17 марта (утро). Вот уже третий день я, как выражается баба Галя, «околачиваю груши». Проще говоря, маюсь дурью. Сплю до полудня, потом не спеша завтракаю. Брожу в Сети, лайкаю прикольные фотки, смотрю телик. Конечно, проверяю наши сайты, чтобы не пропустить ничего важного. Но пока кругом тихо, и солнце сияет по-прежнему.

Похоже, сегодня будет очень тепло. Когда солнце придёт на мою сторону, вытащу на лоджию шезлонг и позагораю. Дядя в Сочи, брат на службе. Надо мной не капает – что ещё нужно? Вообще-то другая тётка, не такая лохушка, как я, давно сбегала бы к врачу и проверилась наверняка. А я всё жду. Надеюсь, что само рассосётся. Ими на таблетки «бэби-капут», что уже не раз помогали. Срок-то у меня не больше месяца – ещё время есть.

А сидеть в очереди уж очень вломно. Как только вспоминаю об этом, сразу портится настроение. Никто за меня этот вопрос не решит. Это, конечно, очень неприлично, но я не знаю, от кого понесла. Да мне это и без разницы – всё равно рожать не стану. Хватит, накушалась одним Маамуном!

Я живу на двадцатом этаже, и окна выходят на промзону «Парнас». Раньше в округе было пусто. А теперь около станции метро такой же бардак, как на «Просвете». Маршрутки, автобусы, дикий рынок – всё прёт, как сорняки, и ничего не сделаешь. В нашем комплексе «Северная долина» дежурят целых два участковых, которых никогда нет на месте.

Я к ребятам не в претензиях. Знаю, сколько у них работы. Городские власти о нас позаботились – выкупили помещения на первом этаже, передали полиции. А то до нашего сорок четвёртого отдела не всегда доберёшься или дозвонишься, когда вечером начинаются скандалы и драки «на ножиках».

Говорят, что в комплексе «Осиновая Роща», в Парголово, целое семейство сосед порезал. Придурок был, а лечить насильно нельзя. Его туда мамочка отселила, тоже в «студию» – от себя подальше. А он пришёл, как будто в гости, с молотком. И давай махать во все стороны…

Я валялась на угловом диване, щёлкала пультом телевизора, перебирала каналы, но не нашла ничего интересного. Моя собственная жизнь столь пёстрая и завлекательная, что сериалы и рядом не стояли. Надо бы обедом заняться. Но лень, чёрт возьми! Привыкла или в кафе забегать, или у других побираться. Позавтракала мюслями без сахара. А на обед надо сварить коричневый рис басмати с кусочком говядины и рапсовым маслом. На десерт у меня есть мороженая малина. Яичко – через день, рыба – тоже.

На такой жаре, когда и солнце, и батареи шпарят, всё время хочется пить. Рядом, на тележке, стоит в графине вода с лимоном. Тошнота окончательно не уходит, и потому аппетита практически нет. А, бывает, я только и думаю, что о бабушкиных наваристых щах и о жареной картошке с котлетой. Прочь, это яд, холестерин! И вообще – конец света…

Я закемарила под бормотание телека и потому не сразу услышала мелодию смартфона. Мне снился огромный белый торт на чужом столике в «Европе». И блестящие пары, что кружились под живой оркестр. Жаль, что мы никогда уже не встретимся с Оноре Арманом. Наверное, сбежал французик со страху после истории с Печениным, и больше не появится. Обрадовался, что тогда не поехал со мной. Хотя ему-то ничто не грозило.

Мужчины вообще неженки. Очень любят себя, жалеют. У меня был один френд из банкиров, который заставлял отпивать вина из своего бокала. Я чуть алкоголичкой с ним не сделалась. Откуда-то взял, что я могу его отравить. Потом оказалось, что у него рак желудка. Оттого и боли в животе…

– Слушаю! – Я с трудом расклеила веки и чуть не уронила трубку. Это оказался Дрон.

– Марьяна, доброе утро! Не разбудил?

– А разве ещё не день? – Я широко зевнула. – Впрочем, какая разница! Что случилось?

– Я к тебе заскочу сейчас, передам кое-что, – торопливо сказал наш новый шеф. Его милый южнорусский говорок будил во мне приятные воспоминания – о детстве и Чёрном море, о пальмах и горах. – Всеволод Михалыч просил проведать. Я, правда, Питер пока плохо знаю. Так что могу опоздать немного…

– Ничего, привыкнете, – успокоила я. – Вы откуда едете? И на чём?

– На машине «Опель-Астра». Мне доверенность выписали, пока своей не обзаведусь. Спозаранку по адресам гонял, квартиру искал поприличнее. Сейчас с «Академки» сорвусь. «Однуха» там ничего, угловая, к метро близко. Ладно, не твоя забота. Ничего купить не нужно?

– Да что вы! У нас тут в первых этажах не только магазины. А даже сауна есть. Вместе с парикмахерской…

– Ты уж прости меня, деревенщину! – заёрничал Дрон. – Мы в Крыму ещё по старинке жили. Короче, жди. Кофейку свари, что ли. Мне взбодриться надо.

Натурально, я больше не ложилась. Поставила чайник на плиту – тут же, за барной стойкой. Кондиционер в «студии» работает, но пищей всё равно пахнет. А вытяжку поставить – вид в комнате испортишь. Я сдуру «студию» взяла, хоть могла и на «однушку» наскрести. Продала бабушкину комнату, когда та в интернат переехала. Давно обещала жилплощадь мне подарить, чтобы не жила вместе с невесткой. Но в коммуналке оказалось ещё хуже. Я промучилась там неделю и побежала к риэлторам.

Студия мне досталась если не в виде бетонной коробки, то с очень дешёвой и дрянной отделкой. Пришлось на пол стелить сизаль, а стены с потолком отделывать тёплой мягкой пробкой. Поверх неё наклеила камышовые обои.

Потом Богдан изругал меня за то, что выбрала сизаль, а не кокос. Тот очень прочный. Но по кокосу мне колко ходить босиком, а я очень люблю это дело. Сейчас всё нормально. Стены «дышат», а покрытия поглощают шум и пыль. Орнамент очень красивый. В одном углу он повторяет рисунок древесной коры, в другом – переплетение ветвей, в третьем – кроны осенних деревьев.

Все эти тростниковые покрытия, циновки, украшения из камыша и папируса удобны ещё и тем, что приглушают звуки во время шумных вечеринок. Я хотела отгородить кухонную зону бамбуковым занавесом, но брат запретил – испугался пожара.

Есть у меня и японская ширма. Ею я перегораживаю комнату, когда оставляю на ночь парочку. Эти мои друзья помешаны на Японии. Спят они только на татами. Свой флэт украсили «рисовой бумагой» и неровным кирпичом. Мне, к сожалению, на всё не хватило места, но планов было громадьё.

Сейчас я скоренько включила зелёненькую электрощётку, обмахнула пыль с мебели, люстры, с клавиатуры компьютера. Насадки меняла, как жонглёр – хотелось понравиться шефу. Потом схватила плед, выскочила на лоджию, несколько раз его встряхнула. Ботва, конечно, но кто увидит на такой высоте? Внизу-то у нас очень красиво. Сверху виден правильный геометрический рисунок, как на ковре – особенно летом. И сейчас, кстати, симпатичные кустики, деревца, газоны, дорожки.

Детская площадка – высший сорт! Мелкие там весь день орут, и сейчас тоже. У нас всё своё, и в город можно не выходить. Есть даже мини-стадион. О скамейках с клумбами и не говорю. Все площадки посыпаны разноцветным песочком. Машины наших жильцов выстроены внизу рядами. Места распределяли с учётом цвета авто – чтобы они тоже стали частью дизайна. Деревья во дворе только хвойные – «шары» и «конусы», «коврики» и «карлики». Масть у них разная – от голубой до красной.

Туда же, на паркинг, сейчас заедет и Дрон. Для гостей там предусмотрены места. Я эти прелести видела только с технической лоджии, потому что моё окно выходит наружу. А там – промзона и гаражи. Из-за этого и шума больше, и пыли. Но всё равно – атас! С моего этажа видны не заводы и склады, а леса и поля. За «железкой» уже начинаются садоводства. Там сейчас жгут мусор после зимы. И над Торфяным, над Буграми всё время поднимается дым.

Дрон, видно, проехал по «Луне», потом свернул на проспект Художников. Но появился он так быстро, что я даже не успела сварить кофе. Для иногороднего вообще супер!

Загудел домофон в прихожей. Зажав плед под мышкой, я опрометью бросилась к трубке.

– Доброе утро, Марианна! – приветствовал меня вежливый молодой голос. – Это охрана, Сергей. К вам приехал Андрей Новодран. Говорит, что вы его ждёте.

– Да-да, конечно, жду! Пропустите!

– Отлично. – И Сергей после щелчка пропал.

В бешеном темпе я застилала диван и прикидывала, не обратиться ли к охранникам по другому делу. Интересно, как они контачат с полицией? Нет, лучше помолчать. Я ведь не могу запретить Сергею говорить о себе с коллегами, с другими жильцами. А потом пойдут сплетни…

Прошло ровно столько времени, сколько шёл лифт до моего этажа. Потом громко позвонили в дверь. Я уже успела переодеться, подкраситься, найти гостю тапочки. Интересно, как ему здесь покажется? Ведь Петренко живёт в старом блочном доме, хоть и с евроремонтом. Уж не говорю про служебную площадь в Феодосии, где Дрон ютился до бегства из Крыма.

Он вошёл в квартиру торопливо, будто хотел поскорее оказаться за дверью. Озирался по сторонам, даже не скрывая этого, и одновременно широко улыбался мне.

– Во люди живут! Я даже не знал, что такое на свете бывает. Ты-то как сюда попала?

– Просто купила квартиру, вот и всё. Это совсем не сложно, если деньги есть. Конечно, дядя тут всё проверил – чтобы без обмана.

– Точно! С генералом полиции связываться – себе дороже выйдет. Тут тебя, вижу, уважают…

– Тут всех уважают – бедных нет, – небрежно ответила я. – Вешайте куртку в шкаф, проходите. Кофе я сварила. Будете просто с печеньем, или сделать бутерброды? – Я подлетела к своей верной «Senseo», подставила чашку.

– Ты мне сперва в термос налей, а то ещё долго кататься сегодня.

Дрон снял ботинки и хотел пройти в носках – по южной привычке. Я подала ему синие гостевые тапочки из шерсти и полиэстера.

– Ого, какой сервис! – простодушно восхитился мой шеф. – А я-то босиком привык.

– Меня в Сочи тоже к этому приучили. Где термос? Ого, в IKEA уже купили?

– Да, вот, – смутился Дрон. – очень нужно было. Болтаешься, болтаешься по Питеру – кушать хочется. А в кафе зайдёшь – мама родная! Цены просто убойные. Я такие суммы и в глаза не видел. Буду потихоньку хозяйством обзаводиться – с получки. Пока мне помогает Геннадий Иваныч.

– Садитесь! – Я указала на угловой диван. Дрон опустился на краешек с таким видом, будто моё ложе могло взорваться. – Всё-таки хочу вас покормить, Андрей Николаевич. Сейчас шведские фрикадельки сварю, с зеленью и пюре. Сама их не ем, а для гостей держу. Мультиварка моя в очередной раз сдохла, так что придётся вставать к плите. Но ничего, справимся. Вы ведь голодный – я вижу.

– Есть маленько, – сконфуженно признался Дрон. – Я привык по-быстрому. Пиво да пицца, ещё фаст-фуд. Гертруда, жинка Геннадия, говорит: «Вредно, помрёшь раньше времени!» А ведь вкусно очень. Колбасу ещё люблю – с кровью…

Солнце играло на лице Дрона. Его плешка блестела, как полированная. Мне всё больше нравился этот мужчина – сильный, смелый, наивный и добрый. Но нравился не как любовник. Скорее, как брат или отец. Хотелось не только накормить его, но и обстирать, заштопать дырки на его одежде.

Дрон, хоть и пытался выглядеть прилично в своей замшевой, болотного цвета куртке и слишком уж новых джинсах, всё равно производил впечатление заброшенного холостяка. Не помогал даже букет мужской туалетной воды «Стратег». Живот моего шефа откровенно нависал над ремнём, а походка стала тяжёлой. А ведь он мог ещё совсем недавно погружаться без акваланга на пятьдесят метров, и задерживать дыхание на восемь минут! Теперь же Дрон сопит даже в комнате на диване…

Поскольку в «студии» отдельной кухни нет, всё находится в одном помещении, я могла готовить и одновременно слушать Дрона. Попивая огненную чёрную жижу из фарфоровой чашечки, шеф восторженно изучал моё жилище. Удивлялся, как на такую маленькую площадь влезает всё, что нужно – даже плита и холодильник. Потом встал, вышел на лоджию, вдохнул сладкого ветра с дымком. Весна его опьянила. Я как раз резала зелень, а фрикадельки уже булькали в кастрюле. Тут же, рядом, набухало пюре с ароматом бекона.

Для тонуса я включила музцентр. Там пел праздничный хор. «Всё будет хорошо, отлично будет, победы предков нас вперёд зовут…» Сначала не обратила никакого внимания, пока не увидела враз побелевшее лицо Дрона. Он стоял в проёме дверей на лоджию, а щёточка усов мелко дрожала.

– Праздник завтра, – еле выговорил он. – Годовщина присоединения Крыма…

Я мысленно стукнула себя по голове. Да, кто-то называет это аннексией, кто-то даже аншлюсом. А Дрон сказал, как положено у нас. С таким видом, словно его резали без наркоза. Что-то надо делать, причём срочно. Руки Дрона дрожали, чего не было ещё несколько минут назад, а по щеке ползла слеза.

– Не надо, я выключу. – Мои ноги будто налились свинцом. – Здесь вам будет хорошо.

– Марьяна, ты пойми! – Дрон стиснул ладонями шею, словно сам себя хотел удушить. – Я ведь не бандеровец никакой. Раньше первым был за то, чтобы войти в Россию! Со своим украинским начальством всё время бодался. Говорил, писал только по-русски. В роду у меня все были – даже греки и крымские татары. Видишь, какой чернявый?

– Да, я заметила. Значит, вас зря обвинили в разжигании межнациональной розни? А на самом деле вы давно выступали за передачу Крыма?

– За что боролся, на то и напоролся. Другие потом тоже поймут, но поздно будет. Уж какие я лозунги малевал на заборе, ещё в девяностых! Как Никиту Хрущёва честил за этот подарок! За несколько дней до того, как шуганули меня оттуда, стакан массандровского вина поднимал по случаю победы. Только вот обронил сдуру, что негоже по живому отрывать эту землю. Они ядерное оружие сдали в обмен на гарантии безопасности. А их будто в спину ударили. Чего тогда стоит подпись России, если в любой момент от неё отказаться могут? Договориться надо было ладком, чтобы злоба не множилась. Теперь вот и Донбасс страдает, в Одессе люди сгорели. И во многих других областях неспокойно. Из худого семени добрый урожай не вырастишь. Почему Польша под шумок Львов не отжала? Да и на Закарпатье бы нашлись желающие. Воровать и грабить негоже – ни человеку, ни стране. Кто сильнее, тот умнее и добрее должен быть. Пусть ваш сосед брухливый, пусть закладывает за воротник. Но комнату у него отнимать не имеете права…

– И за это вас прогнали? – Я быстро выключила конфорку под кастрюлей, откинула фрикадельки на дуршлаг.

– Какая-то гнида донесла. Я не ожидал, не готовился. Той же ночью стёкла в окнах побили, самому намяли бока. Два ребра сломали, и с тех пор одышка началась. И плевать им, что я ходил на демонстрации в поддержку русских, хоть в милиции это не приветствовалось. А я спорил, божевельный! Говорил, что я только на службе мент, а в выходные – гражданин. Меня журили, но прощали. И я привык к вольнице. А тут – в двадцать четыре часа! В Крыму теперь гражданам выдаётся бумага от предтерроризме и предэкстремизме. Тех, кто на заметке, вызывают в прокуратуру и СК. Вручают под расписку, как мне тогда. И ещё послушай совет от специалиста. Если менты долго на вызов не едут – выстави в окно украинский флаг. Сразу прискачут сдирать.

– Давайте не будем переживать попусту! Ничем не поможем, а нервы истреплем. Мне Геннадий Иваныч всё рассказал. Вот, прошу! – Я взяла глубокую тарелку, доверху наполнила её фрикадельками, пюре, зеленью. Потом добавила менажницу – с хлебом, печеньем и прочими приятными мелочами. – И объясните, что дяде нужно. Раз из Сочи позвонил, значит, дело срочное. Да, кстати, Богдан ничего не выяснил про Елену Уланову и Олега Гальцева? Это тот самый менеджер из Приморского порта, что погиб вместе с ней. Брат мне пока не позвонил, хоть дядя и просил разобраться. А вам?

– И я ничего не знаю. – Дрон ел, но без прежнего воодушевления. – Пока, значит, работает. Дело-то запутанное, как мне думается. А если полиция замешана, то и вовсе не разберёшься. Погодим пока с этим – дядя твой о другом просил.

– Что хотел передать? – Я налила кофе и себе. Больше ничего не хотелось. Похоже, и сегодня к врачу не попаду, а ведь уже собралась.

Дрон ответил не сразу. Он закончил свою трапезу, отодвинул тарелку и долго стоял у окна. Потом достал платок и шумно высморкался.

– Говорили, что в Питере солнца нет совсем, и небо низкое. Оказывается, сбрехали. Я, когда ехал сюда, боялся. Как жить без солнца-то, после Крыма? А вот, живу…

Я решила дождаться, пока Дрон созреет для разговора, и принялась собирать посуду. Внезапно шеф вернулся за стол, вытащил пачку «Мальборо», протянул мне. Он знал, что я курю. Опять пришлось сделать над собой усилие, чтобы затянуться, как прежде.

– Утром мне Лёлька позвонила, – прежним, деловитым тоном начал Дрон. Но я видела, что пальцы его до сих пор дрожат, и огненные крошки летят в пепельницу. – Она ведь в «пожарке» работает, верно? Говорит, неделю назад вызов был в посёлок… – Дрон сверился с айфоном. – В посёлок Молодёжное.

– Да, есть такой. – Я навалилась на стол. – И что? Погиб кто-нибудь?

– Хозяин сгорел в частном доме. Жил один, пенсионер. Так при проливке и разборке завалов был обнаружен клад графа Монте-Кристо! Камешки, золотые слитки, украшения, посуда, старинные монеты. А домик-то самый обычный, не коттедж. Соседи говорят, что тот пенсионер очень скупой был. Одежду до дыр снашивал, в долг никому не давал. Кормился тем, что делал миниатюры. Потом туристам продавал в Зеленогорске. Оригинальную технику изобрёл. Прямо Левша сказочный, что блоху подковал. Использовал спичечные коробки, семечки тыквы, карандаши. Вроде как чудил дедушка от скуки. Семья, говорят, в городе жила. Он их к себе не пускал, когда приезжали. И вдруг выясняется, что божий одуванчик держал в Зеленогорске и окрестностях подпольные залы игровых автоматов. У одного из пожарных тесть в полиции служит. Он и рассказал дома, за обедом. Ведь не могли вычислить хозяина всех этих точек! Искали во дворцах, а он оказался в хижине…

– Это точно? – Я даже забыла про посуду. И отключила трубку, чтобы нам никто не помешал. – Может, просто треплются мужики?

– Да нет, крупье его опознал. Как услышал, что старичок сгорел, осмелел сразу. Говорит, чисто «крёстный отец». Всю округу за глотку держал. А соседи-то поражались – неужели на коробках и семечках столько нажил? Всё, конечно, изъяли. Наследникам вряд ли что перепадёт. Все эти ценности по закону не оформлены. Конечно, пенсионеры любят копить. Но чтобы столько!..

– Это у них идея-фикс. И не в голоде тут дело. Из любви к искусству всё собирают – разный хлам, фрукты из полдника, корки хлеба. У моей бабушки в интернате полно таких, – согласилась я. – А с чего Лёлька решила, что дяде это будет интересно?

– Не знаю. Но, как видишь, его зацепило. Хотел вас попросить, девчата… Не знаю, удобно ли. Когда на съёмную квартиру перееду, помогите мне уют навести. Мы с мужиками вещи расставим, как надо, а вы по женской части пройдитесь. Занавески там, мелочи разные. Скажете, какая посуда нужна. Скорее всего, на «Академке» и поселюсь. Дом к Интернету подключён – три в одном. Ещё телевизор и телефон городской…

– Конечно, Андрей Николаевич, мы всё сделаем! – Я не задумалась ни на секунду. – Надо у Лёльки узнать, когда она свободна. Мне давно пора с ней пересечься, обсудить наши дела. Когда вы переезжаете? Решили уже?

– Дня через три, наверное, или через четыре. Устрою пышное новоселье! Местечко, конечно, шумное. Метро, ларьки разные, магазинов тьма. Но я привык. У нас в Феодосии такие шашлычные были! Стреляли там хуже, чем на войне. Люди горячие, только что с гор спустились. Чувства юмора никакого. Так вот, ты сама про бабушку вспомнила. Всеволод Михалыч сказал, что она у тебя лежачая?

– Да. Сначала с палочкой ходила, потом – на костылях. В итоге совсем слегла. Попросилась в интернат, чтобы нас не обременять. Их там шестеро в палате. Тех, кто жилплощадь государству не сдал. Да ей больше-то и не надо. А что?

– Генерал сказал, будто Молодёжное, где дед сгорел, с тем интернатом рядом…

– Ага, в соседних посёлках. Тот, где интернат, называется Смолячково. Я всё думала, можно ли бабушке туда ехать. У неё, плюс ко всему, ещё и астма. А потом узнала, что в тех местах самый чистый снег, представляете? Во всём городе пробы брали. И когда растопили снег из Курортного района, ни крупицы грязи не нашли. Залив совсем рядом, только баба Галя его не видит. Раньше мы её к пляжу на кресле возили, но зимой сделали перерыв.

– Генерал просит тебя съездить к бабушке, причём как можно скорее. Туда ведь ежедневно пускают?

– Да, никаких проблем. – Я всё не понимала, куда он клонит. – А фишка в чём?

– А фишка в том, чтобы под благовидным предлогом там появиться. В таких заведениях обычно работают люди из соседних посёлков. Ты ведь знаешь нянек всяких, медсестёр? Кто ещё там есть? Думаю, что они слышали про старика. Люди ведь болтают про всякое такое. Не может быть, чтобы из соседнего посёлка там никто не проявился…

– Да сколько угодно! – обнадёжила я. – Сразу троих назвать могу. Кто в своих домах живёт, кто комнату снимает. Бывает, люди приезжают из дальних мест. Из Оренбурга, к примеру. Санитарка, которая у бабушки в палате убирает, как раз оттуда. Если она сегодня на сутках, очень повезёт. Я наедине у неё спрошу осторожненько. Что вас интересует? То есть дядю. Почему он вписался в это? Впрочем, моё дело – выполнять.

– Верно, Марьяна! – Дрон похлопал меня по плечу своей тяжёлой рукой. Я даже присела. – В посёлках же всё на виду, сам знаю. Как в Комарово вы сработали, так и в Молодёжном надо. Разнюхай всё, что известно по этому вопросу. Начни с санитарки. Потом, глядишь, ещё кто-то расколется. Как же не посудачить о таких событиях? – Дрон задорно мне подмигнул. – Всё, что узнаешь, доложишь. Твоё появление в интернате особой тревоги не вызовет – привыкли уже. А другим нельзя…

– Сто пудов! Значит, дядю интересует всё, что говорят про этого дедушку?

– Главное – удочку закинь насчёт блондинки в норковой шубе, – посоветовал Дрон. – Раз она засветилась в Комарово, могла и в Молодёжном появиться. Так считает генерал. И я это мнение разделяю…

Дрон курил уже пятую сигарету, а я только гоняла ладошкой дым. Так и знала – опять придётся пилить на длинную дистанцию! И на сей раз рулить самой.

– В Крыму такой случай был. Некоторые группировки связывались между собой через своего рода курьеров. Дань платили «смотрящему», который жил в Симферополе. Оплёл паутиной весь полуостров, и не только. А в прошлом году явился совсем в другом образе – под триколором… Ладно, не будем об этом. Так вот, сновали там разные кассиры. Одних и тех же людей то тут, то там видели. Мне сейчас в голову пришло – а не такая ли здесь история? Гляди – и «клофелинщики» в игре, и барыга этот с картинами, и менты из отделения. И во главе, чисто конкретно, «коза ностра». Очень оперативно рты своим людям затыкают. Стерхов не зря трясётся – меч над ним висит, на волоске. Может, конечно, дед-умелец и случайно попался, но проверить нужно. Лёля квартиру в Зеленогорске снимает? – Дрон то и дело вытирал платком лицо, шею, лысину.

Я тоже об этом подумала – не переночевать ли в Зелике, если устану? Я ещё не восстановилась после операции на Петроградке, и потому старалась не рисковать.

– Да, на проспекте Ленина, в кирпичной пятиэтажке. Всё под боком – залив, вокзал, магазины…

– Передай ей – пусть дальше работает по этой теме. Девичий интерес вполне безобиден. Вечером отзвонись. Скажи, как там всё прошло. А детали обсудим уже у меня, при переезде. Конечно, действуйте осторожно, чтобы никто стойку не сделал. Представляйтесь скучающими барышнями, которым не хватает впечатлений.

– Хорошо, Андрей Николаевич. – Я наблюдала за тем, как командир группы встаёт, берёт со стола термос с кофе и направляется в прихожую. – Думаю, что Татьяна не станет ничего от меня скрывать. Она вообще здесь не при делах. Может, соседей своих посоветует. Я ведь ей потихоньку приплачиваю, чтобы бабушке больше внимания уделяла. Как угодно, но узнаю, чем дышал этот «крёстный отец»…

– Вот и добре! – Новодран с трудом натянул куртку, обулся. – Спасибо, Марьяна, за хлеб-соль! Хорошо стряпаешь.

– Да что вы! Это же всё полуфабрикаты. Только брось – и сварится. Я готовить совсем не умею, честное слово!

– Ладно, ладно, не скромничай! – Дрон взял с вешалки свой кейс и от души пожал мне руку.

И я поняла – он тоже видит во мне дочь, сестру, подчинённую, но только не женщину. Такого в моей жизни не было ещё никогда. И поэтому на губах вдруг проступила горечь обиды…

17 марта (день). Я нагрянула к бабуле неожиданно – на неделю раньше обещанного. Она сначала испугалась – не случилось ли чего. Потом расплакалась от радости, что не забываю, покупаю гостинцы. Действительно, пришлось в Зелике, у вокзала, заскочить в «О'кей». Я специально надушилась «Naf-Naf Tioo» – с запахом розы. Ещё туда входили ноты манго, орхидеи и прочих прибамбасов. Озорной, чувственный аромат весны, юности и надежды волнами поплыл по палате, разгоняя, пусть на время, стариковский смрад.

Бабуля, обнимая меня за шею, мочила мою щёку слезами. Эти посещения всегда давались дорого. Потом приходилось долго отмокать в ванне с маслами. Но это был наш с братом крест, который в основном несла всё-таки я. Богдан, же при каждом удобном случае, переваливал свою часть на Кристину. Он считал, что женщины с такими делами справляются лучше.

В интернате меня знали, и потому разрешали загонять «Вольво» во двор, а не оставлять за забором. Я дотащила бы эти два пакета запросто. Но всё-таки спокойнее себя чувствуешь, когда машина в безопасности. Вряд ли днём её угонят, но могут помять. Так уже разочек было. Какой-то чмошник съехал с узкого шоссе и вломился мне в багажник. Охрана, на счастье, его задержала, а потом вызвала ГАИ. Никуда не делся – расплатился по ОСАГО.

– Марьяша, ты что худенькая такая? – Баба Галя заметила это, когда я, уже в палате, сняла большие тёмные очки-«авиаторы». – На лице никакого жирка, и кожа жёлтая. Не заболела? Смотри, нельзя с этим шутить…

– Да нет, бабуль, просто работы много. – Я старалась казаться беспечной, весёлой. – А приехала раньше, потому что потом могут в командировку услать.

– Опять Всеволод воду мутит?! – Бабуля чуть не села в постели, но тут же упала на подушки. – Отца твоего угробил, теперь вас с Богданом оседлал. Генерал, как же! Скольким кровушку выпил, а сам знай жиреет от этого…

– Не надо, бабуль, дядя очень даже стройный, даже худой. Сейчас заболел, сильно кашляет. А по службе в Сочи улетел. И из-за папы до сих пор мучается, я же вижу. Фиг бы мы так жили без него!

– Без него я бы у сына сейчас жила!

Бабушка опять вспомнила молодость, свою несчастную любовь. Правда, Севки тогда ещё не было на свете. В семье её любимого росла только дочка Оксана. Краем уха я слышала, что Галя Смирнова тогда-то ли вешалась, то ли топилась, но её спасли. Уже на приличном сроке ходила, собиралась замуж за Михаила Грачёва, всем родным хвасталась. И вдруг – ночной кошмар, ставший явью. У него в Сочи – законная жена Надежда…

– Бабуль, дядя папу не просил жизнь за него отдавать! И не его вина, что тебя тогда обманули. Сын за отца не отвечает – это ещё Сталин сказал!

– Всё-то она знает, и про Сталина тоже, – проворчала бабушка, хвастливо оглядывая своих соседок по палате.

Тем было завидно, потому что к ним никто пока не приехал. Да и не было ни у кого внучки модельной внешности. Только ведь и это – исключительно дядина заслуга. Иначе пришлось бы мне постоянно находиться на содержании у разных жуликов и воров, чтобы с голоду не загнуться.

– Только Всеволод от меня не откупится, сына мне не возвратит. Вся жизнь наперекосяк прошла. Им – пироги и пышки, а нам – синяки да шишки. Мишенька старше его был, а с отцом родным не прожил ни дня. А этот с серебряной ложкой во рту родился! И мать свою отринул, в Питер из Сочи сбежал. Не поступают так приличные люди, вот что! А сколько раз жениться можно? Третью проститутку взял, которая потом вдруг умерла. Я всю жизнь в суде работала, понимаю. А он, гляди-ка, теперь на Рублёвке живёт! Любит его Господь наш, хоть Всеволод на форменного чёрта похож! Как проклятье моё на всю жизнь! Ты уж, Марьяна, не давай ему на себе ездить. Загонит тебя, как лошадь, и бросит. Ему не привыкать.

– Бабуль, да никого он не бросал! Наоборот, двоих детей усыновил и вырастил. Да ещё и нас с Богданом! Другой бы давно забыл, что нашему отцу жизнью обязан. Кстати, он за брата ещё давно словечко замолвил – перед своим отцом…

– Ох, ты, милостивец, благодетель наш! – Морщинистые руки бабушки взлетели над одеялом и тут же ослабели. – Взяли Мишеньку на Литейный, на чёрную работу. Допустили до своего семейства, как бедного родственника!

– Бабуль, ну что дядя Сева должен был сделать?!

Мне давно надоели эти жалобы и ругательства, повторяющиеся каждый раз – с небольшими вариациями. Потом баба Галя всё забывала и начинала «петь Лазаря» снова. Конечно, её любимый ни в чём не был виноват. Зато его законный сын огребал по полной. И я должна была каждый раз вновь жевать эту жвачку, чтобы успокоить лежачую старушку.

А ведь подмывало вскочить, броситься вон из провонявшей мочой и хлоркой палаты. Несмотря на ежедневную уборку, проветривание и памперсы, запах пропитан мою одежды, волосы; застрял в подкорке. Потом, уже после ванны, я баллончиками лила на себя дезодоранты, духи – склянками. Надо было срочно избавиться от этого запаха – до следующего раза.

– Нос свой не задирать – вот что сделать! – закричала бабушка.

Я радовалась, что её соседки плохо слышат. Она и сама говорила слишком уж громко, напирая на «о», и потому выглядела безграмотной деревенщиной. А ведь, между прочим, окончила Московский университет. Похоже, бабушка совершенно тронулась умом и постоянно намекала, что с кончиной третьей дядиной жены не всё чисто.

– Не задирает он нос, бабуль, хватит наговаривать! Наоборот, слишком уж часто перед тобой извиняется. Прости, но отец сам решил спасать своего брата. И мы должны уважать его выбор. По-твоему, Мишенька должен был смыться, да? Пусть Севку бандюки на стройке пристрелят, а он к мамочке пойдёт чай пить? Отец не такой был, понятно?

– Ну вот, внучка, и тебя сманил, паразит! Подкупил шмотками за цацками. На это он мастак. Вон, какую кралю подклеил – чуть ли не из Кремля…

– Хорошего же ты обо мне мнения, бабуль! Но я не обижаюсь. Понимаю, как тебе здесь тошно. Но не Всеволод в этом виноват. Не мог он заставить своего отца на тебе жениться – хоть разорвись. А после гибели Михаила застрелиться хотел. Мне Юрий Даль об этом рассказывал, и Богдан тоже.

– Так что же он не застрелился? – своим фирменным судейским тоном спросила бабушка.

– Тебе бы легче стало? – Я глубоко дышала через нос, чтобы не вспылить и не вызвать этим очередную истерику. – Вместо одного трупа – два? Твой сын не воскрес бы, а чужой умер…

– Да, стало бы легче! Всё не одной горе мыкать… Я тут лежу, будто ни сына не было, ни мужа.

– А мать Всеволода в Сочи на кладбище лежит! Это лучше, по-твоему? Ладно, хватит, бабуль. Нам что, поговорить больше не о чем?

– А почему это я о единственном своём сыне вспомнить не могу?! Мишенька ведь Севку ненавидел просто – я уж знаю. Завидовал ему, и справедливо. Сам мне говорил не раз. Мы бедно жили, пока я замуж не вышла за Ружецкого Колю. Так и тогда ютились в коммуналке. А этот лодырь гужевался в Центре, в четырёх просторных комнатах. Просто понять не могу, зачем Мишка его тогда собой закрыл, от верной смерти спас? Отца уже в живых не было, бабки их – тоже. Какая муха сына куснула? Кому что доказать хотел? А обо мне, небось, не вспомнил. Своенравный был, упрямый. С виду суровый, а внутри как мальчишка. Сперва дров нарубит, а потом уже подумает – а был ли прав? С начальством ругался, с работы уходил. Справедливость так понимал. Казалось бы, стерпеть надо, промолчать. Глядишь – и зажил бы лучше. Иногда говорил, что всё вокруг надоело, хочется перемен, хоть каких. В прежние времена, признавался, революционером бы стал. Мишка мог бы – силушка в нём бурлила. Во всех ватагах делался заводилой. Много дрался с всякими «мажорами» – вроде братца своего. Вообще людьми их не считал…

В это время в палату заглянула та самая Татьяна, которую я и ждала. Она обрадовалась, поздоровалась, потом включила телевизор. Дальше принялась мыть пол, драить сантехнику. Я поймала Татьяну в санузле. Как всегда, сунула ей в кармашек фартука несколько сложенных купюр. Разумеется, делала это тайком – старухи следили за каждым нашим шагом. Выплыви эта история наружу, и Таня вылетит с работы в два счёта. А ведь она – вдова, и детей трое.

– Ой, спасибо большое, Марианна! – Татьяна легонько потрясла мою руку. – Замоталась совсем. Я же на двух работах. Сутки – здесь, да ещё в другом корпусе банщицей…

В палате орал телевизор – так, что тряслись стены. Его старались перекричать две старухи, которым не дали до конца выяснить отношения.

– Понятно, что времени мало, – посочувствовала я. – Мне вот тоже не продохнуть. Скоро в командировку посылают. Так что не знаю, когда заскочу в следующий раз. Сейчас уже бежать надо – в городе куча дел.

– А я вот приберусь, и мы вместе выйдем, – предложила Татьяна. Она засунула в ведро все свои флаконы и поддёрнула резиновые перчатки. – Сейчас шваброй пройдусь – здесь и в палате. А вы можете в холле пока посидеть. Бабушка-то ваша опять плакать будет всю ночь…

– А я думала, что она только при мне капризничает.

Надо было половчее выйти на разговор о пожаре в Молодёжном. Разговор не должен напоминать допрос. О том, что я связана с полицией, Татьяна не знала.

– Нет, она и без вас выступает. Всё ей не так и не этак. Врача всё время дёргает. Понятно, сына потеряла. Так ведь и другим людям несладко. Вон, моего мужа чиновник из Роснефти задавил. А потом сказали, что всё так и было. Ладно, что самого не обвинили. Дескать, нарочно под этот «мерс» прыгнул – от жены и детей. Или вот совсем недавно, в Молодёжке, дед сгорел заживо…

Я затаила дыхание. Мои молитвы были услышаны – не пришлось даже задавать наводящие вопросы. Теперь бы только с бабулей распрощаться и отдохнуть немного в холле. Здесь вообще жуткая атмосфера – несмотря на красоты природы и комфорт в заведении. Как будто работает вредный генератор, вызывающий усталость и тоску. Сегодня я вымоталась так, что померкли все предыдущие приключения, включая убийство Печенина. Эти мумии в постелях казались мне уже не совсем людьми. И уже в который раз подумалось: «Господи, как страшно так долго жить!»

– Где дом сгорел? – Я округлила глаза и приоткрыла рот, изо всех сил изображая испуг.

– Да там, где я комнату снимаю. Сейчас выйдем, так расскажу. А то старушки живо начальству настучат, что я не работаю, а болтаю…

Вскоре мы уже шли по залитому солнцем двору. Табло над входом во второй корпус показывало плюс пятнадцать. Персонал озабоченно сновал из двери в дверь. А старики радовались теплу, весне, приятной компании. За громадными елями и соснами сахарно сверкал Финский залив. Асфальтовые и плиточные дорожки уже просохли.

По случаю хорошей погоды проживающие оккупировали все лавочки. На одной из них, у входа во второй корпус, несколько старух горланили песни. Верховодила там бабка в синей куртке и в платке, с двумя палками. У неё было очень страшное лицо – уже похожее на череп. И совершенно мёртвые глаза…

– «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!» – кто во что горазд орали «девочки» – так их здесь называли.

Слова они забывали, мотив врали, но ненависти и злобы в них было больше, чем в солдатах сорок первого года. Правда, когда с балкона второго этажа упал кусочек плитки, певицы испуганно притихли и едва не легли на пол. Правда, вскоре они заголосили вновь. Честное слово, куда приятнее было бы послушать вороний хор.

– У меня ещё утром свет погас! Зайди, глянь! – крикнула одна из певуний парню с бородкой, усами и серьгой в ухе. Он как раз пробегал мимо – в синей робе, неся на плече стремянку.

– Свет погас – это здорово! – пропел парень, даже не обернувшись. Потом всё-таки ответил: – Некогда сейчас. Ближе к вечеру заскочу…

– Ты только не забудь – суматоха ведь сегодня, – попросила старуха. – И так ничего не вижу.

Ещё одна особь, лет за девяносто, торчала посреди двора, как огородное пугало. Меня удивила её совершенно прямая спина, да и ноги сохранились на диво. Портили картину клочья седых волос, перепаханная морщинами жёлто-зелёная физиономия и маразматический взгляд. По этой причине бабушка вышла в марте на улицу без пальто и ничего не чувствовала.

Заметила я трогательную парочку. Татьяна ещё раньше говорила, что поженились они уже в интернате. Интеллигентная дама неспешно вышагивала впереди. За ней семенил согбенный дедушка с палкой. Это были единственные люди, которые не вызывали у меня отвращение. Наверное, тут их только и спасает любовь…

– Вот что телевизор с людьми делает! – Татьяна кивнула на самодеятельный хор. – Зоенька всё поёт и поёт, многих соседей задолбала. Никого не слушает – всё только назло. Чуть что – палками машет. А потом кричит, что все её бьют.

Зоенькой звали ту страшную старуху с аспидными родинками, которая и сейчас пела, набычившись. Она словно готовилась воевать со всем белым светом.

Татьяна была в робе и в фартуке, без шапки. Плотная, приземистая, она шла рядом со мной, сверкая очками. Густые, вьющиеся волосы были стянуты в хвост на затылке. Санитарка мягко ступала в резиновых сапожках, подставляя неурочному солнышку лицо, уже покрытое лёгким загаром.

Я распахнула пуховик «Найк» навстречу слабому ветерку с залива, разбросала локоны по плечам. Ноги в кроссовках той же фирмы отскакивали от дорожек, словно были на пружинках. Теперь я даже пожалела, что не надела свою любимую кожаную куртку «Mexx» тёмно-шоколадного цвета. В ней я смотрелась особенно эффектно. Правда, к ней не шли кроссовки. А надевать за город сапожки я не хотела.

– В четыре часа пожарные приедут, на учения, – снова заговорила Татьяна. – Как раз после той истории всех заставляют тренироваться…

– Да, так что у вас там горело? – Я ухватилась за эти слова, как утопающий за соломинку.

– Избушка – иначе не скажешь, – охотно отозвалась Татьяна. Мы обошли корпус с западного торца, немного углубились в аллею и достали сигареты. – Давайте потихоньку, а то пожарник кругом шныряет. Так вот, в той избушке дедок жил, уже давно. Его родители с финнами знались. Те в гости к нему приезжали иногда. Я сама одного видела несколько раз, по фамилии Хухтасаари. Да и соседушка мой чуть не каждую неделю мотался за границу…

– Он вашим соседом был? – Я скорчила сочувственную физиономию. Но про себя радовалась, что мне опять свезло.

– Ну как сосед? Дом-то у него свой. А я – в двухэтажном, напротив. Болтали, что он и сам из финнов. Ещё до сорокового года в этом домишке обитал. Нелюдимый такой – жуть! У себя никого не принимал, кроме этих вот иностранцев. Да ещё по ночам к нему иномарки ездили, из Зелика. Я окно всё видела. Потом, от греха подальше, занавеску задернула. Заметят меня – бед не оберёшься. В посёлке болтали, что дед – подпольщик…

– Почему ночью-то? – Я закинула ногу на ногу, сбила пепел в урну.

Мы устроились на скамейке, под сосной до неба. Справа шумело Приморское шоссе. Слева уже сверкал бликами Финский залив. Лёд делался мягким, серел, таял на глазах. Какой-то дедок со скандинавскими палками разгуливал невдалеке от нас.

– Кто его знает! – пожала плечами Татьяна. – Спросили пару раз – заругался. Говорит, что дети навещают. И дела до этого никому нет. Мол, днём им некогда. Никто, конечно, не верил, но в открытую не сомневался. Мало ли о чём судачат? Доказательств-то нет никаких. Но я кое-что видела, когда поздно со смены возвращалась. Большей частью мужики приезжали – понятно…

Таня тоже потрясла сигаретой над урной. Обе мы очень боялись запалить сухую траву.

– Но были и молодые женщины. Вели себя тихо, не буянили. Рядом с покойничком старушка одна жила, тоже давно. Говорит, очень уж он соседям не нравился. Один раз она хотела в калитку заглянуть, когда опять машины приехали. Так потом зареклась – такого страху натерпелась! Девица одна её так за горло схватила каким-то приёмом мудрёным, что дыхание остановилось. Еле отдышалась. Творилось в домике что-то несусветное. То ли ругались, то дрались. А женщина, которая душила-то её, с виду ужасная. Сама в норковой шубе и в платке павлово-посадском. Они, знаете, дорого стоят – больше четырёх тысяч. Глаза, старушка говорит, у этой ведьмы светятся в темноте. Брови чёрные, а волосы из-под платка виднеются белые. Будто привидение какой, прости Господи! Уж не знаю, правда ли это…

Я вздрогнула так, что горячий пепел просыпался мне на колено, прожёг джинсы. Ещё в Сочи, в прошлом году, когда была там с «папиком», обратила внимание на контактные линзы Евгении Зубаревой. Рахмон сказал, что они очень помогают видеть в темноте. Якобы это – продукция «оборонки». Конечно, много спрашивать Татьяну тоже нельзя. Да ей уже идти пора. А то хватятся, поднимут скандал. Старикам делать нечего – только следить за всеми.

– Ну, я побежала! – Таня словно почла мои мысли. – Наговорила всякого… Вы в голову не берите. Вам там не жить. А за бабушку не беспокойтесь. Я всё сделаю, и напарницам передам.

– Будьте любезны! – Я перекинула через плечо ремень сумки, взглянула на часы.

План созрел сам собой. Я примерно представляла, где живёт Татьяна. Если не получится найти самой, позвоню Лёльке, спрошу. Других лучше не беспокоить. Кто знает, какие тут люди живут? Может, и со стариком этим были как-то связаны…

Когда я трусила мимо двери корпуса для ходячих, бабушки как раз кончали исполнять «Тонкую рябину» и запели «Хороши весной в саду цветочки». При этом они притопывали в такт ногами и стучали палками. Особенно старалась мадам в больших очках, с сальными седыми волосами до плеч. Она даже не смеялась, а коротко ржала – через каждые несколько слов; размахивала руками. А ведь рядом, за окнами, жили люди. И они вынуждены были слушать всё это каждый день.

Забравшись в свою машину, я включила мотор на прогрев. Потом ткнула пальцем в клавишу магнитолы. Без неё я вообще никуда. Есть люди, признающие только технику высочайшего класса. В противном случае они предпочитают просто слушать звук мотора. Но мне-то музыка нужна хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от прослушки. И не надо рассказывать, каково стоять в пробках без музычки. Когда едешь, душа просить чего-то бодрого и зажигательного. А если где-то застрял, лучше выбрать вещь плавную, расслабляющую.

Кстати, Богдан сразу посоветовал мне правильно установить колонки. Система может быть и так себе. Но при правильном подборе компонентов и их грамотном монтаже она будет звучать вполне достойно. И вовсе не нужно при этом врубать такие децибелы, чтобы слышно было всем жителям улицы, по которой ты едешь. Братик рекомендовал мне классного мастера. Тот превратил мою «вольвочку» в настоящую музыкальную шкатулку. В первое время деньги нашлись только на два динамика. Их установили спереди. Потом добавились и задние колонки, которые не раз спасали меня в ночной дороге.

Аккорды начисто прогоняли сон, тонизировали лучше всякого кофе. Сейчас они же вдохновляли меня на борьбу и активную работу мысли. Я порылась в «мобильной фонотеке» и выбрала Макаревича – «Спускаясь к великой реке». А когда ехала сюда, слушала Стинга и Рэда Стюарта.

Сидя за рулём, я думала о том, что тутошний персонал – поистине святые люди. Меня в старушечий интернат никаким калачом не заманили бы, честное слово. Одна моя бабуля может свести с ума, в сколько здесь таких! Всегда любила её, но теперь начала тяготиться. С каждым разом маразм крепчает – никуда не денешься.

Всё время мерещится, что её обокрали, хоть соседки и не могут слезть с кроватей. А санитарки вряд ли способны что-то взять, когда несколько пар глаз постоянно на них смотрят. Да ещё почти у всех глюки. Жалуются даже на то, чего не было. Кроме того, бабуле всё время надо гулять в коляске. Сегодня разревелась, потому что я её не вывезла. А потом будет до ночи хвастаться своими внуками и правнуками. Я достала косметичку, тщательно поправила макияж. Потом махнула охраннику, чтобы он отворил ажурные ворота. Мимо проходной из красного кирпича я выехала на шоссе, повернула направо. И направилась к Молодёжному, пристроившись за жёлтым рейсовым автобусом.

Вдруг я почувствовала, что в голове будто тикают часы. Вроде тех, из коттеджа в Рублёвке. И я стала всё делать быстрее, двигаться проворнее. Казалось, что вот-вот грохнет взрыв, и мне надо бежать. Пока ехала до Молодёжки, щёлканье заметно усилилось. От жары во рту пересохло, на зубах скрипел песок. Потом по радио передали – влажность воздуха двадцать процентов.

Через две автобусные остановки я свернула к почте и к магазину. Вышла и спросила у тётки, что торговала семечками, как проехать в сам посёлок. Тётка уставилась на меня и «вольвочку», как на летающую тарелку.

– Тоже пожар смотреть? – подмигнула она понимающе.

– Какой пожар? – скроила я рожу чайником.

– А то не знаете! Который день народ едет…

– Я из города, ничего не знаю. Меня попросили лекарство передать.

– А-а, вот оно что! Тут ведь у нас старикашечка один сгорел, вместе с хибарой своей. А оказался подпольным миллионером! Вот, езжайте по этой дороге, через лес. А там спросите, как пройти.

На всякий случай я хотела позвонить Лёльке. Пусть хоть она знает, куда я направилась – всякое может случиться. Но, оказалось, она на дежурстве. И очень занята – как раз из-за этих самых учений. Я могла бы позвонить подружке по мобиле, но решила не отвлекать её от дела. Не хватало Лёльке ещё и по службе неприятностей! И так уже человек на себе жирный крест поставил. А ей через неделю – только двадцать пять. Гулять, наверное, будем здесь, в «Гелиосе», где справляли Масленицу. А Лёльке вообще-то всё равно – до сих пор переживает из-за той вонючей истории. И мне, признаюсь, так и не удалось её растормошить.

На самом деле то, что люди принимают за любовь, не имеет к ней никакого отношения. Лёлька этого, похоже, не знала. «Не родись красивой, а родись счастливой» – это как раз про неё. Будь она внешне обыкновенной, не попадала бы в поле зрения разных кобелей. Не принимала бы их приставания за искренние чувства.

Тогда бы сразу стало ясно. А то ведь в Лёльку действительно можно влюбиться с первого взгляда. Кроме того, что красавица невероятная, так ещё и работяга. Сама по себе ценная. И плевать, что её отец владеет островом, плавает на яхте и играет в Монте-Карло. Сама-то Лёлька там никогда не бывала. Пока не сняла квартиру в Зелике, жила вместе с семьёй брата, на улице Зорге. Там Андрей Озирский ещё до эмиграции купил метраж в четыре комнаты, с огромной кухней, и оставил детям.

Конечно, отец помог бы Лёльке, так ведь она ни за что не попросит. Про все свои несчастья ничего ему не говорила, а мне ревела за шкирку. Мол, неужели для неё половинки нет на всём белом свете? Все только в койку хотят затащить. Как поступила в институт МЧС, сразу подкатываться и мальчики-мажоры, и пожилые начальники. Мне-то легко Лёльку утешать, потому что смотрю на все эти вещи здраво. Надо работать с тем, что есть, а не искать идеал. Лёлька сама неотразима, и мужика такого же хочет. Я, понятно, тоже не уродка. Но всегда согласна и на секонд-хенд, если нет ничего приличнее.

Один раз случай был – как у Антонио Бандераса. Я имела перепих с одним перцем из Махачкалы. Даже имя его не запомнила. То ли Магомет, то ли Гаджимурат. Мы познакомились на Крестовском. Кажется, в «Мёде». А на следующий вечер я его не узнала. Закрутила с ними, как с новеньким. Получилось круто. Он сперва обалдел, а потом в драку полез. Вышибалу ножом пырнул. За него диаспора просить приехала. А у перца ещё и паспорт не в порядке оказался. Он крупно попал на «бабки», а потом сбежал к себе.

А Лёлька, кроме всего прочего, до аварии занималась пожарно-спасательным спортом. Лазила по штурмовой лестнице на учебную башню, преодолевала полосу препятствий, разворачивала пожарные рукава на время. Я присутствовала на всех этих соревнованиях. Так орала, что даже сорвала голос. Лёлька, кстати, среди девчонок заняла первое место.

Она вообще привыкла везде быть главной. А вот в любви никак не могла этого добиться. Каялась, что музыкальную школу бросила, не пошла в Консерваторию. Там публика другая – больше ценит красоту и грацию. А мне кажется, что Лёлька ещё может стать певицей. Голос у неё супер – меццо-сопрано.

На дорожке, ведущей в посёлок, стояло несколько машин. Я вылезла из «вольвочки» и оставила её здесь же, потому что дальше на транспорте не пропускали. Я испугалась, что меня завернут – в паспорте нет местной регистрации. Но, к счастью, ошиблась. Народу вокруг толкалось порядочно. Многие делали селфи на фоне пепелища, огороженного красно-белой лентой.

Место происшествия стерегли два младших полицейских чина. Там же стояли штатские; наверное, из Следственного комитета. Паспорт у меня не спросили. Я и сама приложила к этому усилия – мило улыбалась и кокетничала, вгоняя ментов в краску. Им на весеннем солнышке хотелось думать о приятном, а не пререкаться с хорошенькой цыпой. В итоге я оказалась там, где хотела. Теперь нужно было действовать. Близко подходить к пепелищу я не стала – ещё выгонят. Лучше найти информатора из местных. Например, ту бабку, о которой говорила Татьяна. Узнать её имя, не вызвав подозрений, я не могла. Но знала, что живёт она в соседнем доме.

Подходящий оказался всего один. С другой стороны был забор, дальше – лес. Вроде бы, неподалёку помещался целый детский лагерь, вход в который был с Приморского шоссе. Бочком-бочком я подобралась к крыльцу голубого домика с тюлевыми занавесками на окнах. Подоконники украшали глазированные горшки со столетником и геранью. Над цветами мелькнуло перепуганное бледное лицо в морщинах.

Наверное, Таня говорила именно об этой соседке. Шум и гам под окнами на протяжении многих дней явно вогнали бедняжку в транс. Стараясь выглядеть естественно и равнодушно, я поднялась на крыльцо. Ничего противозаконного я не делала – ведь мента к старушке не приставили. Если спросят, опять скажу про лекарство. А потом можно изобразить, что ошиблась и не туда пришла.

Звонка не было, и постучала в дверь. Дом старый, но ещё весьма крепкий. Стена, обращённая к пепелищу, в копоти. Наверное, летели искры, а то и головешки. Но, судя по всему, обошлось, хоть хозяйка и натерпелась страху. Теперь надо думать, что ей сказать, как представиться. Если промахнусь, она откровенничать не станет, да ещё ментов кликнет.

И тут меня осенила идея. Во внутреннем кармане именно этой куртки я давным-давно забыла фальшивое красное удостоверение, купленное около метро. Поскольку настоящего у меня не было, годилось и это. Мы с Богданом вклеили туда мою фотку, вписали какую-то должность – для понтов. Потом я долго искала эти «корочки» и лишь сегодня обнаружила их за подкладкой.

На мой стук высунулась дама лет восьмидесяти. Она была вся седая, высохшая, очень маленького роста. Видела, похоже, неважно, потому что сильно щурилась. Очень хотела понять, кто перед ней. Я раскрыла книжечку, показала издали – чтобы уж точно сразу не облажаться. Хозяйка полезла за очками. А я тем временем заметила на трюмо, среди статуэток, её паспорт. Тут же, в высоких стеклянных вазах, стояли старомодные «метёлки». Конечно, не обошлось и без семи слонов. На стенах висели портреты военных в советской форме, а также каких-то женщин и детей.

– Устинская Наталья Павловна? – Я нахально раскрыла паспорт. Кстати, не ошиблась. В этом году Устинской исполнялось ровно восемьдесят.

– Да, это я, – тонким до противного голоском ответила хозяйка. – А вы кто, извините? Я очень плохо вижу.

«Ничего, ночью за соседом могла подсматривать! – подумала я с раздражением. – Небось, из тез психов, что всегда кладут в рот ложку, а не тапочку…»

– Я из полиции. Показала же документ. Хочу задать вам несколько вопросов.

– Я ведь всё рассказала сразу, – поджала губы Устинская. – Пусть вызывают меня к следователю, если появились вопросы.

– Вот меня и прислали для этого! Зачем вам, пожилому человеку, ездить к следователю, сидеть там в коридоре? Впрочем, как хотите. Вы можете отказаться говорить со мной. Но если к вам вдруг заявится та гражданка со светящимися глазами, в платке из Павлова Посада, спасти вас будет трудно. Это – очень опасная преступница. И она сейчас на свободе.

Устинская замерла с открытым ртом. Потом подняла руки, как будто её собирались бить. Значит, Таня говорила о ней. Нужно действовать быстро – пока никто не пришёл.

– Одна живёте? – Я уселась на скрипучий стул, взглянула в окошко. Действительно, дом соседа отсюда просматривался прекрасно. А заборчик низенький, ещё советский. Тогда люди друг друга не боялись.

– Зачем вам это? – еле слышно спросила Устинская. – Больно молодая вы, девушка. Кто вас знает?..

– Да поймите же вы, что совершено дерзкое, страшное, спланированное преступление! Ваш сосед погиб, и вы можете разделить его участь. Вы долго жили рядом, многое видели. И те, кто расправился с соседом, об этом знают. В частности, та блондинка, о которой я упомянула. Есть ли, кому вас защитить при случае? Конечно, вам решать, сгореть или нет; этой ночью или чуть позже. Насильно спасать вас никто не может. Но я хочу, чтобы вы жили.

– Одна я, давно уже одна, – сдалась Устинская. Видимо, решила, что хуже не будет. – Папу расстреляли в тридцать восьмом. Мама умерла в лагере. Было много родных, а теперь никого. Мужа похоронила пятнадцать лет назад. Детишки, двойняшки, мёртвыми родились. Племянница есть, так она только домом интересуется, моей смерти ждёт. Места тут хорошие, земля дорогая.

– Давайте не будем делать поспешных выводов. – Я достала телефон дрожащими от нетерпения руками. Нашла там фотки Зубаревой-Улановой. – Не хочу вас пугать, Наталья Павловна. Но вы должны осознать всю серьёзность своего положения. Наш народ такой. Сначала отвечать не хочет, а потом кричит, что его не защищают. Вы уж решите для себя, что вам дороже – покой сейчас или жизнь потом. Кем вы работали?

– Библиотекарем, – пропищала хозяйка. Она затравленно взглянула в передний угол, на образа, ища спасения.

А я тем временем осмотрела себя в пыльном зеркале и мысленно матюкнулась. Ну, натурально, у меня башню снесло! Хоть бы волосы догадалась подобрать, прежде чем в дом идти1 Даже эта старушка с дебильной пластмассовой улыбкой, подстриженная под горшок, не поверила, что патлатая коза с ярким макияжем не может служить в полиции. Кто спорит, дудакам везёт. Наверное, я узнаю всё, что нужно. Но в таком виде только на тусняке отрываться, а не опросы свидетелей проводить…

– Как вас зовут, простите? – шёпотом спросила Устинская. – Я уже позабыла. Возраст, знаете ли.

– Марина. – На всякий случай я несколько изменила своё имя. Бережёного Бог бережёт.

– Мариночка, но я ведь никому не говорила про эту женщину в платке! Откуда вы знаете, Господи?..

– Значит, вы не всё рассказали? – Я строго нахмурила брови. – Упустили самую важную деталь. Эти люди свидетелей не оставляют, и вы могли поплатиться. Не молчать нужно, а немедленно заявлять в полицию! Она вас чуть не задушила, а вы меня боитесь. Вот красота!

Я смотрела в мутные голубые глаза за стёклами очков. На верхней губе хозяйки мелко дрожали жёсткие усы.

– На ваше счастье, соседи дали показания. Вы ведь с ними-то делились впечатлениями от той встречи?

– Да-да, я рассказала нескольким людям. – Устинская потёрла лоб ладонью. – Уже и не вспомню, кому именно, но говорила.

«И славно, что не вспомнишь, – подумала я. – Татьяне спокойнее будет».

– А когда пожар был, я со страху вообще ничего не соображала, – честно призналась Наталья Павловна.

Судя по фотографиям, в молодости она была недурна собой. И сейчас ходила в брючках и в джемпере, а не в юбке и платке. Но вот янтарные бусы не смотрятся на тонкой дряблой шее. Тут достаточного нательного креста.

– Было всё, как в тумане. Мне постоянно чудился запах горелого человеческого мяса. А, может, и не чудился. Я хорошо помню его – с войны. Мы тогда попали под бомбёжку. Горел наш вагон. Это было ужасно! И вот, с тех пор…

– Посмотрите сюда! – Я протянула Устинской телефон с фотографиями Зубаревой. – Это она?..

– Ой, батюшки! – Старушка даже не побледнела, а позеленела. – Как есть она… Только здесь без шали. Глаза в темноте светились, как у дикой кошки. На снимке это не так заметно. Но всё равно… Ногти длинные, острые, как когти. Всю шею мне исцарапала, до крови…

Конечно, хозяйка могла и приврать для оживляжа, но это было не главное. Задание выполнено, причём быстро, качественно. И с минимальными затратами, если не считать долгой дороги. Получается, что формально покойная Евгения Зубарева, она же Елена Уланова, была знакома с «клофелинщиками», Юрой-морячком, арт-дилером Печениным и подпольным рулеточником, имени которого я не знаю. Лишь бы Устинская не словила меня на этом. Впрочем, можно уже уходить. Больше мне здесь ловить нечего. И не только можно, а даже нужно. Солнышко уже клонится к вечеру. Так что пока доеду…

– Значит, точно она? – Я взяла у Устинской свою «трубу». Ещё раз взглянула в жестокое, геометрически правильное лицо Летки-Еньки. Даже если её обрить налысо, внешность не пострадает. Не пострадала бы… Теперь-то ей уже всё равно. Может, сообщить бабушке, чтобы не боялась? Впрочем, нет, помолчу.

– Как Бог свят, она! – Устинская даже перекрестилась.

А ведь на одной из фотографий девочка Наташа, с пионерским галстуком на шее, отдавала салют. Тогда, наверное, насмехалась над верующими, раз было велено.

– Я до смерти это лицо помнить буду, – зашептала Устинская, обдавая меня запахами всевозможных лекарств и растираний. – Знаете, как в страшном сне!..

– Когда это всё случилось?

Я то и дело смотрела в окно. Мне не нравились два парня в камуфляже. Если они из полиции, то почему не в форме, без погон? Для «следаков» слишком молоды. И не делают ничего, а просто оглядываются по сторонам.

Один – рыжий, конопатый, высокий. Другой – как Илья-Муромец, только без бороды. Этакий парнишка из русской сказки – простоватый, с открытым широким лицом. Он всё время смеялся, а рыжий хмурил лоб. Может, просто зеваки? На пожарище посмотреть приехали? Не похоже. Слишком уверенно себя ведут и как будто стоят в оцеплении.

– Это было зимой, на Святки. Тут ведь много всяких отелей. Зажиточные люди гуляют. Ряженые ездили, пускали ракеты. Я только удивилась, что они к соседу завернули. Тот этих забав не любил. Всё молчком да молчком…

– Я так понимаю, что женщина была не одна. Других гостей вы не разглядели?

– Нет, что вы! Я со страху имя своё забыла, – простодушно ответила Устинская. – Упала, знаете ли, на четвереньки. Еле доползла до крыльца…

Я на глазок прикинула, что ползла она метров десять-двенадцать. Кстати, парни теперь смотрели прямо на окно Натальи Павловны. На всякий случай я отступила вглубь комнаты. Нет, лучше поскорее свалить – здоровее буду. Кстати, часики вновь затикали под черепом, и я поморщилась.

– Хорошо-хорошо, не волнуйтесь! А эту даму вы всего один раз здесь заметили?

– Да, но мне и этого хватит, – призналась Устинская. Она нервно теребила в руках концы шерстяного шарфа. Неужели ей не жарко, чёрт побери? – До сих пор больно глотать. Часто к врачу ездить приходится. А ЛОРа в Зеленогорске нет – только в Сестрорецке…

– Понятно. – Я убедилась, что больше ничего здесь не узнаю. – Получается, гости к вашему соседу приезжали только ночью?

– Вот это и странно, правда? – Устинская оживилась. – И пароль всегда говорили. Я вижу-то плохо, а слышу хорошо. Пароль такой – «палома бланка». То есть «белая голубка». Раньше песня такая была…

– Превосходно! – А я-то думала, что больше ничего не узнаю. – Всё, побежала, Наталья Павловна. Спасибо за то, что уделили мне время. Всего вам самого доброго!

– Мариночка, а вы разве протокол писать не станете? – Устинская явно поднаторела в таких делах. Вообще-то неплохо было бы получить её автограф под текстом о Зубаревой. Но у меня не было ни времени, ни желания дальше испытывать судьбу. Слишком много народу толкалось вокруг домика.

– Это был не допрос, а опрос, Наталья Павловна. Могу вас на прощание порадовать…

– Чем? – искренне удивилась Устинская.

– Эта дама сюда уже никогда не приедет.

– Так вы же сами боялись, что она мне отомстит! – всплеснула руками старушка. – Думаете, её надолго посадят? Ничего подобного. Такие всегда сухими из воды выходят.

– Я ничего не думаю. Я знаю. Но бдительность терять нельзя. Вы отметили, что женщина была не одна. А что касается моего несолидного вида… – Надо было быстрее валить, но захотелось немного позабавиться. – Между прочим, моему сыну уже восемь.

– Да неужели?! – оторопела Устинская. – Ну, тогда вы великолепно сохранились. Я бы вам чуть за двадцать дала, а то и меньше. Вот и удивилась, что совсем девочка – и вдруг следователь!

– Спасибо на добром слове. Я побежала, а вы отдохните, успокойтесь. Помните – мы на страже.

Я скатилась с крыльца кубарем, оглянулась. Наталья Павловна опять стояла у окна, смотрела мне вслед. И очень, наверное, удивилась тому факту, что я не подошла к полицейским, а направилась совершенно в другую сторону.

Что-то царапнуло меня по сердцу. Я даже сразу не поняла, почему вдруг стало холодно, словно солнце зашло за тучу. Но небо так и оставалось чистым, высоким. На нём лишь проступила предвечерняя прозелень. Огромные ели и сосны стояли, не шелохнувшись. Струи перегретого воздуха ласково гладили меня по щекам. Но в следующую секунду я всё поняла и тотчас же внутренне мобилизовалась. Всё оставалось по-прежнему. Но тех двух парней около ленты, огораживающей место пожара, уже не было.

17 марта (ранний вечер). Я от рождения обладала каким-то звериным чутьём, наитием. Это с успехом компенсировали отсутствие логики, разума. Сейчас я шла и чувствовала себя так, словно в меня из-за еловых лап целился снайпер. Говорят, финские «кукушки» активно орудовали именно в этих местах.

То ли у меня началась паранойя, то ли сердце бессознательно ощущало опасность. Но вокруг не было никого; только за деревьями и кустами слышался хохот. Молодёжь веселилась рядом с пепелищем, где страшной смертью погиб человек – какой бы он ни был. А прикончат сейчас меня – и станут так же «зажигать»…

Я быстро сообразила, что надо избавляться от главной улики – фоток Зубаревой в телефоне. Фальшивые «корочки» – фиг с ними, можно таскать для прикола. А вот портретов Летки-Еньки при мне быть не должно. Скорее всего, за мной сейчас наблюдают. Но несколько минут, наверное, ещё есть. Впрочем, я могу и ошибаться…

Я юркнула за раскидистую ель, и под ногами хрустнул валежник. Солнечный свет ослаб, из чащи потянуло холодом. Открыв сумочку, я вытащила айфон и в несколько кликов удалила фотографии Зубаревой. Ничего, потом верну – у Богдана они есть. Если, конечно, жива останусь. Вроде, кто-то шатается рядом и тоже шуршит прошлогодними листьями.

А снег-то испаряется прямо на глазах, и даже луж не остаётся. В городе давно улицы просохли… Ах, это собака бегала, оказывается. Значит, пока всё спокойно. Можно выдохнуть и идти дальше. Я автоматически сунула «корочки» в косметичку, рядом с правами. Вот, какие-то люди идут. Надо пристроиться к ним. Авось, принародно меня мочить не станут. Да и какой в этом смысл? Кто знает, что дядя с Дроном отправили меня сюда? И с какой целью? Тем более, тётка с семечками сказала, что тут вся округа пасётся…

Я шла уже не спеша, чтобы не обогнать эту компанию, и дышала полной грудью. Сердце уже не скакало галопом, и высох пот на спине. Прикрываясь рукой от солнца, бьющего в правый глаз, я размышляла над нашим делом. Сюжет с каждым часом закручивался всё кучерявее. Тут, похоже, одной нашей группой не обойтись. Придётся дяде докладывать начальству оперативную обстановку и ждать решения, чтобы не подставляться самому.

Лёлькин батя, Андрей Озирский, был гением сыска. Говорю «был», потому что теперь он занимается совершенно другими вещами. Но в течение долгого времени он холил и лелеял лучшую агентурную сеть. Лучшую если не в масштабах страны, то на Северо-Западе – точно.

Правда, дядя Сева уверял, что и за границей не было такого сплочённого, отмобилизованного «ордена меченосцев». Все агенты были лично преданы именно Озирскому, потому что после его отъезда за рубеж отказались работать. Они просто растворились в пространстве. Многие элементарно смылись за границу – в России на них накопилось слишком много компромата. И он мог пойти в ход, если агент перестанет быть нужным.

Андрей Георгиевич часто говорил, что полностью разделяет мнение французского коллеги Жана-Франсуа Видока. Тот сам вышел из криминального мира, а впоследствии долго боролся с ним. «Только преступник может побороть преступность!» – это был девиз и Озириса. Так называли Андрея и друзья, и враги. Он и сам имел судимость в юности. Правда, приговор был условный. В агентуре держал таких жутких типов, что даже слушать об их «подвигах» было очень тяжело. А вот ведь слушались Озириса, ни разу не кинули, не подставили. Служили верой и правдой…

Андрей умело пользовался противоречиями в мафиозной среде и «скармливал» одних другим. Причём всегда в итоге получал свой профит. Конечно, приходилось агентам подыгрывать, но такие вложения полностью окупались. Эти самые «авторитеты» на самом деле совершили больше, чем наилучшие оперативники. Бывшие главари не только сливали своих, но и уничтожали их собственноручно. Они знали законы своей среды, контролировали подступы к «объекту». И проникали в такие дебри, куда не было ходу людям с Литейного. Исполняли работу милиции практически задаром.

И всё кончилось в один момент, говорил генерал Грачёв со слезами на глазах. Теперь ему приходится везде гонять нас, а также другие группы. Но это лишь отчасти восполняет колоссальную потерю…

Я брела по дорожке, щурясь от солнца. И не сразу заметила, что компания разделилась. Три человека свернули к почте и магазинам. Двое курили на той же лесной дорожке. Кроме нас, тут больше никого не было. И машин осталось всего две. Неужели я так долго пробыла у Устинской? Вон, уже тени от деревьев длинные, и солнышко висит не над заливом, а над шоссе.

Сейчас сяду в машину и позвоню Дрону. Скажу, что всё нормально, а подробности при встрече. А то он там сильно волнуется. Сам позвонить не может. Я отключила связь во избежание разных неожиданностей. Несколько раз номера меняла, а всё равно звонят давние приятели, просят о встрече.

Наверное, в банде именно того и боятся. Каждого, кто побывал на Литейном, «гасят» сразу – и Зубареву, и Хайдарова. Помнят чудеса, которые творил Озирис, и боятся перевербовки. Олег Гальцев, скорее всего, заодно с Зубаревой погиб. А, может, нет? И он тоже в доле?

Приморский порт – золотое дно, мечта контрабандиста. Скажу дяде, чтобы Гальцева тоже проверили. Впрочем, генерал Грачёв и без меня догадается. Но две головы всё-таки лучше. А Печенина Старик собирался вербовать – тут уж всё ясно. Значит, заподозрили неладное и приняли меры. Просто так совпало, или знали, что я подставная? Но им-то без разницы. Всё равно убили бы – и концы в воду. Наверное, дед из Молодёжки тоже опасения у них вызывал. На «тёрки» ездили ночами, а потом окончательно решили вопрос…

Я щёлкнула пультом и открыла дверцу своего авто. Всё вокруг дышало таким покоем, что трудно было стряхнуть с себя приятную истому – как после бани. Усевшись за руль, я включила зажигание и стала искать в кармашке сидения бутылку с водой. А когда подняла голову, обомлела.

Передо мной, заблокировав дверцу, стояли два амбала в камуфляже. Солнце светило из-за их спин. Фигуры получались как будто золотые, с нимбами вокруг голов. И только пистолет в руке одного из парней был совсем не божественный. Интересно, это боевой или травмат?

– Ой, какие кайфовые пупсы! – Мой голос звучал на удивление игриво, непринуждённо. Что вам нужно, ребята? – Запах парфюма «Joop!» несколько успокоил меня. Древесные запахи в сочетании с фиалкой и геранью положительно характеризовали вкусы ребят.

Я опоздала всего на секунду, не захлопнула дверцу. И кудахтать теперь было поздно. Кругом никого. Та компания оказалась с этими в сговоре. Мои кроссовки стояли на песке рядом с берцами добрых молодцев. Теперь мне и не шевельнуться – сразу влепят пулю. Или, по крайней мере, двинут рукояткой.

Один из парней молча протянул руку, вырвал у меня сумочку. Вот ещё новости! Я-то их считала людьми, а они – обычные грабители. Но ничего, сильно не разживутся. У меня налички мало, всё на кредитках. А ПИН-коды я им не скажу. Да и не смогут они долго меня раскалывать. Всё-таки тут народ ходит. А я и закричать могу: «Караул, грабят!»

Парень с моей сумочкой из крокодиловой кожи отошёл к своей машине. Отвернувшись от солнца, я узнала его. Так и есть, тот рыжий с пепелища! С ним – курносый, кудрявый. Подстрижен коротко, но колечки всё равно заметны. Не сводя с меня пистолета, он покосился на рыжего. Нет, на гоп-стоп не похоже. Их явно не бабло волнует, а что-то другое. Рыжий надушенный персонаж торопливо просматривал фотки и мрачнел с каждой секундой.

– Есть что-нибудь? – наконец спросил курносый. Ему тоже было вломно стоять здесь с «дурой».

– Ни хрена! – Рыжий на самом деле выразился круче.

Вот теперь я похвалила себя за предусмотрительность. Значит, не кругом лопухнулась. Теперь пусть докажут, что я приходился к Устинской не из-за лекарства. Так или иначе, но с Зубаревой они меня не свяжут.

– Стёрла, наверное! – Рыжий чувак явно боролся с желанием разбить мой айфон на камень. – Ладно, в конторе разберутся. Заныкай «волын», а то вон какие-то типы идут…

Курносый, как фокусник, моментально сунул куда-то оружие, но крепко взял меня за плечо. Рыжий копался в моей сумочке, как в своей собственной. И наконец, нашёл ксиву с моим портретом.

– Ого, это уже теплее! Старушка-то не промах, всё заметила. «Липа», говорит, у девушки, а не удостоверение…

– Кто вы всё-таки, граждане? – спросила я уже совсем другим тоном. – Денег у меня мало, но уж берите. Я даже в полицию не обращусь – только дайте мне уехать.

– Ты поедешь с нами, – спокойно сказал рыжий, засовывая удостоверение в сумку и передавая всё это курносому. – А полицией нас не пугай – сама бойся. За подделку документов надолго сядешь.

«Сдала, сука старая! Жаль, что Зубарева её тогда не придушила. Вот и пожалей хрычей этих, подлюков…»

– Никуда я с вами не поеду! Вы бы свои «ксивы» предъявили, прежде чем меня кошмарить. Ну, купила в ларьке «корочки». И чо? Для прикола, понятно? Скоро первое апреля – одного сохатого разыграть хотела. За это ничего не бывает.

– Поедешь – добровольно и с песнями. – Рыжий взял меня за подбородок, заглянул в глаза. – Тут недалеко, до Зелика. Там тебе все ксивы покажут. Будешь тихо себя вести – доживёшь до первого апреля.

«От большинства людей остаётся только тире между двумя датами…» Вот она, вторая – 17 марта 2015 года. Ещё утром я валялась на диване, смотрела телик, трясла плед на лоджии. Угощала завтраком Дрона. И не подозревала, что это мой последний день. Конечно, останется сын. Но он плохо меня знает…

– Я чётко сказал? Ты «дурку» не включай – зря. – Голос рыжего звучал всё также заунывно. – В патроне – ампула с ядом. И тебя уже не спасут – даже если только поцарапает. Хочешь проверить?

– Греческая трагедия – не борьба добра и зла, – произнесла я печально. Оба парня очень удивились, переглянулись. Меньше всего они ожидали услышать от ярко накрашенной «мочалки» такие слова. – Это – борьба двух сил, каждая из которых есть и добро, и зло». Скажите, что вам от меня нужно? Может, я и так всё отдам. Про деньги уже упомянула. В чём ваша правда? Какие ко мне вопросы? Я вас не знаю. Претензий к вам не имею. А вы ко мне?..

– Куда фотку засунула? Мы точно знаем, что она была! Ты ведь бабке в доме показывала, и она подтвердила. Баба в норке и платке!

– Никакую фотку я ей не показывала. Человек пожилой, да ещё перепуганный. У них в головах кавардак. Может, кто-то другой спрашивал. Менты, например. А хозяйка время не различает, людей путает. Знала бы – не потащилась к ней с лекарством!..

– Не боись – лекарство тебе пропишут, – зловеще-ласково пообещал рыжий. И я почувствовала, что он не шутит. – Не гони. Я сам видел через окно, как ты «трубу» бабке показывала, а она кивала. Всё, коза, садись в свою «тачку», назад. И грабки сюда давай – под браслеты.

– Вот ещё! – Я дёрнула плечом, подалась назад. – Ты чо, в натуре? Спятил, что ли? Отпусти сейчас же, урод! Я тебе тоже двинуть могу – ласточкой улетишь…

– Твои угрозы, словно розы, а позы, словно туберозы! – Рыжий улыбался, но щека его дёргалась всё сильнее. – И ты эти позы примешь. Выбора у тебя всё равно нет. Кроме как из себя, тебе выйти некуда. Это я про душу твою бессмертную…

Положение становилось критическим. У этого веснушчатого юноши были глаза убийцы. Кроме того, он оказался очень исполнительным. Раз получил приказ доставить меня или убить, то так и сделает. Это могло случиться раньше – на Петроградке, за компанию с Печениным. Ерухимович подарил мне четыре дня отсрочки…

Здесь, на лесной тропинке, меня никто спасать не станет. Если позову на помощь, люди разбегутся, как тараканы. Этих амбалов двое, потом ещё трое примчатся. Куда там мирным обывателям!.. А менты, что у пепелища стоят, сто пудов, этих ещё и крышуют. Так что надо выбираться в Зелик. Там народу много, можно попытаться сбежать. Это будет побег на рывок, но другого не дано. Заедаться больше не стану, чтобы ещё троих дружков не свистнули.

– «Ладно, чёрт с вами, банкуйте!», – сказала я вяло, словами Горбатого из «Места встречи».

– Так-то оно лучше! – Рыжий откровенно радовался своей моральной победе. – Жаль губить такую красоту. Давай-ка, крошка, повернись немножко. – Этот парень явно сгубил в себе поэта. Но браслеты защёлкнул весьма профессионально, завернув мои руки за спину. Значит, опасается, а то бы сковал спереди. – Теперь сиди и не рыпайся. Я тебе всё серьёзно говорил. Вот он, – рыжий ткнул пальцем в курносого, – сядет за руль. А я поеду впереди, как эскорт. Если дрыгнешься, по меньшей мере авто своё утратишь. Ясно или повторить?

– Всё, всё, поехали! Мне некогда уже.

Я поудобнее устроилась на заднем сидении. Боялась только одного – что рыжий пристегнёт меня к дверной ручке. Тогда гаси свет. Но прокатило – мальчики тоже торопились.

– Гляди, командует, как извозчиком! – хохотнул курносый. – Девушка без комплексов, молодчина. С такой, наверное, и сговориться можно.

Пользуясь моим беспомощным положением, курносый потрепал меня по щеке, провёл большим пальцем по губам. Пощупал грудь – как коровье вымя. Я демонстративно сплюнула в окно. Потом откинулась назад, отчаянно борясь с желанием немедленно двинуть ногой ему в челюсть. Ладно, погодим немного. Всему своё время.

– Пускай сперва Батя с ней поговорит, – процедил рыжий и быстро пошёл к своему «Крайслеру». – Смотри в оба, дуся…

Мы выехали на шоссе, разминувшись с детским автобусом – рядом помещался лагерь. Того ещё не хватало, чтобы мелкие попали в разборку! Эти урки, чего доброго, в заложники их возьмут. А те трое, похоже, с ними не работали – просто шли вместе. По крайней мере, больше они не возникали. Из-за того, что машин было две, похитителям пришлось разделиться. Это тоже было мне на руку. Больше всего боялась, что меня запихнут в «Крайслер», и кто-то из них сядет рядом. Тогда точно кирдык.

Очень не понравилось другое. Парни не прятали свои лица, не надевали мне на голову мешок, не завязывали глаза. То ли были уверены в своей безнаказанности, то ли не собирались отпускать. Могла быть, конечно, и другая причина. Вокруг ходили люди, которые на маски-шоу непременно обратили бы внимание. Да и человек с завязанными глазами на заднем сидении выглядел слишком уж подозрительно.

Стараясь придавить в душе вполне объяснимую панику, я смотрела в окно, на мелькающие таблички с названиями посёлков. И прикидывала, когда именно осуществить свой план. Только бы в Зелик въехали! Лучше всего – в центр, где публики побольше. И гаишники там обязательно должны быть.

Около Ушково дорогу перегородил красный даблдекер с туристами. Рядом стоял толстяк в форме и в жёлтом жилете. Это были финны, жаждущие расслабона. И, видно, не простые, раз их сопровождала патрульная машина. Может, сейчас рвануть? Я закусила губу – на раздумья оставалась секунда. Нет, не решилась. Рядом остановка, на ней народ. А эти гамадрилы ещё стрелять начнут…

Нет, на шоссе ничего не светит. Как всегда, людей куча, а толку ноль. Они не помогут, но помешают. Мы двигались по узкому извилистому шоссе, вслед за финским автобусом. Совсем рядом сверкал залив – словно усыпанный жемчугом. Солнце светило в спину, золотился вечерний воздух. Такая прелесть кругом, а я в плену! Скорее всего, надолго или навсегда. Если проскочим Зелик, дело труба. Вот кретинка, не позвонила Лёльке, а ведь могла! Она бы всех спасателей на ноги подняла, а те – ментов. И Дрону сообщила бы обязательно. Теперь вот они, бедные, ничего не знают. А мне даже телефон не включить.

«Memento mori!» – подумала я, холодея. На трассах об этом вспоминаешь особенно часто. То тут, то там мелькают кенотафы. Чаще встречаются просто венки, но попадаются и таблички, колонки. А вот у меня ничего такого, скорее всего, не будет. Повезёт ещё, если тело найдут… Стоп, перестань, всё кончится нормально! Подохнуть всегда успеешь, а пока лучше помучиться.

Пока события развивались спокойно, но Зелик неумолимо приближался. Курносый молчал, сопел. Успел перекурить два раза. Сейчас он выглядел скорее растерянным, чем наглым. Без рыжего лидера перец сразу стушевался, и это радовало. Автомобили проносились мимо, не оставляя никакой надежды на помощь извне. Вжикнул слева белый ПАЗик маршрутки. Стыдоба, конечно, душная. Тоже мне, агент Постумия! Накрыли, как бабочку сачком. Но ведь и бабочка улететь может…

Эх, жаль кончаться таким лучезарным вечером! Лучше в темноте, в непогоду. И чтобы сразу… Опять машина ДПС, и рядом гаишник. У кого-то документы проверяет. Нет бы этих субчиков остановить! Так ведь они едут аккуратно. Скоро Лёлька сменится, вернётся в Зелик. Дрон ей позвонит, спросит обо мне. Я ведь собиралась там ночевать. Должна уже вернуться. Может, в кафе пошли бы посидеть, погуляли по Золотому пляжу.

Теперь-то всё счастье в прошлом. Завезут в какой-нибудь подвал, и затрахают там до полусмерти. Ещё пытать начнут – с них станется. Дядя предупреждал об этом сразу. Сначала я боялась, а после ошалела от своих успехов. А теперь выяснилось, что я – не настоящий сталевар. Так, балуюсь.

Мы проскочили «Президент-Отель», потом «Гелиос». Там часто бывали с «папиком», катались на квадрациклах, принимали SPA-процедуры. Ещё стреляли шариками с краской друг по другу и по тарелкам. В «Гелиосе» и Лёльке банкет заказали. Я хотела развлечь подругу. А то она всё работает, а потом ревёт в подушку. Боюсь, что ей теперь и меня оплакать придётся. Больше женщин рядом со мной нет, кроме бабули, но она уже неадекватна. Что касается невестки, она только перекрестится. А я уже и платье присмотрела, хотела напрокат взять. А у Лёльки своих полно, из Парижа. Только она не носит…

Мы въехали в Зелик, и я мысленно возблагодарила Создателя. Вот тут мы катались в «Роллс-ройсе» прошлой осенью. У «папика» был друг. Прямо скажем, очень успешный. По документам, торговал бытовой химией и удобрениями. Но Рахмон намекал, что его дружок ввозит соли в громадных количествах, и многих подростков уже угробил.

Кончил он тем, что утонул в бассейне. У него случился крутой запой – как раз в «Гелиосе». Ночью «поймал белочку», зачем-то полез в воду и захлебнулся. Он вообще-то и раньше странный был. В последнее время ходил с чёрной курицей под мышкой. Купил её за несколько тысяч баксов. Такие курицы только в Инодонезии водятся, с древних времён. Порода называется «Аям Цемани».

У них не только перья чёрные, но и всё остальное, включая кожу, мясо, внутренности. Как будто из смолы их слепили и высекли из чёрного камня. Сразу портится аппетит, и потому их не едят. Держат для выпендрёжа. У этого дядьки идея возникла – разводить таких кур у нас. Всё искал петушка для своей королевы, да не нашёл. Куда курица потом подевалась, неизвестно. А выглядела очень стрёмно…

Мимо мелькали зеленогорские улицы, щиты с рекламой всяких санаториев, домов отдыха, яхт-клубов, ночных заведений, разнообразных магазинов. Из-за отличной погоды весь городок высыпал на солнышко. Люди лениво фланировали по тротуарам, глазея по сторонам. Они лизали мороженое, пили пиво. А я, возможно, жила последние минуты. Если похитители не убьют, так со столбом поцелуемся. Тогда больница мне обеспечена, а то и инвалидность. С машиноя уже мысленно простилась – она вряд ли уцелеет.

Перед воспалёнными от напряжения глазами опять плясали радужные пятна. Солнце то вспыхивало, но скрывалось за деревьями. Куда же они меня везут? Я неплохо знала Зелик – благодаря Лёльке. Подруга как чувствовала, что пригодится. Скорее всего, вывернут на проспект Ленина, что мне и нужно. И куда потом? Здесь много и старых домов, и новых коттеджей. Могут затащить в кочегарку какого-нибудь пансионата, в гараж. Да мало ли где из человека можно при желании выпустить кишки? А там и кладбище близко, чтобы от тела избавиться…

У заправки и магазина мы свернули на улицу Красных Командиров – в своём роде уникальную. Здесь, среди буйной летом зелени, прятались разнообразные строения ушедших эпох. От деревянных дач, построенных ещё в Терийоках, до кичливого новодела девяностых. Помещалась в глубине улицы и местная поликлиника из стекла и бетона. Оттуда как раз брели пациенты – с палками и на костылях. В этом здании сосредоточилась для зеленогорская медицина – от травматологов до дантистов. Но меня больше всего интересовало аистиное гнездо на дереве, за оградой – почти как настоящее.

Эта улица тоже вливалась в главную – как раз у здания, где помещались разные солидные учреждения, включая Сбербанк. И рядом вокзал, много транспорта, народ кишмя кишит. Разумеется, и копы должны быть. Видимо, мои похитители просто срезали угол, потому что повернули к вокзалу. Ещё издалека я углядела напротив Сбера автомобиль ДПС, и решила действовать немедленно. Всё-таки здесь не лес и не пустынный берег залива. Скрываться особо некуда. Тротуары загорожены, ящички для цветов пустые. Будем надеяться, что люди не пострадают…

Всё, пора! Другого шанса не будет. Папа с мамой, помогите! Не зря же вы меня рожали. И мне на миг показалось, что через лобовое стекло на меня смотрят два лица – дрожащие в весеннем воздухе, почти прозрачные.

Извернувшись на заднем сидении, как змея, я упала на спину и ударила курносого пятками в затылок. Тот явно не ожидал от меня такой прыти и выпустил руль. Всего на секунду – но этого было достаточно. Моя «вольвочка» завертелась вокруг своей оси, распугивая других водителей и пешеходов. Оглушительно завизжали тормоза. Теперь я боялась только одного – забыть номер джипа «Крайслер», на котором ехал рыжий. Как назло, нигде не могла его записать.

– Т-ты, с-сука, так?.. – Курносый начал заикаться, чего раньше не было. Он не мог одновременно вести машину и сражаться со мной, а потому предпочёл разделить два этих действия.

Нашарив под сидением гаечный ключ, который я возила для самообороны, он вознамерился вырубить меня надолго, если не навсегда. Но бить было неудобно, и удар получился косой. Впрочем, сознание я потеряла – секунд на десять-пятнадцать. В боксе мне присудили бы поражение.

Когда я очнулась, очень расстроилась. Моя «вольвочка» летела по тому же проспекту Ленина, а за рулём был всё тот же курносый «дуся». Куда подевался рыжий на джипе, я не знала. Но ни спереди, ни сзади его не было. Зато я постоянно слышала полицейскую сирену и номер своей машины, повторяемый через «матюгальник». Далее звучали требования остановиться.

Боже, никогда в жизни я так не хотела исполнить приказ гаишников! Но именно сейчас никак не могла это сделать. Прохожие на тротуарах аж выли от восторга. А дальше начались гонки типа «Форсаж-8». Вместо губастого парня, который только и мог смотреть в рот рыжему, я столкнулась с настоящим асом. И поняла, что никакой я не Шумахер, а жалкий «чайник». Кроме того, я от души гордилась своим авто, способным выделывать подобные фортели – когда искры фонтанами летели из-под покрышек. И теперь уж совсем не хотела с ней прощаться. Но рискнуть всё же пришлось.

Мы вихрем пронеслись мимо спортивно-оздоровительной базы «Прибой», с шиком развернулись, нырнули в какую-то аллею. Потом проехали прямо по поваленному забору. Кругом стояли частные домишки. Жильцы снимали нас на телефоны с крылечек, с крыш, с деревьев. Заодно мы перепахали чей-то огород – по счастью, ещё не засаженный. Неожиданно нам под колёса ринулась пестрая дворняга. Тут же с оглушительным визгом она улетела в канаву, и я вспомнила присказку «папика» про сову и пенёк. Далее мы вломились в ещё один штакетник, потом – в узкий переулочек. Через минуту вновь оказались у вокзала.

Разворотам курносого можно было только завидовать, равно как и его живучести. Все свои чудеса он проделывал под градом ударов. Очнувшись, я снова принялась колотить его кроссовками по затылку. Теперь я очень жалела, что не надела сапожки с подковками. Скорее всего, курносый намеревался проскочить в Центральный лесопарк, но дорогу перекрыли. Кроме того, в парке могли стрелять, чего избегали на центральных улицах. Моя машина нырнула в туннель у вокзала, опять оказалась у Сбербанка, скрылась в очередном переулке. С рёвом выскочила на улицу, название которой я успела разобрать – Конная.

Наверное, весной и летом здесь было прекрасно. Цвела черёмуха, пели соловьи. А сейчас меня будто бы крутили в центрифуге – как космонавта. Заходящее солнце то и дело скрывалось в тучах пыли. Мы прыгали на «лежачих полицейских», как мячики. Я несколько раз прокусила губу и язык. У курносого аса дела обстояли не лучше. Мы чуть не свалились в канаву с маленького мостика.

Здешние просеки сплошь заросли голыми кустами. Улица Красных Командиров ломаной линией рассекала жилой массив, и потому взять нас пытались без выстрелов. Залив у Зелика подходил прямо к шоссе. Скорее всего, рыжий бандит укатил на пляж. Из какой-то машины доносилась песня «Ляписа Трубецкого» «Воины света». Это придавало происходящему весёлый антураж. Очень хотелось, обнявшись с друзьями, покачаться из стороны в сторону.

Поликлиника опять выросла перед нами, и очень быстро приближалась. У въездных ворот стояла машина «скорой». С диким скрежетом «вольвочка» въехала двумя колёсами на тротуар. С двух концов улицы, сверкая мигалками даже при ярком солнечном свете, неслись патрульные машины. Из окон поликлиники таращились зеваки. Кто-то поспешил выскочить в сквер, чтобы не пропустить самое интересное. Старуха на «ходунках» бестолково брела по переходу, жуя губами и глядя из-под руки в нашу сторону.

И тут я решила эту лавочку прикрыть – от греха подальше. Ещё минута азартных гонок – и мы кого-нибудь задавим или сами врежемся в стену. Обхватив ногами шею хрипящего экстремала, я со злости так её сжала, что у него глаза вылезли на лоб. «Вольвочка» вспрыгнула на поребрик, вломилась в кусты и встала, как вкопанная. Ещё пару сантиметров, и пришлось бы выправлять бампер.

У меня тряслась голова, а перед глазами всё плыло. Когда дверца распахнулась, и в салон сунулся гаишник, я долго хохотала. Не могла успокоиться до тех пор, пока из «скорой» не выпрыгнул врач в синей робе с красным крестом.

– Чего, рехнулись совсем?! – завопил капитан, тоже в жёлтом жилете. Своими габаритами и красными щеками он больше походил на повара. – С жиру беситесь?! Горя вам мало?.. Я таких сразу на «пятерик» сажал бы, без всяких штрафов! Вчера два лба на вокзале селфи делали, на цистерне с мазутом. Одного и притянуло к проводам – сразу насмерть. Родители из сил выбиваются, растят этих придурков, гаджеты им дарят. И вот результат! Э-Э, а почему ты в наручниках? – Он удивлённо замолк. – Садо-мазо, что ли?

– Да, только взаправду. – Волосы набились мне в рот. Я никак не могла их выплюнуть. – Меня похитили в Молодёжном…

– Да хватит болтать – похитили! – рассмеялся другой гаишник. Он напоминал молодого Боярского в роли д'Артаньяна. На его погонах сверкали три маленькие звездочки с одним просветом. – Второго вашего друга уже задержали. Сейчас ему перевязку делают в больнице. Так звезданулся, что даже навигатор слетел. А был на «мёртвой» присоске, между прочим.

– Задержали?..

Я буквально наслаждалась ощущением вновь обретённой свободы. С меня только что сняли наручники. Вокруг, как водится, собралась толпа. Подъехала ещё одна патрульная машина – между прочим, «Феррари». Наверное, собирались гоняться за нами до утра.

– А как же! Он всё рассказал, – охотно кивнул старлей. – Говорит, вы в сауну ехали. А девочка с приветом, балуется «травкой». Может нести всякую чепуху. Сам-то чувак сперва на проспекте Ленина ограждение чмокнул, потом по пляжу поехал. А ведь, вроде, трезвый. У Жемчужного ручья остановился, вышел сам. После столкновения с оградой, говорит, плохо стало, голова закружилась…

– А чего бежал-то? – удивился капитан.

– Говорит, кастет был в машине. Побоялся ответственности. Они оба в «Мангусте» работают, в здешнем ЧОПе. Носят травматику легально. Хранят, как положено, в кобуре, на теле. А у вас, барышня, что за шишка на лбу? Он вас бил?

Старлей подозрительно поглядел на курносого. У того под глазом медленно наливался бланш. Судя по всему, мы оба огребли по полной программе.

– Ещё вопрос, кто кого бил! – усмехнулся курносый, разглядывая себя в зеркальце и цокая языком. – У неё в «тачке» целый склад. Монтировка, отвёртка, электрошокер, газовый баллончик…

– А бейсбольная бита есть? – осведомился старлей. – Очень рекомендую.

– Хватит хохмить, Сергей! – осадил его капитан. – Счастье, что хоть так кончилось. Лихо ты рулишь, Водовозов! – Он вернул курносому его документы. – Фамилия у тебя подходящая. Сразу видно, что предки умели с лошадьми управляться. А этот, как его, Классен… Скоро явится?

– Да вот он идёт! – Ещё один гаишник, помоложе, кивнул в сторону поликлиники. – Повезло, что ещё не все врачи домой ушли. А то пришлось бы в Сестрорецк ехать…

– Здрасьте, Марианна! Очень рад встрече. – Рыжий по-шутовски раскланялся. – Приятно было с вами прокатиться.

Теперь, стоя среди гаишников, я чувствовала себя уверенно. Значит, это чоповцы – атас! А я думала – «братва». Теперь-то они будут под психов косить, чтобы увести разговор в сторону.

– Мне тоже, – мило улыбнулась я.

– Смотрите-ка, с каким вы эскортом, фройляйн! – Классен наклонил забинтованную башку, обвёл рукой гаишников и снова шаркнул ногой. – Как говорится, отношение к окружающим сильно зависит от того, зачем они тебя окружили. Надеюсь, вам это соседство приятно. Мне – тоже. Уверен, что и Денис не против сейчас же проехать в отдел полиции…

– В контору надо позвонить, – тихо сказал ему Водовозов. – Или хотя бы Ваньке. Мать с ума сойдёт, а у неё сердце.

– Моя сеструха подождёт, – не очень-то нежно заметил Классен. – У неё свои дети есть.

С улицы Ленина завернул полицейский «Форд»; с лихим разворотом подкатил к нам. Зеваки вокруг зашептались, показывая пальцами на нашу компанию. Похоже, клевета Классена легла им на душу. Гаишники и менты откозыряли друг друга, потом пожали руки.

– Прошу вас, Марианна Михайловна! – Старлей галантно, под локоток, подвёл меня к автомобилю. – За свой транспорт не беспокойтесь. Нам с ним немного поработать нужно. А ты, Классен, хорош через двойную сплошную разворачиваться! Мужик на переходе еле увернулся. Думаешь, если ЧОПовец, можно скакать, как кенгуру? В шашечки играть, где не положено? Понты дороже денег, верно? А ты, Водовозов, фару чужой машины об угол дома разбил. А после чудом на столб не намотался. Известно, дуракам всегда везёт. Ваше счастье, что никто не пострадал. Езжайте, «следак» давно ждёт. Пока что полицейский… И Бога молите, чтобы дело в СК не передали – по статье о похищении человека.

– Да не было никакого похищения! – взвыл Классен, нахально глядя мне в глаза. – Всё по согласию.

– Там разберутся, поехали. – Другой капитан, приехавший на «Форде», мигнул двум своим людям – в синей форме, берцах и беретах. Они крепко взяли ЧОПовцев за локти и подтолкнули к микроавтобусу.

Я ожидала, что со мной поступят точно так же, но этого не произошло. Меня посадили на заднее сидение «Форда». И вдруг к горлу подкатила дурнота. Я поняла – сейчас заблюю весь салон. И стюардессы с пакетиком нет, а потому надо срочно вылезать.

Прижав ладони к горлу, показывая пальцем на рот, я выбралась из «Форда», бросилась в кусты. Низко наклонилась, держась за ствол дерева, и лишь успела пролепетать какие-то жалкие извинения. А после меня долго, больно, мучительно рвало. На сломанные ветки куста, в канаву, прямо на кроссовки…