К сожалению, из-за легкости многие принимают падение за взлет и жестоко за это расплачиваются.

Строгачев усиленно работал весь день, даже обед ему принесли в каюту. И ужин тоже.

Само присутствие его на пароходе превращало нашу жизнь в кошмар. Сначала ожидание беседы, потом выводов, поползли слухи один другого хуже, причем никто не мог объяснить, откуда они брались.

Посещение каюты с представителем ОГПУ одних заставило замолчать, у других, наоборот, вызвало словесный понос, а кто-то даже плакал. Наблюдать это было неприятно и не всегда вызывало сочувствие: например, с Меняйловым даже обедать за одним столом никто не хотел после его объявления о разводе с вчера еще обожаемой «представительницей чуждого класса» Сонечкой.

Независимо вел себя Распутный, он словно бравировал отсутствием страха перед Строгачевым.

Вдруг изменилась до неузнаваемости Лиза. Весь звездный шик слетел. Я не могла поверить своим глазам, неужели она так испугалась Строгачева?

Но почему? Строгачев сказал мне не все и у Лизы есть камень за пазухой, о котором никто не подозревал?

Я в очередной раз попыталась поговорить с Ермоловой и снова наткнулась на глухую стену отчуждения. Лизавета словно не могла простить мне чего-то. Чего? Того, что я не обращаюсь к ней на «вы» или не величаю по имени-отчеству? Но она мне в дочери годится, знакома давно, я не раз девушке помогала. Дело не в помощи, а в том, что я не считаю необходимым менять отношения к человеку через пять минут после того, как он воспользовался чужой славой. Да, Лиза хорошо поет, лучше Павлиновой, но ведь имя-то завоевала Любовь Петровна, а Лиза всего лишь им умело воспользовалась. Вот когда она заработает все сама, я буду величать по отчеству.

Лиза предпочла уйти с палубы, только не беседовать со мной. Что ж, имеет право.

Еще одной причиной нежелания беседовать могло оказаться присутствие Васи Свистулькина. Обе костюмерши Василия почему-то не любили.

Но Васе, который просто не мог сидеть в каюте взаперти, деваться некуда. «Писарев» – пароход не прогулочный, как «Володарский», потому открытая палуба всего одна. Свистулькин, которому надеяться на морскую прогулку больше не стоило, не обращал внимания на недовольство Примы и вовсю наслаждался морским воздухом.

Но свое недовольство Примой нашел нужным мне высказать. Глядя вслед Лизе, фыркнул:

– Да чего с ней валандаться? Шалава она и есть шалава. – Тон Свистулькина не оставлял сомнений в его отношении к Лизе.

Пришлось не согласиться:

– Вы что-то уж очень строги к девушке.

Я шалавой Лизу не считала, хотя отдавала должное неприятным изменениям, которые столь стремительно произошли с нашей подопечной.

– А как же? – не сдавался парень. – То с одним, то с другим. В каюте у мужчины ночевать разве не шалавство?

– Стоп! – Это что-то новенькое. – Кто ночевал в каюте у мужчины?

– Эта ваша артистка.

– Вот эта? – я кивнула в сторону ушедшей Лизы.

– Как есть эта.

– Когда?

– Дак в ту ночь, когда меня ее хахаль в свою каюту-то не пустил. Я потому на палубе и остался. Ваш директор сказал к нему в каюту идти, а он заерепенился, мол, занято, другую поищи. Какую я поищу, когда все спят? Я и пристроился на лавочке на палубе, все одно тепло было.

– Про тепло потом, – остановила я трубача, которого вдруг прорвало. То слова не вытянешь, то сплошной поток. – Кто вас не пустил, что это за актер был?

– Дак не актер он, со светом балуется. Бездельник! Я когда дверь в каюту открыл, она там была. А потом только на рассвете ушла. Чего, своей каюты мало, что ли?

Я бросилась к Лизе:

– Так, где ты была той ночью?

– Уже говорила, что отвечать не собираюсь, – упрямо набычилась девушка.

Из-за возраста мне уже не столь легко давался бег по ступенькам трапа. Не спрашивая ее согласия, я устроилась на диване, с трудом переводя дыхание.

– Лиза, ты не Павлинова, чтобы тебе простили скрытность. К тому же я все равно знаю. Тебе нужно алиби, то, что ты была с Распутным, алиби обеспечит.

– Кто вам сказал, этот дурак деревенский?

– Этот парень шкуру твою спасает!

Лиза зло поморщилась:

– Его никто не просил.

– Лиза, ты должна сказать Строгачеву, где была в ту ночь. А Распутный подтвердит.

Несколько мгновений девушка молчала, потом мрачно усмехнулась:

– Не подтвердит.

– Это почему?

– Мы поссорились.

– Ну, не настолько же, чтобы поступать подло.

Лиза стала еще мрачней.

– Настолько.

– Хорошо, я поговорю с ним сама, – я тяжело поднялась из кресла.

– Не стоит.

Она упиралась всеми силами, не желая спасения. Почему? Я остановилась у двери, покачала головой:

– Лиза, я не понимаю, почему ты так старательно суешь голову в петлю?

А та вдруг с горечью поинтересовалась:

– А вы не думали, что со мной будет? Если не обвинят в гибели Павлиновой, то обвинят в том, что я захватила ее славу, в подделке, в подмене. А завтра и вовсе Ялта, а потом концерт…

Она не договорила, но понятно и без слов. В тот час, когда мы убедили Лизу выступить за Павлинову впервые, не зная, найдена ли сама звезда, мы подписали Лизе смертный приговор. Никто не простит девушке подмену. И приговор подписан не одной Лизе – всем нам, чьи папки в левой стопке.

А вот на это я не согласна! Я выпрямилась, даже подбородок вздернула:

– Ну, это мы еще посмотрим! Поборемся, Лиза, только не давай сожрать себя без соли.

Пока я старалась не думать о расплате за подмену Павлиновой, с Распутным разобраться бы.

Известно, чем очаровывал Григорий свои жертвы, – он актер, и не без таланта, только способности употребил не на то. С придыханием читал всякую слезливую дурь, что так нравится барышням попроще, а таким, как Лиза, – Шекспира, и серьезно.

Гришка Распутный в свое время играл в театре героев-любовников с огромным успехом. Он действительно был хорош! Брови вразлет, нахальный взгляд чуть раскосых глаз, волевой подбородок, но главное – умение очаровать, подчинить себе женщину с первого слова. Уверовав во вседозволенность, Гриша закрутил роман с Примой (тогда это еще не была Любовь Петровна), не учитывая интересов ее всемогущего покровителя. В результате Прима теперь играла в провинциальном театре и в кино не снималась совсем, а Распутный с трудом удержался в театре на важной должности рабочего сцены.

Он ходячий пример, как из-за самоуверенности можно в одночасье потерять все. Григорий едва не спился, но сумел взять себя в руки и даже стал осветителем. За Примами больше не ухаживал, предпочитая барышень попроще. Но не потому, что сник, просто Примы капризны и требуют больших трат, а зарплата у осветителя невелика. Его нынешние возможности позволяли иметь только желания.

Но Гриша не унывал и жил по принципу: жизнь – постоянный праздник, не наш, так чей-нибудь. Он прав, даже в фиге с маслом есть своя польза, было бы масло хорошего качества.

Распутный делал вид, что на сцену нисколько не хочется, что он даже презирает «всех этих актеришек», однако следил за происходящим голодными глазами.

Лиза была влюблена в Гришу давно, но ему нравилась не больше многих других. Распутный не скрывал своего отношения к девушке, хотя ухаживал не без фантазии. Она надеялась на гастрольную поездку, по моему мнению, зря. И вот что из этого вышло.

Значит, Распутный все же заманил Лизу к себе. Я не ханжа, но эта ее увлеченность мне никогда не нравилась. Однако именно аморальное по ханжеским меркам поведение девушки сейчас могло ее выручить – Григорию достаточно подтвердить, что Лиза была в его каюте, чтобы с нее были сняты все подозрения.

Распутный всегда старался держаться от актерской братии подальше, потому на «Володарском» жил в каюте третьего класса на нижней палубе. Здесь расположился также отдельно от всех.

Моему появлению он даже не удивился, впрочем, Григорий – актер, сыграть равнодушие для него не проблема. Просто отступил в сторону, сделал приглашающий жест в свою каюту:

– Прошу вас.

Я огляделась. Скромная каюта, даже без иллюминатора. «Володарский» – пароход речной, больше похожий на прогулочный, потому у него входы во все каюты (даже третьего класса) с палубы и у всех кают окна. В серьезную непогоду судно просто не выходит в рейс, но на реке штормов не бывает.

«Писарев» – пароход морской, для прогулок есть открытые и закрытая палубы, но каюты имеют не окна, а иллюминаторы, которые наглухо задраиваются в случае непогоды. А в каютах третьего класса и они есть не везде. Распутный почему-то выбрал именно такую каюту.

– Что вам предложить? Хотя у меня только чай.

– Просто воды. Гриша, вы с Лизой поссорились? – я решила не ходить вокруг да около, он умен и все равно понял, по чью душу я явилась.

– С Елизаветой Александровной? Помилуйте, как же можно с Примой ссориться? Хотя… мне терять уже нечего, разве что из осветителей в сторожа переведут? Или вместо Свистулькина на трубе дудеть?

– Перестаньте ерничать! Шутки закончились вместе с отъездом Проницалова. Лиза была у вас, но почему-то не желает в этом признаваться. Я не спрашиваю почему, это ваше с ней дело, но вы должны подтвердить, что была.

Первые фразы моей эмоциональной речи Распутный слушал, широко раскрыв глаза, но потом, поняв, что именно мне нужно, стал смотреть насмешливо.

– Я никому ничего не должен и ничего не стану подтверждать.

– Но вас видел Свистулькин.

– Ах, Вася? Но он много что видел, например, как Любовь Петровну выбросили за борт…

– Григорий, муки совести замучают вас!

Распутный снова вытаращил на меня глаза:

– К чему столько патетики, Руфина Григорьевна?

– Гриша, за что вы так с ней?

– Что вы, я к Елизавете Александровне со всем почтением…

А я вдруг поняла.

– За то, что она стала Примой и переселилась в каюту первого класса?

Мгновение он молчал, потом хмыкнул:

– Плевать на классы – зазналась. Орала на меня вчера так, словно я нарочно прожектор в сторону отвел, чтобы ее в тени оставить! А у них просто держатель не работает, стоит отпустить – свет сам в сторону ползет.

– И из-за этого вы гадите девушке, с которой вчера спали?

Он только мотнул головой – непонятно, подтверждая или отрицая.

– Я понимаю, вчера Лиза смотрела вам в лицо влюбленными глазами, а сегодня вдруг Прима. Это обидно, тем более вы ее не любите.

– Из-за одной такой я потерял сцену. Что прикажете терять из-за второй?

Теперь было ясно, почему вдруг так изменилась Лиза – услышала обвинения от Распутного. Но это же не выход…

– Если Строгачев вменит Лизе в вину отсутствие в каюте в ту ночь, я заставлю вас признаться, что она была здесь!

– Как?

Я поняла, что он прав, взывание совести поможет мало, а других способов я не знала.

Впрочем, почему не знала? По совести можно поступать только с теми, кто ее сам имеет.

– Дайте воды! Вы предлагали.

Распутный допустил одну маленькую ошибку – наливая воду из графина в стакан, он повернулся ко мне спиной. В это мгновение надушенный платочек покинул мой рукав, скользнув на пол между шкафом и кроватью.

Выпив полстакана воды, я вдруг ахнула:

– Говорите, Лиза не была у вас здесь? А это чей платочек?

Снова Распутный несколько мгновений смотрел на меня изумленно, а потом расхохотался:

– Ваш, Руфина Григорьевна! Лиза не была здесь, а вот на «Володарском» была, вы правы.

Теперь я пару мгновений смотрела на него во все глаза, чтобы расхохотаться тоже. Я же забыла, что мы уже не на «Володарском», а на «Писареве». Шантажистка, тоже мне, – бросить платочек в каюте на другом пароходе!

Плюхнулась на стул и, убирая платочек в рукав, попросила:

– Гриша, не топите вы ее, она и без того тонет.

– Не буду, – вздохнул Распутный. – Только пусть отстанет от меня. А то сначала приходит в каюту, а потом меня же в этом обвиняет.

Я горячо заверила его:

– Отстанет! Я сама прослежу.

Григорий только головой покачал:

– Послушал бы кто нас…

Лизе я действительно вскользь сказала:

– Ты ошиблась, Распутный терпеть не может Прим, после того как однажды обжегся. Ему милей простые костюмерши.

Но Елизавета уже сделала свой выбор, она фыркнула в ответ:

– Кому он нужен, ваш Распутный!

Хотелось сказать, что она дура, но я вспомнила, что сама Лиза не нужна Григорию ни в каком качестве, и промолчала.

Товарищ Строгачев напряженно работал весь день, успев поговорить с каждым оставшимся на пароходе. Кто-то задерживался надолго, кого-то выпускали сразу, кто-то, как я, хохрился, кто-то, как Меняйлов, надолго терял румянец и способность нормально говорить. Очевидно, и Строгачев беседовал с каждым по-своему, кого-то пугая, кого-то убеждая, на кого-то пробовал давить.

К каким выводам он пришел, чьи папки вместе с лицами, на них обозначенными, уедут прямо с пристани в воронках навсегда, станет ясно скоро. Утром мы прибывали в Ялту, чтобы поселиться в Доме отдыха, дать несколько концертов отдыхающим, выступить в Ливадии перед САМИМ и продолжить отдых уже самостоятельно.

Это теоретически, то есть так было бы, не случись трагедии с Павлиновой.

Теперь было понятно, что никакого выступления в Ливадии, никакого отдыха в Ялте и прочих прелестей нам не видеть. Без Павлиновой это невозможно. Наша веревочка вилась больше недели, конец близок.

Над «Писаревым» витал дух обреченности. Я вспомнила сомнения Тютелькина, а ведь он прав: мы не столкнемся со встречным судном, не налетим на невесть откуда взявшиеся скалы, не врежемся в берег и штормом тоже не будем разбиты или отнесены к турецким берегам, пароход останется на плаву, а вот те, чьи папки останутся в левой стопке в каюте товарища Строгачева, пойдут ко дну даже без бульканья.

Уже привычно не спалось. После Тарасюков я вообще забыла, что такое спать спокойно. Боюсь, не одна я.

На «Володарском» поговорила бы с Ряжской, но здесь Ангелина Осиповна жила в другой каюте, не идти же к ней посреди ночи с банкой варенья для задушевной беседы? Впрочем, она не была бы против, только вот варенья у меня не оказалось…

Немного помаявшись, я вышла на палубу. На пароходе было тихо.

С появлением сначала Проницалова, а теперь Строгачева прекратились шумные посиделки почти до утра с травлей анекдотов, взрывами смеха, песнями и, чего уж там таить, винцом. Сразу после ужина все норовили закрыться в своих норах, несмотря на духоту, так казалось безопасней. Даже бас Гваделупова не слышен.

На берегу едва различимы огни крымского побережья, внизу натужно работала паровая машина, заглушая плеск воды за бортом, где-то далеко слышен гудок встречного судна. Нет, путешествовать по реке на колесном пароходе куда романтичней, чем на этой большущей посудине по морю.

Жизнь текла по своим законам, и ей было наплевать на то, кто с кем спал той роковой ночью и кто на кого обижен.

Я бросила взгляд вдоль борта – почти у всех в каютах горел свет. Не полный, но хотя бы ночники. Не спалось не одной мне.

Только я привычно дымила, а остальные делали вид, что читают. Поговорить было не с кем, Ряжская спала, в ее окне темно, даже Василий не любовался звездами. И Лиза не пользовалась отсутствием нелюбимого трубача на палубе.

Я невольно усмехнулась: а ведь Свистулькин зря считает Лизу шалавой. Как он сказал? «То с одним, то с другим»? Глупости, Лиза влюблена в Распутного давно, об этом известно всем, ни с кем другим она быть не могла.

Пожалуй, сейчас, в качестве мести, могла бы, но тогда, когда Гриша еще ухаживал, точно нет.

Где мог Василий видеть девушку с другим?

Что-то в этой мысли насторожило, не давало покоя. Сердясь на себя, я попыталась думать о чем-то другом, но не получалось. Во-первых, о чем думать – о предстоящем выступлении, после которого непонятно, что ждет нас всех? О том, что мы окончательно запутались с подставой и с расследованием тоже? К тому же, если что-то цепляет, надо разобраться досконально.

Я решительно направилась к Свистулькину. На «Писареве» он жил, как все музыканты, в каюте, причем одноместной. На требовательный стук открыл не сразу. Жалея сонного парня, я тем не менее спросила в лоб:

– Где вы видели Лизу с кем-то, кроме Распутного?

Как и следовало ожидать, первым получила встречный вопрос:

– Чего?

Повторив свой вопрос, я впилась взглядом в лицо плохо соображавшего Свистулькина.

Он чуть помотал своей большой башкой и, сонно моргая, поведал:

– Дак эта… в Тарасюках, туды ж его!

– На сцене?

– Не, это… Вы заходите, чего в двери стоять?

Резонное замечание. В каютах на «Писареве» просторней, чем на «Володарском», хотя не так роскошно, шикарных диванов нет, но мне достаточно простого стула.

Свистулькин сначала присел на кровать напротив, но потом встал и стоял, переминаясь с ноги на ногу. С одной стороны, он был много выше меня, с другой – именно неудобство его позы давало мне преимущество.

– Где вы видели Лизу в Тарасюках?

– Ну, эта…

Понимая, что Василий сейчас завязнет в словах-паразитах, я строго приказала:

– Все по порядку. Где вы были во время концерта?

Он буквально подобрался, даже руки по швам вытянул и уже безо всяких «эта» четко ответил:

– Курил на крыльце у запасного входа.

– Вы же не курите, Вася?

– Не, курил не я, курил мой сродственник, а я присутствовал.

– Дальше.

– Потом зашумели, скрипача вашего в больницу забрали. Я сбегал посмотреть, что да как, а потом вернулся. Ну, эта…

– Без эта! Где вы видели Павлинову?

Совсем без слов-паразитов Васе все-таки не удавалось.

– Ну, она с чемоданом вышла из задней двери, а этот чемодан взял…

– Что за чемодан?

Выслушав описание и еще кое-какие объяснения, я приказала Василию одеться, никуда не выходить и держать рот закрытым.

– Вы поняли?

Свистулькин молча кивнул, строго выполняя мой наказ.

Товарищ Строгачев не спал, моему появлению удивился, но согласился проследовать в салон, куда вахтенный матрос по моей просьбе уже собрал главных участников заварухи – Суетилова, Тютелькина и Гваделупова. Лизу я из некоторых соображений звать не стала, а Васю Свистулькина привела сама.

Компания требованию собраться посреди ночи даже не удивилась, понимая, что должно что-то решиться. Тютелькин привычно нервничал, Суетилов был мрачен, как филин на суку, даже Гваделупов не напевал и не тыкал пальцем в клавиши рояля.

Строгачев вошел в салон за нами со Свистулькиным, потому все решили, что вызвал именно он, каждый наверняка мысленно прикинул, все ли собрал для ареста. Потому, когда Строгачев, оглядев присутствующих и хмыкнув, устроился в большом кресле, на меня уставились три пары удивленных глаз. Василий топтался рядом, не зная, что делать, и не решаясь спросить.

– Не буду вас томить. У меня есть сведения, которые нам помогут.

Прозвучало несколько казенно, но сейчас не до стиля.

– Василий, расскажите, как выглядел чемодан.

К трем парам добавилась четвертая, несчастный Свистулькин не понимал, как можно разговаривать с закрытым ртом.

– Вася, теперь можно говорить. Опишите чемодан.

Свистулькин довольно толково, почти не экая описал кожаного красавца с медными заклепками.

– Знакомо?

На мой вопрос Суетилов пожал плечами:

– Кто же не знает? Чемодан Любови Петровны. Она его из Парижа в прошлом году привезла.

Гваделупов хохотнул:

– Что, все-таки уперли?

Несчастный Суетилов

Я попросила Василия описать молодого человека. Теперь все легко угадали Бельведерского – последнего любовника Павлиновой, который был красив, как молодой греческий бог, и туп, как бревно.

– Бельведерский. Но он остался в Москве, я его не взял, – сообщил Суетилов. Альфред Никодимович был хорошим директором, умеющим оградить личную жизнь подопечных от неприятностей. Любовник Примы на гастролях, в то время как муж остался дома, – неприятность еще какая.

– Василий, где вы видели этого красавца?

– Дак… в Тарасюках. Он чемодан взял и приказал нам с Панасюком привязать к пролетке, только крепко, чтобы не дай бог…

– Какой пролетке?! – взвыл Тютелькин. – В Тарасюках нет ни Бельведерского, ни пролеток!

– Дак пролетка-то панасюковская, из Касилова…

Строгачеву надоели мои детективные выверты, и он попросил:

– Руфина Григорьевна, вы не могли бы рассказать все сами?

Пока я рассказывала, Гваделупов время от времени издавал странные звуки, Тютелькин привычно хватался за голову и порывался побегать по салону, но тут же садился на место, а Строгачев пристально наблюдал, но не за мной, а за Свистулькиным. Правильно делал, так легче понять, не сговорились ли мы с Васей.

А суть была в следующем.

Свистулькин не видел большую часть концерта, потому что, выскочив по малой нужде, обнаружил возле запасного выхода пролетку своего «сродственника» Панасюка. Вообще-то, Панасюк жил и трудился в соседнем Касилове и в Тарасюках бывал крайне редко. Возможность поболтать с родственником привлекала Васю больше, чем созерцание сцен из спектаклей столичного театра, и он остался на крыльце.

Когда в Клубе поднялся какой-то шум, Свистулькин сбегал разузнать, в чем дело. Немного погодя шум стих, а на крыльце появилась Павлинова со своим знаменитым чемоданом. Из пролетки выскочил прятавшийся в ее тени Бельведерский, помог Приме устроиться, и они отбыли, не попрощавшись с Тарасюками и труппой тоже.

– Куда?! – возопил измученный неизвестностью Суетилов.

– В Касилов. Там железнодорожная станция и останавливаются поезда. Всего на минуту, но останавливаются.

– Глупости! – возмутился Тютелькин. – Чтобы Любовь Петровна сбежала с этим хлыщом?

– Меняйлов рассказал мне, что Любовь Петровна отправляла из Загогуйска телеграмму Бельведерскому, мол, завтра будем в Тарасюках. И отправляла в город с названием на «К». Я решила, что Меняйлов ошибся, телеграмма была в Москву Вадиму Сергеевичу, но теперь понимаю, что он прав. Это можно проверить?

– Оставайтесь здесь, – приказал Строгачев и исчез за дверью.

На некоторое время повисла тишина, были слышны только работа судовых машин и сопение Тютелькина.

Жалобный скрип дивана под массивным телом Гваделупова показался почти грохотом. Он сам, смутившись от произведенного шума, замер, но потом встал и принялся вышагивать. К тому, что мечется Тютелькин, все привыкли, он низенький, толстенький, но большой Гваделупов – это слишком.

Первым не выдержал Суетилов:

– Николай, сядь!

Тот послушно сел, помотал большой головой:

– Как могла Любовь Петровна сбежать с этим красивым дураком?

– С такими и бегут. Женщины нередко любят красивых глупцов. – Я сочла объяснение достаточным, но Гваделупов возразил:

– Да я не о Бельведерском! Как она могла забыть о выступлениях, о труппе, о том, что через два дня на дачу к САМОМУ?! Что с ней будет, если там не выступит?

Суетилов застонал, словно от зубной боли:

– Ко-о-ля-а… Я даже думать боюсь о том, что со всеми нами будет!

Снова повисло тяжелое молчание, только Свистулькин переводил глаза с Гваделупова на меня и обратно, словно кошка в ходиках. Его напряженное внимание навело меня на мысль, что этот подарок судьбы рассказал не все.

– Вася, вы что-то еще хотите сказать?

– Ага.

Четыре пары глаз впились в лицо Свистулькина в немом ожидании.

– Так это не она… – Вася кивнул в сторону выхода из салона, что, видимо, означало намек на Лизу, – была?

– Не она. Павлинова. Что еще?

– Не, все…

Мы ждали Строгачева долго, успели по очереди сходить в туалет, немного подремать, за окнами уже начало светать, когда в коридоре раздались наконец его чеканные шаги. Невольно все подобрались. Один Василий мирно дремал, свернувшись калачиком на диване. Но это к лучшему, чем больше Свистулькин спит, тем меньше от него вреда.

Строгачев сел на прежнее место, устало растер лицо и сообщил:

– Все, что вы сказали, подтвердилось.

За время отсутствия Строгачев успел связаться с Касиловым, где поднятый с постели Панасюк подтвердил, что ездил в Тарасюки, привез оттуда «фифу с ентим», помог им сесть в поезд, за что получил хорошие чаевые, которые готов отдать на пользу местного Общества развития судомоделирования во главе с его зятем. Бельведерский два дня жил в местной привокзальной гостинице и даже под своим именем. Кассир сообщил, что двое неместных покупали билеты на ближайший поезд до Симферополя, а проводник вагона – что они туда и доехали. У всех фигурировал знаменитый чемодан, мускулистый красавец и женщина в платке и темных очках. Даже телеграмму из Загогуйска в Касилов подтвердили.

Закончив рассказ, Строгачев снова растер лицо и вдруг усмехнулся:

– Ладно, нашлась ваша Павлинова. Но что теперь делать?

– Как что? – изумился Тютелькин. – Искать Любовь Петровну в Симферополе! Нам же через два дня выступать перед САМИМ.

– Не через два дня, а уже сегодня.

– Почему? – даже отрепетировав, мы не сумели бы произнести вопрос так слаженно. Вот что делает ситуация.

Строгачев показал радиограмму:

– Пришла только что. САМ желает слышать Павлинову сегодня в пять.

– А он не может подождать? – растерянно поинтересовался Тютелькин.

Строгачев не ответил, только посмотрел на него как на сумасшедшего. Суетилов был более практичен:

– Какие сцены из спектаклей нужны?

– Никаких сцен, только Любовь Петровна, даже без оркестра, с несколькими музыкантами.

Слово «музыкантами» разбудило Василия, тот встрепенулся:

– А?

– Спи, Вася, ты свое дело сделал, – успокоила я парня. – От Симферополя до Ялты не так далеко, можно попытаться разыскать Любовь Петровну и привезти ее. Не самоубийца же она.

– Я уже распорядился. Но ищут не Павлинову, чтобы не поднимать панику, а этого вашего Бельведерского.

Пришлось согласиться, что это весьма разумное решение. Только бы успели…

Перед тем как разойтись, Тютелькин все же поинтересовался у Строгачева:

– Что с нами будет?

Тот честно признался:

– Не знаю. Накажут всех, и меня тоже. Заменить Павлинову – это вам не статистку поменять.

– А если ничего не рассказывать? И Любови Петровне посоветовать молчать?

Строгачев только плечами пожал на такое мое предложение. Для этого Павлинову нужно было сначала найти и привезти в Ялту.

До решения нашей судьбы оставалось не больше десяти часов…