жизнь свою охранники всё равно не спасут – как и те менты.

– Надо, чтобы Классен с Водовозовым сами это поняли, – медленно, прикрыв глаза, произнёс Богдан.

– Переходим к другому вопросу. – Дрон повертел колёсиком «мышки». – Брат уже всё знает, говорю для тебя. Александра Никитича Турчина знаешь?

– А как же! Вернее, много про него слышала. Он тоже раньше был в «антимафии», где и дядя. А потом потерял ногу после перестрелки с бандитами в Москве. Кажется, с людоедами.

– Семья Турчиных тогда больше всех пострадала, – глухо сказал Богдан. – Недавно Александру Никитичу средства собирали на биометрический протез. Самый большой взнос сделал Андрей Озирский, из Франции. Теперь Турчина то ли в шутку, то ли из зависти прозвали иностранным агентом.

– Он за связи с Интерполом отвечает, – вспомнила я. – Есть оттуда какие-то новости?

– Выяснилось, что Олег Гальцев, который застрелил Евгению Зубареву и покончил с собой, был связан с наркоторговцами из Южной Америки. Точно так же, как Витаутас Янкиляйкис. Отвечал за перевозку товара на трансатлантических судах и за разгрузку их в порту. Странно! Ведь всё уже было известно, а Гальцев продолжал там спокойно работать. Ещё Турчин предположил, что вряд ли Янкиляйкис познакомился с Зубаревыми не в Японии. Скорее всего, они разыграли сцену для Резеды – жены Витаутаса. Ну, чтобы не было лишних вопросов. Сразу же после зверской расправы с литовцем Интерпол выдал на его эквадорских партнёров циркуляры с красными углами. Но Гальцев продолжал спокойно возить «снежок». Никого из них теперь не спросишь, к сожалению. Для того и мочили. Остаются только секьюрити из «Мангуста». И беречь их надо, как зеницу ока. Лучше хоть что-то, чем вообще ничего.

Внезапно под корень языка подступила дурнота. Любая еда сделалась противна. А ведь только что я хотела бежать в магазин за тортом. Теперь же могла только доплестись до туалета. В то же время очень хотелось дослушать Дрона и узнать, что он ещё припас. Кроме того, я знала, что тошнота исчезает так же быстро, как и появляется. Только вопрос, когда это случится, и вернётся волчий голод.

– Марьяна, тебе худо? – обеспокоенно привстал Дрон. – Ты уж не скрывай, скажи. Упала, что ли, вниз лицом, а теперь стыдишься признаться? Вид больной у тебя, вот что.

Богдан вдруг дёрнулся. Видимо, до него дошло. Отец двух дочек кое-что понимал в таких делах. Да и я, когда ждала Маамуна-младшего, до отъезда в приют жила у них в семье. При Дроне, само собой, он ничего не сказал. А мне было так плохо, что я не думала о последствиях.

– Да нет, Андрей Николаевич, не беспокойтесь! Сейчас пройдёт. – Я героически улыбнулась, хотя едва удерживала рвоту. Да и сознание стало каким-то пунктирным. – Ведь из Зелика пилила, а перед тем – туда. Встала рано. Извините…

– Из Ебурга пришёл ответ за запрос Грачёва, – продолжал Дрон. – Богдан привёз мне копию. Можешь прочесть, если хочешь. Суть в том, что Зубарев проходит там не как бандит, а как едросс, общественник и воспитатель молодёжи.

– Вот потому мы и не смогли получить его фотки, – вставил Богдан, опять косясь на меня. – Поскреби голого патриота – и откроется госфинансирование. Не скажу, что я особенно удивился. Ради Отечества чего не сделаешь, правда? Можно и барыгу с «вертушки» скинуть. И никаких фоток на сторону! А вдруг враги захотят навредить видному функционеру правящей партии? Недавно своякам дорогущий участок земли выделили – под спортивную школу. Так что получил я на Урале фигу с маком.

– Зато дядя Сева много чего привёз – из Сочи и от Талибана, – мстительно заявила я.

– Так вот, – продолжал Дрон, – у свояков есть несколько ЧОПов. В том числе и зеленогорский «Мангуст». Кроме того, муж родной сестры Семёна Зубарева, по фамилии Сокол, работает в военкомате. Он тоже известен как горячий сторонник Новороссии и присоединения Крыма. Прямо говоря, они занимались вербовкой добровольцев в Донбасс, и все об этом знали. И ни у одной ветви власти не были ни к Зубареву, ни к Соколу никаких претензий.

Тут я не выдержала. Зажав руками рот, пулей вылетела из-за стола. Распахнула дверь в туалет и, содрогаясь, наклонилась над унитазом. Кажется, я даже выла – так было больно внутри. Разогнувшись, почувствовала, что сзади кто-то стоит. В дверях, как статуя Командора, высился Богдан. Я взглянула на него снизу, словно побитая собака, и приготовилась к разборке.

– Хватит за пень меня держать! – прошипел братец и сунул мне в руку стакан воды. – Полоскай рот, пей, и снова… Ты беременна?

Я сначала в точности исполнила его приказ, а потом кивнула. Богдан скрипнул зубами.

– Первый раз, что ли? Не знаешь, что делать нужно?

В один миг я вспомнила бабку Тарью, её тяжёлые и горькие слова. А потом – свою истерику в Приветнинском. Пронзительное, очищающее раскаяние. Кажется, такое состояние называют катарсисом. И снова почувствовала горячую любовь к существу, которое сейчас больше похоже на рыбку, чем на человека. Оно заставляло меня страдать. Но я понимала, что заслужила это.

– Знаю. И сделаю.

Я имела в виду совершенно не то, на что намекал Богдан. Но сказать ему правду я сейчас не могла.

– Тогда давай, быстрей разворачивайся. Работы много. Если всё время будешь в обморок валиться, лучше уйди из группы.

– Богдашенька, миленький, не говори ничего дяде Севе! – взмолилась я, струхнув не на шутку. – Подожди немного! Я уже к врачу иду, завтра. И больше никогда вас не подведу. Хотя и до этого не подводила. Не надо его расстраивать – и так неприятностей куча.

– Ладно, помолчу. – Богдан принёс мне новый стакан холодной воды. Я жадно припала к краю. – Слушай, ты сегодня действительно в обморок падала? Ну, когда лицо повредила. И после этого машину вела?

– Да, ты прав. Так и было. – Я обрадовалась этой подсказке. – Долг свой всегда понимала. Если почувствую, что не могу больше работать, сама уйду. А прогонишь – с крыши прыгну. Ты меня знаешь – я это сделаю. Или у нас на «Просвете», или у Лёльки в городе. Там дома высоченные – как раз. А на Парнасе не буду. Вам там «студию» продавать…

– Прекрати, шизанутая! – Богдан растерянно моргал глазами. Таким беспомощным я его не видела никогда. – Без тебя тут голова кругом. Только и шантажируешь всё время! Знаешь, как дядя над тобой трясётся…

– Не шантажирую, а предупреждаю, – спокойно ответила я. И брат понял, что угроза будет выполнена. – Спасибо. – Я отдала ему стакан, спустила ещё раз воду в унитазе. – А теперь вернёмся к Дрону. – И первая вошла в комнату.